Глава 7 Трагедия Летнего Замка

      Ночь была неподходящей.       Сам воздух казался… неестественный.       Летний замок, место тепла и праздника, теперь был окутан зловещей тишиной, как будто сам мир сделал глубокий вдох и отказался выдыхать. Каменные стены замка, когда-то успокаивавшие своими крепкими объятиями, теперь возвышались подобно молчаливым стражам, их тени удлинялись и искажались в мерцающем свете факелов. Огромные башни, обычно гордо возвышавшиеся на фоне неба, казались меньше под тяжестью невидимой силы, давившей на них.       Удушающая влажность висела в воздухе, густая и неподатливая, покрывая кожу невидимыми оковами. Обычная ночная прохлада Штормовых земель исчезла, сменившись жарой, которой не должно было быть, теплом, которое не принадлежало тьме. Даже ветер, который так часто завывал в горах, утих, оставив после себя лишь жуткую пустоту.       Ничто не двигалось.       Лошади в королевских конюшнях, животные, приученные ничего не бояться, беспокойно переминались с ноги на ногу в своих стойлах, их уши подергивались, ноздри раздувались, словно они чуяли невидимого хищника. Гончие, всегда преданные и свирепые, отказывались садиться на место, скуля и мечась на концах своих цепей. Птицы, гнездившиеся в высоких башнях замка, умолкли несколько часов назад, их обычное пение сменилось зловещей тишиной.       Казалось, что сам мир знал об этом.       Далеко внизу, в нижних залах замка, слуги переговаривались вполголоса, их взгляды устремлялись к высоким окнам, где висела луна, скрытая за густыми облаками. Они не говорили об этом — не вслух, — но чувствовали это.       Что-то надвигалось.       То, что не смогли бы остановить руки смертного.       Над ними, в самом сердце замка, король Эйгон V Таргариен готовился к ритуалу, который определит все их судьбы.       Вдали от напряжения нижних залов, скрытый за толстыми каменными стенами своей комнаты, Дункан Таргариен сидел в круге света свечей, баюкая на руках своего сына.       Дженни из Старых Камней лежала рядом с ним, положив голову ему на плечо и слегка обхватив пальцами его свободную руку. Ее тело было усталым, а разум отяжелевшим от усталости, но ее глаза — ее глубокие, понимающие глаза — по-прежнему были широко открыты, наблюдая за крошечным младенцем, прижавшимся к груди Дункана.       Эймон пошевелился, его серебристые волосы заблестели в тусклом свете пламени, фиалковые глаза были полуприкрыты, но насторожены, как будто он тоже чувствовал витавшую в воздухе тревогу.       Дункан провел мозолистым большим пальцем по маленьким пальчикам ребенка, удивляясь тому, как что-то такое крошечное, такое хрупкое может ощущаться таким совершенным.       Долгое время не было слышно ни слова.       В этом не было необходимости.       Дженни слегка пошевелилась, ее пальцы медленно описывали круги по тыльной стороне ладони Дункана. — Здесь слишком тихо. — пробормотала она.       Дункан выдохнул, и тяжесть беспокойства легла ему на плечи. — Да, — признал он. — Так и есть.       Дженни крепче сжала его руку. — Тебе не кажется, что это… неправильно?       Дункан заколебался.       Затем тихо произнес: — Да.       Пламя в камине замерцало, на мгновение потускнев. Тени вдоль стен вытягивались и колебались, неестественно искажаясь, прежде чем снова успокоиться.       Дженни закрыла глаза, прижавшись губами к мягким волосам Эймона. — Я не хочу думать о завтрашнем дне. — прошептала она. — Не сегодня. Не здесь.       Дункан поцеловал ее в макушку, вдыхая слабый аромат полевых цветов, вплетенных в ее кудри. — Тогда мы не будем этого делать.       И на этот мимолетный миг, в стенах их спальни, в тепле их тихой любви, мир перестал существовать.       Это были только они.       Муж. Жена. Сын.       Семья, последняя ночь, которую они провели вместе.       Но снаружи, за пределами этого хрупкого пузыря мира, Летний замок продолжал разрушаться.       Факелы, стоящие вдоль коридоров, беспорядочно мерцали, их пламя разбрасывало тлеющие угли, словно потревоженные невидимыми руками. В воздухе пахло чем-то едким, чем-то горящим, хотя огонь еще не был разведен.       Глубоко в сердце замка, в зале, где должен был проходить ритуал, сам воздух гудел от чего-то неестественного. Свитки, лежавшие на каменном столе, шелестели, хотя ветра не было. Жаровня, которой вскоре предстояло наполниться драконьей костью и диким огнем, зашипела, по краям ее заклубились завитки зеленого тумана.       Король Эйгон стоял над ним, его руки были неподвижны, выражение лица непроницаемо.       Завтра наступит новый рассвет.       Или конец им всем.       И где-то в темноте замка за ними наблюдало нечто невидимое.       Ожидание.       Голод.       Ночь тянулась долго, минуты тянулись с мучительной медлительностью, но все равно ускользали сквозь невидимые пальцы. Мир затаил дыхание. Залы Летнего замка стояли нетронутыми, его башни были высокими, стены — нерушимыми.       Но что-то приближалось.       Шепот в воздухе. Дрожь в камне.       Казалось, сама ночь оплакивала то, что вот-вот должно было произойти.       И когда Дункан и Дженни погрузились в беспокойный сон, а их сын свернулся калачиком между ними, затеплились последние угольки их счастья.       К рассвету Летний замок должен был сгореть.       Эйгон Пятый       В зале было душно.       Жар приникал к коже Эйгона, словно змея, с каждым вздохом обвиваясь все плотнее. Комната под Летним замком была подготовлена к этой ночи — изолирована от остального замка, ее стены украшали иероглифы, более древние, чем сам Вестерос. Странные символы, нарисованные смесью пепла из драконьей кости и алхимических составов, вились по каменному полу, образуя спираль забытой силы.       Эйгон стоял в самом центре ритуала, его тень мерцала на сырых стенах. Его пальцы дрожали, когда он держал перед собой старый пергамент, а усталые глаза в последний раз просматривали валирийские письмена.       Он посвятил этому моменту годы.       Целая жизнь была посвящена поискам, следованию за шепотами колдунов и забытым знаниям, погребенным в руинах Валирии. Мейстеры называли его глупцом. Даже его семья, те, кто любил его больше всего, стали опасаться его одержимости.       Но они не понимали.       Он должен был это сделать.       Ради дома Таргариенов. Ради своих сыновей. Ради будущего.       Он глубоко вздохнул и посмотрел на людей, стоявших вокруг него. Его алхимики — избранные из числа величайших умов Вестероса — опустились на колени рядом с иероглифами, их руки дрожали, когда они помещали остатки дикого огня в выгравированные углубления. Их лица были мокрыми от пота, одежды уже промокли от неестественной жары.       Эйгон повернулся к ним, его голос звучал ровно, несмотря на бушевавшую внутри него бурю.       — Джурнегон кесир. (Начинайте прямо сейчас.)       Алхимики двигались быстро, ударяя кремнем по стали. Искры взметнулись, затем погасли, и в одно мгновение первый из иероглифов ожил.       Дикий огонь вспыхнул болезненно-зеленым пламенем, заскользив по желобкам камня, как живое существо. Символы запульсировали, излучая зловещее сияние. Воздух затрещал с невиданной силой, как будто сам мир обратил внимание на происходящее.       Эйгон глубоко вздохнул и шагнул вперед, подняв руки над огнем. Его темно-красный плащ волочился по камню, поглощая поднимающийся жар.       Он возвысил голос, произнося древние слова на языке, на котором не говорили в Вестеросе со времен гибели Валирии.       — Ритсас иарза мазвердагон, хен залдризес мазвердагон!       (Да здравствует возрожденное пламя, да здравствуют возрожденные драконы!)       Огонь зашипел в ответ, поднимаясь все выше. Тени на стенах неестественно вытянулись, мерцая и извиваясь, словно перешептываясь между собой.       — Турндор, ки вестрагон, ки и сагон, и Валирия, и аногар!       (И я приказываю тебе, стань такой, какой когда-то была Валирия!)       Пламя заколебалось.       Алхимики бросали друг на друга тревожные взгляды, но не осмеливались перебивать.       Сердце Эйгона бешено заколотилось, когда он подошел ближе к жаровне в центре комнаты. В ней хранился ключ ко всему — драконьи яйца, темные и древние, пульсирующие дремлющей силой. Они передавались из поколения в поколение, их скорлупа была холодной и неподатливой.       Он протянул к ним руки, так что его пальцы зависли прямо над поверхностью. Жар под его ладонями становился невыносимым, но он не отдернул их.       — Кесир зухон ивестрагон, это дриже залдризессе!       (Вот их пробуждение, возвращение драконов!)       На один-единственный захватывающий дух миг все замерло.       Зал, казалось, затаил дыхание. Огонь в камине потускнел. Мир замер в ожидании.       Затем…       Эйгон почувствовал это.       Пульсация под кончиками пальцев.       Мерцание чего-то огромного и непостижимого, шевелящегося под поверхностью яиц. Первобытная сила, нечто, сокрытое глубоко в недрах мира.       Он сделал это.       Он добрался до них.       Его губы приоткрылись, с них вырвался торжествующий вздох, а глаза расширились — это сработало.       Затем — огонь переместился.       Он двинулся.       Не естественным образом, не так, как подобает пламени. Оно не мерцало и не колебалось.       Оно извивалось.       Тошнотворный крен пронесся по воздуху, как будто сам огонь только что пробудился от какого-то древнего сна. Свечение глифов изменилось — там, где раньше они горели ровным зеленым светом, теперь они беспорядочно вспыхивали, пульсируя чем-то нестабильным.       Сердце Эйгона замерло.       Нет.       Нет, нет, этого не должно было случиться.       Внезапно дикий огонь взревел, взметнулся выше потолка, лизнул стены, закручиваясь в живой огненный вихрь. Алхимики попятились, их крики пронзали густой влажный воздух.       Огонь разгорался все сильнее.       Слишком быстро. Слишком яростно. Слишком неестественно.       Эйгон пошатнулся, его взгляд был прикован к корчащемуся аду. Дыхание превратилось в пар, а жар стал невыносимым, давя на него, словно невидимая сила.       Драконьи яйца под его ладонями задрожали, словно застигнутые бурей.       Мгновение спустя они треснули.       Комнату наполнил ужасающий звук — визг, рев, вой, непохожий ни на что человеческое. Это был не крик новорожденного дракона. Это было нечто более древнее.       Что-то пошло не так.       Огонь не откликнулся на его зов.       Он никогда не мог им управлять.       Он был живым.       И он был голоден.       Дикий огонь воспламенил сам воздух, превратив все вокруг в пылающую бурю ревущего зеленого пламени. Символы, которые, как предполагалось, должны были сдерживать огонь, разлетелись на части, их символы превратились в нечитаемый хаос. Комната превратилась в горнило, смертельную ловушку.       Алхимики даже не успели вскрикнуть.       Огонь поглотил их целиком, на мгновение превратив в силуэты, прежде чем они превратились в пепел в адском пламени.       Эйгон упал на колени, задыхаясь, его пальцы вцепились в камень, когда жар пронзил его плоть.       Он потерпел неудачу.       Не было бы никаких драконов.       Только смерть.       Пламя устремилось вперед, окутывая его, как объятия любовника, шепча на языке, более древнем, чем его собственный.       Эйгон не сопротивлялся.       Его мечты горели.       Его жена была где-то наверху. Его дети, его внук.       Его наследие.       Все это было потеряно.       Он судорожно выдохнул и закрыл глаза.       И в этот момент Эйегон V, король-сновидец, перестал существовать.       Огонь больше не нуждался в нем.       Он уже забрал все.       Первый взрыв прогремел по Летнему Замку с силой бушующей бури.       Только что замок гордо возвышался под лунным небом, его высокие стены и башни отбрасывали длинные тени на внутренний двор. В следующее мгновение изнутри вырвалось пламя, чудовищная волна зеленого огня вырвалась наружу, словно дракон расправил крылья.       Ночь больше не была тихой.       Оглушительный грохот нарушил тишину, сотрясая само основание замка. Взрыв вызвал мощную ударную волну, которая взметнула в воздух угли и осколки камня, словно смертоносные снаряды. Стены треснули. Окна разлетелись вдребезги. Потолки застонали под напором адского пламени, хлынувшего в коридоры.       А затем начались крики.       Сначала это был одиночный голос, высокий, пронзительный вопль кого-то, кого охватило первое дыхание лесного пожара. Затем еще один. Затем еще дюжина. Залы Летнего замка, когда-то наполненные смехом, превратились в хор агонии.       Огонь был живым.       Он не распространялся — он охотился.       Он извивался и неестественно вздымался, взбираясь по стенам и скользя по коридорам, как ненасытная змея. Там, где он касался, камень превращался в расплавленные руины, деревянные балки превращались в высокие столбы пламени, а плоть в одно мгновение отделялась от костей.       Слуги, рыцари, придворные — те, кто мечтал о завтрашнем дне, — теперь спасались бегством. Но спасения не было.       Выходы исчезли, поглощенные ревущим адом.       Дункан — Последние мгновения       Первое, что почувствовал Дункан, был жар.       Медленное, расползающееся тепло, которое прижималось к его коже, становясь все горячее с каждой секундой. Затем его поразил запах — густой дым, удушающий, извивающийся в легких, как змея.       Он задохнулся, просыпаясь.       Дженни рядом с ним зашевелилась, сильно закашлялась, инстинктивно обхватив руками маленькое тельце Эймона. Малыш захныкал, но не заплакал — его крошечное тельце дрожало в объятиях матери, а мир вокруг них трещал и стонал под тяжестью гнева огня.       И тут они увидели это.       Дверь в их комнату была объята пламенем.       Дункан вскочил, сердце его бешено колотилось. Огонь уже перекинулся за порог, жадно облизывая стены и потолок. Дым клубился густыми удушливыми клубами, превращая воздух в дымящуюся завесу.       — Дункан! — Дженни задыхалась, в ее голосе слышалась паника. — Мы должны бежать — сейчас же!       Дункан не колебался. Он схватил ближайшую ткань — тяжелый шерстяной плащ — и накинул его на Дженни и Эймона, защищая их так хорошо, как только мог. Затем, собрав всю силу своего тела, он пинком распахнул горящую дверь.       Волна обжигающего жара ворвалась в комнату, едва не сбив его с ног. Коридор за ней был уже наполовину разрушен, гобелены, на которых когда-то были гербы Дома Таргариенов, теперь превратились в пепел.       Но путь вперед все еще был открыт.       — Нам нужно выбираться отсюда! — Крикнул Дункан, хватая жену за руку, и они поспешили в пекло.       Коридоры Летнего замка превратились в огненный лабиринт.       Некогда величественные коридоры, украшенные золотыми люстрами и колоннами, украшенными резьбой в виде драконов, теперь превратились в почерневшие руины, рушащиеся под тяжестью бушующего ада.       Дункан шел впереди, прикрывая жену и сына, когда на них обрушились горящие балки.       Затем — голос.       Крик — хриплый, отчаянный.       — Помогите, пожалуйста!       Дункан резко обернулся, его сердце бешено колотилось в груди.       Сквозь клубящийся дым и пламя он увидел их.       Королева Бета.       Его мать.       Она стояла в конце коридора, ее некогда царственная фигура была облачена в перепачканную сажей мантию. Ее черные волосы были растрепаны, в них виднелись пепельные пряди, ее обычно сильная, властная внешность превратилась в отчаяние.       Рядом с ней две ее служанки прижались друг к другу, на их лицах был написан ужас.       — Дункан! — Бета ахнула, потянувшись к нему. — Мы должны…       Огонь вспыхнул первым.       Чудовищная волна зеленого пламени хлынула по коридору, неестественно извиваясь, как живой зверь.       Времени на раздумья не было.       Времени спасти ее не было.       Их поглотил дикий огонь.       Крик Беты потонул в оглушительном реве пламени.       Дункан бросился вперед, но слишком поздно.       Огонь поглотил их всех.       Там, где только что стояла его мать, не осталось ничего, кроме почерневшего пепла.       Дункан отшатнулся, у него перехватило дыхание, он не мог осознать, что только что произошло.       Его мать исчезла.       Именно так.       Дженни потянулась к нему, ее глаза были широко раскрыты от горя, руки дрожали.       — Дункан… — прошептала она, ее голос был едва слышен из-за рева огня.       Но Дункан не мог пошевелиться.       Он застыл, глядя на то место, где исчезла его мать.       Принц. Сын. Воин. И все же— он был бессилен.       Эймон тихо всхлипнул, его крошечные ручки вцепились в плащ Дженни.       Это было то, что сломило его.       Дункан стиснул зубы, его горе сменилось грубой решимостью. Он снова повернулся к Дженни, глаза его горели — не только от огня, но и от глубокой, раздирающей душу ярости.       — Мы продолжаем двигаться. — сказал он хриплым, непреклонным голосом. — Мы не останавливаемся.       Дженни кивнула, слезы текли по ее покрытым сажей щекам.       И они побежали.       Они достигли Большого зала.       И остановились.       У Дженни перехватило дыхание. Кровь Дункана застыла в жилах.       Все выходы — все двери, все окна — исчезли.       Огонь поглотил их.       Пламя охватило стены, запечатав все проходы и превратив зал в горящую могилу.       Высокие люстры рухнули, колонны, выкованные драконами, раскололись и рассыпались, а потолок над ними начал обваливаться.       Выхода не было.       Осознание этого поразило их, как удар ножом в грудь.       Дункан повернулся, его дыхание было прерывистым, руки дрожали, когда он уставился на Дженни — на Эймона.       Это было оно.       Их судьба была решена.       Дженни крепко прижимала к себе сына, ее лицо было перепачкано сажей и горем. Ее глаза встретились с глазами Дункана, полные любви… и принятия.       Слезы застилали Дункану глаза. Он шагнул вперед, заключил их обоих в объятия и сжал так крепко, как только мог.       Если им суждено умереть, они умрут вместе.       Дженни запечатлела дрожащий поцелуй на лбу Эйемона, ее голос был мягким, но непоколебимым — последний подарок матери своему ребенку.       — Мой милый мальчик, — прошептала она, — если ты уцелеешь… ты должен жить. Жить по-настоящему. Ты слышишь меня?       Ее голос дрогнул, но она продолжала: — Будь добр. Буть сильным. Люби яростно, как это было у нас. Найди счастье, где бы ты ни был. Не позволяй этому миру сделать тебя жестоким. — Ее губы задрожали, но она заставила себя улыбнуться, ее голубые глаза заблестели, когда она посмотрела на него сверху вниз. — И знай это всегда — мы любим тебя.       У Дункана перехватило горло, все его тело затряслось, когда он положил твердую теплую руку на маленькую спинку Эймона.       — Эймон, — прохрипел он, его голос был хриплым, но твердым. — Ты мой сын. Моя самая большая радость. Моя самая большая гордость. — Он стиснул пальцы, подавляя подступающие к горлу рыдания. — Жаль, что у меня не было больше времени, чтобы научить тебя. Чтобы показать тебе мир. Быть таким отцом, какого ты заслуживаешь.       У него сжалось сердце. — Но послушай меня сейчас, сын мой. Если ты выживешь… то живи для нас. Живи для себя. Найди радость там, где можешь. Найди любовь. Такую любовь, как та, что была у нас с твоей матерью, потому что это самое замечательное, что у тебя когда—либо будет.       Дженни кивнула, прижимаясь лбом к крошечной головке Эймона, и ее слезы капали на его серебристые волосы. — И не важно, куда ты пойдешь, … не важно, куда тебя занесет жизнь… мы всегда будем с тобой, любовь моя. В твоем сердце. На ветру. Среди звезд.       Дункан прижался губами к виску Дженни, его руки крепче обхватили их обоих. — И если боги будут добры… мы будем присматривать за тобой. Всегда.       Дженни тихо, прерывисто вздохнула. Затем она медленно повернулась к Дункану.       Они смотрели друг на друга — две души, которые бросили вызов всему миру, чтобы быть вместе, которые боролись за любовь, которые, несмотря ни на что, завоевали свое счастье.       И в этот момент, даже несмотря на приближающуюся смерть, они ни о чем не жалели.       Дженни протянула руку, и ее покрытые сажей пальцы нежно коснулись щеки Дункана. Он поймал ее руку и крепко поцеловал в ладонь, прежде чем прижаться лбом к ее лбу.       — Я люблю тебя. — прошептала она.       Губы Дункана дрожали, глаза сияли, когда он прошептал в ответ: — Я люблю тебя, Дженни. В этой жизни и в следующей.       Она улыбнулась — мягкой, лучезарной улыбкой, наполненной теплом, несмотря на бушующий вокруг них ад.       Затем, когда пламя вырвалось вперед, они поцеловались.       В последний раз.       Поцелуй любви. Прощальный поцелуй.       Поцелуй, в котором была вечность.       И когда огонь, наконец, обрушился на них, они повернулись, закрывая Эймона своими телами, прижимая его к себе как единственную оставшуюся у них защиту.       Их жизни.       Пламя поглотило их целиком.       Но в свои последние мгновения они не кричали.       Они держались друг за друга.       Они держали своего сына.       И они отпустили его.       Рейла Таргарниен.       Мир горел.       Рейла Таргариен видела, как языки пламени лижут небо, как клубами поднимается дым, превращая Летний замок в ослепительный ад. Замок — дом, который когда—то был наполнен теплом и смехом, — теперь превратился в погребальный костер.       А внутри, в ловушке, оказалась ее семья.       Ее семья.       Люди, которых она любила, погибли.       Ее дыхание превращалось в прерывистые, задыхающиеся крики, ее тело сотрясалось от боли, когда она лежала на наспех приготовленном спальном мешке под темными кронами деревьев, совсем недалеко от горящего замка.       Боль.       Это терзало ее, было глубже и беспощаднее, чем пожар, пожиравший Летний замок.       Она всегда знала, что роды — это мучение, но это… это была буря в ее теле, война, которую она была бессильна остановить.       — Ваша светлость, вы должны тужиться! — умоляла повитуха, крепко сжимая бедра Рейлы. — Ребенок рождается!       Но Рейла едва слышала ее.       Ее уши были наполнены криками.       Не от нее. Из замка.       От людей внутри.       От тех, кто умирал.       Ее зрение затуманилось от слез и дыма.       Она хотела быть там. Ей хотелось броситься в огонь, голыми руками разрушить горящие стены, спасти их — спасти своего отца, мать, дядю.       Но она не могла.       Она была здесь.       На холодной, сырой земле, в окружении женщин, которых она едва знала, она кричала не от боли, а от потери, которую ничего не могла предотвратить.       Она была беспомощна.       Еще одна резкая схватка пронзила ее, лишив дыхания. Ее тело выгнулось под одеялами, руки вцепились в землю под собой, ногти впились в грязь.       Это было несправедливо.       Это было чертовски несправедливо.       Она должна была быть внутри вместе с ними.       Она должна была сгореть вместе с ними.       Но вместо этого она была здесь, принося жизнь в мир, который только что отнял у нее так много.       Голос Эйриса прорвался сквозь пелену боли.       — Рейла! Дыши, черт бы тебя побрал!       Она резко повернула голову, ее полные слез фиалковые глаза встретились с глазами мужа. Эйрис опустился на колени рядом с ней, его лицо было бледным — не от огня, не от потери, а от страха.       Страх за нее.       Впервые с тех пор, как начался пожар, Эйрис не был принцем с опасными амбициями. Он был просто мужчиной, наблюдающим за страданиями своей жены.       Она видела это по его лицу, по неприкрытой панике, скрывавшейся за его обычным высокомерием. По тому, как подергивались его пальцы, словно он хотел прикоснуться к ней, утешить, но не знал как.       В этот момент Рейла ненавидела его.       Почему?       Зачем Эйгон это сделал?       Почему он поставил все на мечту?       На драконов, которые так и не появились?       Рейла стиснула зубы от боли, ярости и горя.       Огонь ревел все громче. Крики становились все тише.       Она почувствовала, как что-то разрывается внутри нее.       И затем…       Плач.       Детский плач.       Мир сузился.       Пламя, горящий замок, смерть — все это исчезло, превратившись в ничто.       Был только этот момент.       Вопль пронзил ночь, тихий, но яростный. Звук жизни на фоне разрушения.       Дрожащими руками акушерка передала Рейле маленькое окровавленное тельце.       Ее сын.       Ее руки дрожали, когда она прижала его к себе, и она впервые посмотрела на него.       Серебристые волосы. Бледная, влажная кожа. Крошечное, хрупкое тельце, которое идеально прижималось к ее груди.       Его тихие стоны стихли в тот момент, когда он прикоснулся к ней, как будто он только и ждал тепла ее объятий.       По лицу Рейлы потекли слезы.       Она никогда не представляла, каково это — держать на руках своего ребенка — держать то, что принадлежит ей, то, что не тронуто войной, пожарами, горем.       Но теперь она знала.       И это ужаснуло ее.       Потому что этот мир жесток.       Этот мир и так уже отнял у нее так много.       Заберет ли он и его тоже?       Эйрис резко выдохнул рядом с ней, его руки дрожали, дыхание было неровным. Он уставился на младенца, его взгляд был непроницаем.       Наконец, он заговорил.       — …Рейгар.       Рейле едва хватило сил кивнуть.       Она не была уверена, кто назвал это имя — она или Эйрис, или оно просто существовало до того, как кто-то из них произнес его вслух.       Но оно подходило.       Она склонила голову, прижалась губами ко лбу сына, шепча ему на ухо безмолвную клятву.       — Я буду защищать тебя.       Чего бы это ни стоило.       Не важно, что ей придется пережить.       Она защитит его.       Эйрис повернул голову к видневшемуся вдалеке аду, его челюсти были крепко сжаты, лицо освещал мерцающий оранжевый свет.       Летнего замка больше не было.       А вместе с ним — и их прошлого.       Рейла уставилась в темноту, крепче сжимая Рейгара.       Ее дед поставил на кон все, чтобы вернуть драконов.       Он проиграл.       Но когда она посмотрела на своего сына — ребенка, рожденного среди огня и горя, — она не могла не задаться вопросом.       Был ли он тем драконом, которого ждал ее отец?       Был ли Рейгар Таргариен рожден на пепелище мечты… или для того, чтобы воплотить ее в жизнь?       Дункан Высокий       Жара была невыносимой.       Сир Дункан Высокий за свою жизнь побывал во многих битвах. Он сражался на турнирах, защищал королей и пробирался по полям сражений, залитым кровью и дождем. Когда-то он думал, что видел худшее из того, что может принести война.       Но это?       Это была не война.       Это был ад.       Пламя охватило все вокруг. Величественные залы Летнего замка, знамена драконов, священные реликвии дома Таргариенов — все было охвачено огнем. Сам воздух завыл, когда лесной пожар разгорелся сильнее, чем должно было бы разгореться естественное пламя.       Тело Дункана болело от жары, по лицу струился пот, перед глазами все плыло от невероятной интенсивности происходящего. Но он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться.       Потому что еще нужно было спасать жизни.       Впереди него принц Джейхейрис и принцесса Шейра, спотыкаясь, пробирались по разрушающимся залам, крепко держась за руки. Их прекрасные шелка уже были опалены, а лица перепачканы сажей и отчаянием.       — Сир Дункан! — Джейхейрис задыхался, едва в состоянии говорить между судорожными вдохами. — Огонь—он-он повсюду!       Дункан видел это в их глазах. Страх. Осознание того, что их дом — их семью — поглотило целиком.       И что они могут не выбраться.       Нет, если только он их не вытащит.       Он обернулся, осматривая коридор. Позади него яростно плясали тени, отбрасываемые огнем, который преследовал их, как живой зверь. Языки пламени мерцали неестественно, жадно, как будто в них бушевало нечто большее, чем лесной пожар.       Эйгон… Дженни… их мальчик…       Он не знал, живы ли они.       Но он мог спасти этих двоих.       И он это сделает.       — Вперед! — взревел Дункан, крепко сжимая свой огромный меч. Он повернулся, размахивая клинком изо всех сил, оставшихся в его уставшем теле, и рассекая обломки, которые угрожали преградить им путь.       — Следуйте за мной!       Шейра всхлипнула, крепче прижимая к себе мужа, и они, спотыкаясь, последовали за Дунканом. Великий рыцарь двигался, словно непреодолимая сила, прокладывая путь сквозь горящее дерево и падающие балки, прикрывая их, когда угли дождем посыпались вниз, словно слезы богов.       Теперь они были уже близко.       Впереди маячили огромные двери Летнего замка, потрескавшиеся и опаленные, но все еще стоящие. Прямо за ними виднелась ночная охрана.       Выход наружу.       Но огонь решил сыграть с ними последнюю шутку.       Над головой треснула массивная балка — главная опора вестибюля. Острый взгляд Дункана уловил это как раз в тот момент, когда оно начало падать.       Джейхейрис и Шейра были все еще слишком далеко от двери.       У них ничего не выйдет.       У Дункана не было времени на раздумья.       Он действовал.       Он бросился вперед, схватил их обоих за плечи и изо всех сил толкнул.       Джейхейрис ударился о землю первым, повалился вперед, инстинктивно обхватив руками жену, и они перекатились через порог, спасаясь от огня.       У них получилось.       Но не у Дункана.       Балка рухнула.       Последнее, что увидел рыцарь, было выражение ужаса на лице Джейхейриса, его рот открылся в отчаянном крике.       Последнее, что почувствовал Дункан, был жар, охвативший все вокруг.       Огонь приветствовал его.       Он спас их.       Это было все, что имело значение.       Когда вес горящего дерева придавил его к земле, когда пламя начало пожирать его, сир Дункан Высокий закрыл глаза.       Эгг… Я иду.       А потом величайшего рыцаря, который когда-либо жил, больше не стало.       Принц Джейхейрис       Ночной воздух был полон дыма. Даже снаружи, за стенами Летнего Замка, едкий запах дикого огня проникал в легкие Джейхейриса, обжигая горло при каждом вдохе.       Ноги подкашивались, когда он рухнул на прохладную траву, заключая Шейру в объятия. Она сильно дрожала, с посеревшим лицом и запыхавшимся видом, но была жива.       Жива.       Джейхейрис с облегчением выдохнул, но на этом все не закончилось.       Еще нет.       Гортанный рев расколол ночь, когда главные башни Летнего Чертога начали рушиться. Замок — их дом — был разрушен огнем, судьбой, отчаянием Эйгона.       Джейхейрис опустился на колени, крепче обхватив супругу руками. Его разум отказывался воспринимать происходящее.       Предполагалось, что это будет праздник.       Рождение, наследство, новое будущее.       А теперь это была могила.       Но нет—нет, этого не могло быть.       Его отец все еще был внутри.       Его мать.       Его брат Дункан. Дженни. Их сын.       Его семья.       — НЕТ! — Джейхейрис с трудом поднялся на ноги, сердце бешено колотилось в груди. Его руки сжались в кулаки так сильно, что ногти едва не прокололи кожу. Он повернулся к солдатам, стражникам, которые бежали, когда начался лесной пожар, их лица были полны ужаса.       — НАЗАД! — проревел он хриплым голосом. — МЫ ВСЕ ЕЩЕ МОЖЕМ СПАСТИ ИХ!       Мужчины заколебались. Пламя было слишком сильным. Жар был невыносим даже отсюда, с внешней стороны здания.       Шейра потянулась к нему, ее руки дрожали, когда она вцепилась в его рукав. — Джей, пожалуйста, мы ничего не можем…       — НЕ ГОВОРИ ТАК!       Она вздрогнула, и его охватило чувство вины, но он не мог — не желал — принять это.       — Они все еще внутри, — прошептал он прерывающимся голосом. — Мой отец. Моя мать. Мой брат. Они все еще внутри.       Его слова остались без ответа.       Правда была слишком жестокой, чтобы произносить ее вслух.       Пламя с воем поднималось все выше и лизало небо, словно дракон, спущенный с цепи. Изумрудные и золотые искры танцевали в воздухе, словно насмехаясь над ним. Замок застонал и закричал, умирая.       Он стиснул зубы, его горло горело от горя.       Это сделал его отец.       Для чего?       Чтобы вернуть драконов? Чтобы восстановить могущество их дома?       И теперь он был мертв, как и все, кто находился внутри.       Сквозь его отчаяние прорвался детский плач.       Джейхейрис резко обернулся, и его сердце чуть не остановилось, когда он увидел повитух, выходящих из леса.       И у них на руках — новорожденный.       Ноги понесли его вперед, прежде чем он успел подумать. Его руки сильно дрожали, когда он потянулся к маленькому, завернутому в пеленки свертку.       Его внук.       Рейгар.       Джейхейрис прерывисто вздохнул, глядя на своего внука. Лицо Рейгара все еще было красным с рождения, его крошечные черты были заострены, кулачки крепко сжаты. Он был таким маленьким, таким хрупким — таким неосведомленным о том, что его семья горит.       Слезы застилали Джейхейрису глаза.       Эйгон разрушил Летний Замок ради мечты.       И все же в этот момент эта крошечная жизнь в его руках была единственным, что имело значение.       У него вырвался всхлип. Он прижался лбом к мягким волосам Рейгара, шепча его имя, как будто это могло вернуть его к реальности.       — Дитя мое, — прерывисто пробормотал он.       Он потерял отца, мать, брата. Но здесь— здесь было будущее.       Мальчик поежился, словно почувствовав горе своего деда. Джейхейрис с трудом сглотнул, глядя на внука с болью в сердце.       — Ты не станешь королем пепла. — прошептал он. — Я клянусь в этом.       Он поднял взгляд на Летний Замок.       Огонь продолжал бушевать.       Крыша обвалилась.       И Джейхейрис понял — от него ничего не осталось.       Его семья погибла.       И теперь он был королем.       Мечта о драконах умерла этой ночью.       Но будущее Дома Таргариенов — его дети, его внук и его наследник — все еще было здесь.       И ради этого он не позволил бы своему горю уничтожить его.       Еще нет.       Эймон.       Эймону была всего неделя от роду. Слишком мал, чтобы понимать мир, слишком молод, чтобы знать, что такое потеря.       И все же он мог это чувствовать.       Огонь. Ужас. Любовь.       Он был прижат к груди матери, ее дрожащие руки крепко обнимали его. Ее сердцебиение было бешеным, быстрым, беспорядочным, и это сказало ему все, что ему нужно было знать.       Они собирались умереть.       Пламя бушевало вокруг них, превращая стены в расплавленные руины. Воздух был густым от дыма, удушающего. Крошечные легкие Эймона болели, его тело дрожало от невыносимого жара. Он едва мог дышать. Каждый звук тонул в чудовищном реве дикого огня.       Сквозь затуманенное слезами зрение он посмотрел на своих родителей.       Их лица были перепачканы сажей и отчаянием, но они все равно улыбались ему.       Дженни, его мать, нежно поцеловала его в лоб, ее губы были потрескавшимися, но теплыми. Ее голубые глаза сияли, наполненные любовью, такой неистовой, что она бросала вызов окружающему их року.       Эймон издал слабый, хныкающий звук — он ничего не понял.       Дункан, его отец, опустился на колени рядом с ними, защищая их обоих от падающих обломков. Его большие мозолистые руки гладили серебристые волосы сына с болезненной нежностью.       Огонь разгорался все сильнее. Колонны застонали, потолок треснул — у них оставались считанные секунды.       Огонь охватил их.       Дженни повернулась к Дункану в последний раз, ее дыхание было прерывистым, но полным умиротворения. Они ни о чем не жалели.       Они выбрали любовь.       Она потянулась к нему, и ее пальцы коснулись его щеки.       Дункан улыбнулся. Он всегда был помешан на любви.       И вот они поцеловались.       Их последний миг в этом мире был наполнен не страхом, а любовью.       Затем они повернулись, обхватив Эймона своими телами.       Защищая его.       Вручая ему свой последний подарок.       Огонь ворвался внутрь, поглотив их целиком.       Темнота.       Боль.       Тишина.       Долгое, бесконечное мгновение Эймон ничего не чувствовал.       Затем — агония.       Его родители исчезли.       Он все еще чувствовал их. Их тепло, их руки обнимали его, но они не двигались.       Огонь поглотил их.       Крошечное тельце Эймона сильно дрожало.       Они погибли, защищая его.       Они умерли за него.       Что-то надломилось в его новорожденном сердце, что-то глубокое, что невозможно описать словами. Горе было таким глубоким, что грозило утопить его.       Ему была всего неделя от роду.       И он потерял все.       Из его фиалковых глаз потекли слезы. Его маленькие пальчики слабо вцепились в покрытое сажей платье матери.       Хнык.       Вздох.       Затем — клятва.       «Я буду жить».       Слова не имели ни звука, ни формы — только грубое ощущение.       «Я буду сильным».       «Я буду защищать слабых».       «Я найду свою любовь».       «Я заставлю их жертву что-то значить».       Дым сгустился. Крошечные легкие Эймона горели. Он издал слабый крик, его тело сдалось.       Он умирал.       Так же, как и его родители.       Его зрение затуманилось, чернота начала расползаться по краям. Огонь подбирался все ближе, обвиваясь вокруг его маленького тела, как голодный зверь.       Это было оно.       Его жизнь закончилась бы там, где началась.       Затем — голос.       Нет, не голос.       Пульс.       [АКТИВИРОВАН АВАРИЙНЫЙ ПРОТОКОЛ.]       Все тело Эймона сильно содрогнулось. Его крошечные вены пульсировали странным, чуждым теплом, как будто что-то глубоко внутри него внезапно пробудилось.       Искра — затем пламя.       Что-то изменилось.       Огонь добрался до него — и ничего не сделал.       Языки пламени плясали по его коже, обвиваясь вокруг конечностей, но он не сгорал.       Пульсация пробежала по его крови, костям, самому его существу.       [ИНИЦИИРУЮ ГЕНЕТИЧЕСКУЮ ПЕРЕСТРОЙКУ.]       Крошечная фигурка Эймона начала меняться.       Кровь Древней Валирии, наследие его предков, рожденных в огне, бурлила в нем.       Кровь Первых людей, древняя сила старого мира, укрепилась в его костях.       Его кожа стала жестче, тело — тверже, а органы — приспособленнее.       Его разум эволюционировал.       Эймон больше не был просто новорожденным.       Он был чем-то другим.       Чем-то… большим.       [ОБНОВЛЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО.]       Огонь лизал его, но не мог коснуться.       Жар окутывал его, но не мог причинить вреда.       Он не обгорел.       Крошечные пальчики Эймона дернулись.       Его фиалковые глаза слабо блеснули в свете костра.       А затем, так же быстро, как и появился, прилив энергии угас.       [ОТКЛЮЧЕНИЕ СИСТЕМЫ — ЭНЕРГИЯ ИСЧЕРПАНА.]       Тело Эймона рухнуло.       Он был жив.       Но не мог пошевелиться.       Его разум опустел, а тело потеряло сознание.       Последний Дракон       Пожар продолжался всю ночь.       К утру от Летнего замка остались одни руины.       Принц Джейхейрис стоял среди тлеющих обломков, его лицо было бледным от горя.       Его отца не стало.       Его матери не стало.       Дункан. Дженни. Сир Дункан Высокий.       Все мертвы.       В живых осталась лишь горстка.       Солдаты прочесывали руины, отчаянно ища хоть какие-нибудь признаки жизни.       И затем…       — Мой принц! Сюда!       Джейхейрис резко обернулся, его сердце бешено заколотилось в груди.       Стражники что-то нашли.       Нет, кого—то.       Под обломками камня и пеплом, завернутый в обгоревшие остатки платья своей матери…       Эймон.       Целый и невредимый.       Не сгоревший.       Живой.       Джейхейрис уставился на него, не веря своим глазам.       Это было невозможно. Никто не должен был выжить.       И все же — вот он.       Последний сын Дункана Таргариена.       Эймон слабо пошевелился, его маленькие пальчики дернулись.       Джейхейрис опустился на колени и осторожно взял младенца на руки. Ребенок едва дышал, его кожа все еще была теплой от огня, но нетронутой.       Принц с трудом сглотнул, и у него перехватило горло.       — …Как? — он прошептал.       Ответа не последовало.       Только шепот ветра, эхо мертвых голосов и крики Дома, который потерял все.       Джейхейрис прижал Эймона к груди, прижимая его так крепко, словно мог защитить от жестокого мира.       — Мы защитим его. — пробормотал он.       Шейра шагнула вперед, ее глаза увлажнились от горя, она обняла их обоих.       — Он последний из них. — прошептала она.       Джейхейрис закрыл глаза.       Прошлой ночью мечта о драконах умерла.       Но из ее пепла…       Родился один…