Глава 22 Размышления и Крылья

      Драконий Камень был местом бурь, камня и древних шепотов. Вечно неспокойное море разбивалось о почерневшие скалы, и его волны пели песни о старых войнах, потерянных королях и драконах, которые когда-то правили небесами. Над всем этим, взгромоздившись высоко в покоях древней крепости, я обрел покой иного рода — тот, который рождается не из мечей или корон, а из ниток, красок и пергамента.       Комната, в которой стоял Расписной стол, была моим убежищем. Передо мной расстилалась карта Вестероса — каждое королевство, каждая река, каждая гора, увековеченные зеленым и золотым цветами. Но меня очаровали не войны, которые он когда-то планировал, и не короли, которым он служил. Это была идея создания — мастерство, стоящее за его дизайном.       Шейра часто заставала меня там с кистью в руке, иногда я добавлял реку там, где ее не было, или превращал холм в дракона. Она нежно улыбалась, называя меня своим «маленьким картографом», хотя однажды, когда я нарисовал над Долиной огромное солнце со смайликом, она усмехнулась и окрестила меня «Безумным картографом».       Музыка и живопись стали моим убежищем. Мне было всего пять лет, но в этом мире возраст воспринимался как формальность. Мой разум — зрелый и обширный — все еще находил утешение в простом царапанье пера по пергаменту или звучном гудении струн арфы под моими маленькими пальчиками. Когда я впервые взяла в руки арфу, ее вес показался мне неудобным, струны больно впились в кончики пальцев. Но когда мои пальцы нащупали аккорды, вибрация отдалась эхом в моей груди.       На второй неделе Шейра стала останавливаться в коридорах, чтобы послушать. На третий раз она уже не называла это шумом.       — Еще раз, мой маленький бард. — говорила она легким голосом, с нежностью в глазах — в те редкие моменты, когда горе отпускало ее.       Я часто играл для нее — нежные колыбельные, завораживающие мелодии, а однажды, просто чтобы увидеть, как она смеется, исполнила фальшивую версию «Медведя и Прекрасной Девы». Королева разразилась смехом, который прозвучал как звон колокольчиков в пустых залах Драконьего Камня.       Но однажды я заиграл нежную, завораживающую мелодию, которую нашел в старинном валирийском свитке. Тихую комнату наполнили звуки, нежные и медленные.       Шейра, сидевшая у окна, обернулась на звук. Ее фиалковые глаза расширились, в них промелькнуло что-то старое и хрупкое.       — Эта песня… — прошептала она едва слышно. — Это была любимая песня Джея. Он… он часто напевал ее. Пел ее мне, пока корона не отяготила его.       Я продолжал играть, и мелодия пронизывала пространство между нами.       Ее рука дрожала, когда она прижимала ее к груди. — Ты играешь ее даже лучше, чем он.       Когда я поднял взгляд, в ее глазах стояли слезы — тихие, отяжелевшие от воспоминаний.       — Ты напоминаешь мне его, Эймон, — тихо сказала она. — Того мальчика, которым он был раньше.       Песня закончилась, ее последняя нота повисла в напряженной тишине. Шейра улыбнулась сквозь слезы, и на мгновение я стал не просто ее племянником.       Я был для нее напоминанием о счастливых днях.       Рисование тоже пришло само собой. Было что-то терапевтическое в прикосновении кисти к холсту. Я терял часы, зарисовывая изгибы скал Драконьего Камня или дикий хаос бури над головой. Одна картина — дракон, обвившийся вокруг Раскрашенного стола, — теперь висела у меня над кроватью, и королева настаивала, что она «достойна самого Красного Замка», хотя я был почти уверен, что ей просто понравилось сверкающее золото, которое я использовал для глаз дракона.       Мои занятия начались в три года — почему бы и нет? Если бы я собирался застрять на острове, населенном скорее призраками, чем людьми, я мог выучить все, что возможно. Поначалу за моими уроками наблюдала Шейра, она вела меня за руку, когда я выводил буквы. Но вскоре мейстер Джерадис занял её место.       Это был старый, сутулый человек с бородой такой длины, что ее можно было заплести в косу. От него слегка пахло чернилами и пыльными фолиантами, а его манера вздыхать через нос заставляла говорить, что он всегда недоволен.       Библиотека Драконьего Камня представляла собой лабиринт высоких полок, покрытых пылью фолиантов и забытых свитков, пахнущих чернилами и старостью. Хотя он и был меньше, чем обширные архивы Красного Замка, в нем хранились знания, более древние, чем сам Вестерос, — рассказы о Валирии, Вольных городах и землях, которых нет на известных картах. Именно здесь я проводил большую часть утра, съежившись под сводчатыми окнами, сквозь витражи которых проникал свет от грозы.       Я проглотил все, что там было. Тома о древней Валирии, пыльные свитки с историей драконов, морские карты, истории восстаний Блэкфайра. Я читал о Гибели, о королях и родственниках, которые правили и пали, и иногда мне казалось, что я тоже обречен быть просто еще одним именем в забытой книге.       К четырем годам я уже мог читать и писать на общем языке, хотя втайне считал его староанглийским. Сходство было поразительным. Вскоре после этого появился высокий валирийский, его ритмичные слоги стали такими же естественными, как дыхание. Следующим был нижневалирийский, хотя его диалекты были похожи на реки, разветвляющиеся на запутанные, хаотичные потоки. Когда-нибудь я разберусь во всех них.       Мейстер Джерадис сидел за длинным дубовым столом, его перепачканные чернилами пальцы листали массивный атлас в кожаном переплете. Его борода, такая длинная, что касалась страниц, подергивалась при каждом раздраженном вздохе.       — Будь внимателен, Эймон, — проворчал он, хотя в его глазах светилась невольная нежность. — Сегодня мы изучаем известный мир. Если ты хочешь стать принцем Таргариенов, который чего-то стоит, твой кругозор должен быть за пределами этого острова.       Я подпер подбородок ладонью, и глаза у меня заблестели. — Расскажите мне о том, что находится за пределами Вестероса. Я хочу знать все.       Джерадис хмыкнул, но, как всегда, потакал мне.       — Очень хорошо. Вестерос, где вы сейчас сидите, простирается от ледяных земель за Стеной до штормовых скал Дорна. Семь королевств составляют государство, хотя некоторые утверждают, что империей может быть только Север. — Он постучал костлявым пальцем по карте.       — На востоке лежит Эссос, обширный континент Вольных городов, Дотракийское море, залив работорговцев и древняя Валирия, ныне охваченная пламенем и тьмой.       Мои пальцы прошлись по неровным шрамам Валирии на карте. — Никто не осмелился отправиться туда.       — Ни один здравомыслящий человек, нет. Но Эссос — это нечто большее, чем просто руины и наемники. Йи-Ти на Дальнем Востоке — королевство старше самой Валирии, богатое золотом и странной магией. Её называют Золотой Империей. И даже дальше, Ленг — остров высоких лесов и тайн, которые лучше не трогать.       — А как же Соториос? — Нетерпеливо спросил я.       Джерадис приподнял бровь. — Дикая земля. Густые джунгли, звери, которых больше, чем где бы то ни было, и эпидемии, которые пожирают людей целиком. Немногие из тех, кто отправляется туда, вернулись.       Я ухмыльнулся. — Я бы хотел попробовать.       — Ты умрешь через неделю. — пробормотал он, но в его словах был скрыт смешок.       Я наклонился над столом. — А Ултос?       Джерадис ответил. — Очень немногие знают об Ултосе. Большинство мейстеров даже не отмечают его на картах.       — Значит они дураки. — заметил я.       Он откинулся на спинку стула, качая головой. — Однажды ты заставишь мейстеров плакать.       — Ну и хорошо. — пробормотал я.       — А к западу от Вестероса? — Спросил я, сверкая глазами. — Закатное море?       Мейстер заколебался. — Ничего, мой мальчик. По крайней мере, так говорят. Море простирается бесконечно. Многие заплывали в него, надеясь найти земли за его пределами, но никто не вернулся.       — Или, может быть, они и вернулись, но мы никогда об этом не слышали — задумчиво произнес я.       — Однажды я отправлюсь туда. Пролечу на драконе над бескрайним морем и посмотрю, что лежит за его пределами.       Джерадис тихо рассмеялся. — О, в тебе течет кровь мечтателей. Как и в твоих предках.       Затем урок сменился, мейстер ровным голосом расспрашивал меня о великих домах Вестероса.       — Дом Старков?       — Зима Близко. — мгновенно ответил я.       — Баратеоны?       — Нам Ярость.       — Аррены?       — Высокий, Как Честь.       — Ланнистеры?       — Услышьте мой рев, хотя все помнят, что «Ланнистер всегда платит свои долги», — ухмыльнулся я.       Джерадис фыркнул. — Верно. А дом Мартелл?       — Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся.       Мейстер моргнул. — А девиз дома Таргариенов?       — Огонь и кровь — Перзис се Иксос.       Он откинулся на спинку стула, искренне пораженный. — Большинство мейстеров и вполовину не могут говорить на нем так чисто.       Я слегка улыбнулся. — Это получается само собой.       — Большинство мальчиков твоего возраста все еще пытаются понять, за какой конец пера держаться. — проворчал он, когда я исправил его перевод валирийской пословицы.       — Большинство мальчиков моего возраста — это не я. — ответил я, как всегда, невинно.       — Потрясающе, — пробормотал Джерадис, почти про себя. — Такими темпами ты всех нас превзойдёшь.       Но мои мысли уже уносились за пределы Драконьего Камня, за нарисованные линии на картах.       — Я хочу увидеть все это, — тихо сказал я. — Вольные города, руины Валирии, Йи-Ти, Соториос… Даже самый дальний край Закатного моря.       Джерадис невольно улыбнулся. — Тогда тебе лучше надеяться, что однажды дракон откликнется на твой зов, принц Эймон. Только крылья могут унести тебя на край света.       Я выглянул в окно, где далеко внизу бушевало море, а штормовой ветер завывал среди скал.       — Дракон был бы великолепен. — прошептал я, и мечта уже пустила корни в моем сердце.       Потом были часы раздумий.       О да, я размышлял.       Много.       У Драконьего Камня был способ избавить тебя от мрачных мыслей. Может быть, дело было в бесконечных штормах или в тяжести его истории, а может быть, просто в том, что я был пятилетним ребенком с сознанием взрослого человека, пойманного в ловушку мира, который я пока не мог полностью изменить.       Иногда после обеда я сидел на каменной скамье с видом на море, держа на коленях арфу, и ветер трепал серебристые волосы, слишком длинные для ребенка. Небо, раскрашенное в голубые и серые тона, простиралось бесконечно, а внизу ревели волны.       — Вот тут-то я и должен сказать что-нибудь мудрое. — пробормотал я однажды, наблюдая, как над островом кружатся облака. — Например, «Море — это отражение души», или еще какую-нибудь чушь.       Вместо этого я наигрывал на арфе тихую мелодию, которая нравилась Шейре, позволяя нотам плыть по ветру.       Драконий Камень стал моим домом — не из-за его величественных башен или тяжелых каменных стен, а потому, что здесь было тихо. Никакого шепота. Никакой политики. Никаких тронов, маячащих на заднем плане.       Только я, моя музыка, мои краски и вечно бушующее море.

***

      Гроза снаружи перешла в унылую морось, от которой камень пропитывался влагой до тех пор, пока не начинал слезиться.       Я сидел, скрестив ноги, на холодном полу своей комнаты, подперев голову рукой и глядя в узкую щель окна. Капли дождя стекали по стеклу, а за ним, на карнизе, сидела моя любимая горгулья.       Сир Грамблстоун.       На Драконьем Камне было слишком много горгулий. Уродливые маленькие создания — скрюченные, клыкастые, скорчившиеся в жалких позах. Они сидели на карнизах, смотрели с крыш и нависали над дворами, выжидая удобного момента, чтобы спрыгнуть вниз и напугать кого-нибудь.       Но сир Грамблстоун? Он был особенным.       Он сидел прямо за окном моей комнаты, обернув крылья вокруг плеч, словно был чем-то недоволен. Его лицо было воплощением страдания — губы искривились в гримасе, на каменном лице застыло постоянное хмурое выражение, а выпученные глаза сузились, как будто осуждая меня за каждую плохую мысль, которая у меня когда-либо возникала.       «Ты похож на сира Джонотора», — подумал я, облокачиваясь на подоконник, пока над крепостью моросил дождь.       Сир Джонотор Дарри, королевский гвардеец, принесший присягу, — само воплощение дисциплины и сварливости. У него был тот же хмурый вид, то же выражение «я не зол, просто разочарован» — за исключением того, что он был именно зол. Постоянно.       Я ткнул пальцем в холодный подоконник. — Сир Грамблстоун, — прошептал я горгулье. — Теперь это твоё имя.       Естественно, горгулья не стала спорить.       Он только хмуро посмотрел на меня через стекло.       — Ты понимаешь это. — сказал я ему. — Ты понимаешь всю боль королевского существования.       Горгулья не ответила — конечно, не ответила, — но в ее молчании было что-то странно успокаивающее. В отличие от придворных в Королевской Гавани, сир Грамблстоун ничего от меня не ждал. Он просто сидел там. Наблюдая. Ожидая. Как я сам.       Дверь позади меня со скрипом отворилась.       — Эймон.       Я не обернулся. Я узнал этот голос — сир Барристан Селми.       — Я занят, — пробормотал я.       — Занят своими размышлениями?       Я вздохнул. — Да.       Его шаги эхом отдавались по каменному полу, когда он приближался. — Тебе пять лет, Эймон. Пятилетним детям не положено много размышлять. Это то, что ты делаешь, когда становишься старше и у тебя болит колено.       — Задумчивость — традиция Таргариенов. — возразил я. — Это у них в крови.       Барристан усмехнулся, это прозвучало мягко и нежно. — Ты же не хочешь, чтобы все так закончилось, поверь мне.       Я не ответил. Вместо этого я провел пальцем по дождевой капле, скатывающейся по стеклу.       Стул скрипнул, когда Селми сел рядом со мной. — О чем ты думаешь, маленький принц?       Я поколебался, затем пожала плечами. — Ни о чем. И обо всем.       — Многовато для мальчика твоего возраста.       Я повернулся к нему. — Как ты думаешь, сир Джонотор умеет улыбаться?       Барристан рассмеялся. — Он умеет. Просто иногда забывает.       — Я назвал в его честь горгулью за моим окном. — признался я. — Сир Грамблстоун.       Селми чуть не поперхнулся. — Семеро, помогите мне, это прекрасно.       — Я тоже так подумал.       Он взъерошил мои волосы. — Ты хорошо это скрываешь. — пробормотал он.       Я моргнул. — Что скрываю?       — Шторм внутри.       Я не ответил, проводя пальцем по другой дождевой капле. Но что-то в моей груди сжалось, совсем немного.       — Давай, Эймон. Хватит размышлений на сегодня. Сир Джонотор ждет во дворе. Он смотрит на тренировочные манекены так, словно они его оскорбили.       — Я еще не начал тренироваться с мечом. — напомнил я ему.       — Знаю. Но свежий воздух может пойти тебе на пользу. Кроме того. — добавил он с лукавой улыбкой, — если ты не появишься, Джонотор может превратиться в горгулью.       Это заставило меня улыбнуться. — Отлично. Но если он попытается вручить мне деревянный меч, я заберусь туда и присоединюсь к сиру Грамблстоуну на крыше.       — Договорились.       К тому времени, как мы добрались до внутреннего двора, дождь превратился в мелкий туман. Камень под ногами был скользким, отражая серое небо, а в углублениях между каменными плитами образовались лужи. Туман клубился над каменными плитами, словно сам замок вздыхал. Где—то вдалеке прогрохотал гром — тихо, но не стихал.       И вот он — сир Джонотор Дарри.       Он стоял в центре двора, скрестив руки на груди, с мрачным выражением на лице — как я и ожидал. Он едва взглянул на меня, когда я подошел.       — Вы опоздали, ваша светлость. — проворчал он.       — Во всем виновата погода. — ответил я. — Мрачная погода.       Джонотор нахмурился еще сильнее, если такое вообще было возможно.       — Теперь я вижу сходство. — пробормотал Барристан рядом со мной.       Дарри, наконец, повернулся, приподняв темную бровь. — Сходство с чем?       — С горгульей за моим окном. — ответил я, прежде чем Барристан успел ответить. — Я назвала ее сир Грамблстоун. Это честь для вас — она самая большая.       На мгновение воцарилась тишина. Затем Селми разразился смехом, глубоким и раскатистым, в то время как Джонотор просто стоял там, нахмурившись так сильно, что это ощущалось почти физически.       — Семеро, спасите меня. — пробормотал Дарри.       — Не расстраивайся, — сказал я с притворной серьезностью. — Это моя любимая горгулья. Остальные выглядят так, будто чихают.       Барристан вытирал слезы с глаз. — Он прав, Джонотор.       — Я тренирую воинов, а не шутов. — проворчал Дарри, но в его глазах мелькнула едва заметная искорка веселья.       — Я могу быть и тем, и другим. — заметил я, отвешивая свой самый королевский поклон.       Джонотор покачал головой, пробормотав что-то о Таргариенах и их проклятой гордости, а затем махнул мне рукой в сторону сухого двора.       — Сегодня без мечей. — сообщил он мне. — Но ты уже достаточно взрослый, чтобы освоить стойки. Баланс. Дисциплину. Даже принцы должны знать, как настоять на своем.       Я обдумал это. — Звучит скучно.       — Так оно и есть. — признал он.       Барристан ухмыльнулся. — Но это убережет тебя от падения на спину при первом взмахе клинком.       Это показалось справедливым.       Следующий час я провел во дворе, имитируя напряженную позу Джонотора, раскинув руки, как у шатающегося пугала, в то время как он бормотал исправления и указывал на мои ноги. Каждый раз, когда у меня что-то не получалось, я представлял, как сир Грамблстоун наблюдает за мной с крыши, разочарованно качая своей каменной головой.       Я стоял, раскинув руки, имитируя жесткую стойку Джонотора, в то время как он кружил надо мной, как ястреб.       — Держи ноги на месте, парень. — рявкнул он. — Ты же не пытаешься сбежать.       Я переместил свой вес, осторожно подстраиваясь под опору. Джонотор издал короткий удивленный звук, когда я плавно принял правильную позу.       — Ха, — пробормотал он.       — Что? — Спросил я, прищурившись.       — Ты… более уравновешенный, чем я думал. Большинство мальчиков твоего возраста спотыкаются, как пьяные.       Барристан, прислонившись к столбу, ухмыльнулся. — Я же говорил тебе, что он сообразительный.       Дарри скрестил руки на груди, все еще хмурясь, но теперь скорее от задумчивости, чем от раздражения. — Это не просто сообразительность. Он читает движения. Быстро учится.       Я сдержал улыбку. — Да я такой.       Джонотор фыркнул, но я уловил в его взгляде проблеск завистливого уважения. — Особенный или нет, ты все равно шлепнешься на задницу, если не будешь настороже.       Взгляд Селми задержался на мне чуть дольше, чем обычно. — Он улавливает закономерности. Это ненормально — не в его возрасте.       Джонотор снова хмыкнул, но спорить не стал.       К тому времени, как Барристан положил этому конец, мои руки налились свинцом.       — Хорошая попытка, Эймон. — сказал Селми, хлопая меня по спине.       Дарри скрестил руки на груди. — У вас есть потенциал, ваша светлость. Но вы слишком болтливы и недостаточно сосредоточены.       — Это то, что делает меня особенным. — ответил я.       Барристан снова рассмеялся.       Даже Джонотор не смог сдержать смешка. — У тебя язык Таргариена, это точно.       — И обаяние. — добавил я с усмешкой.       — Спорный вопрос.       — Неоспоримо. — парировал я.       Селми снова согнулся пополам от смеха. — Эймон, из-за тебя сир Джонотор поседеет раньше времени.       — Он и так выглядит так, словно его высекли из камня, — громко прошептал я. — Не думаю, что волосы помогут.       Дарри вскинул руки в воздух. — Семеро, помогите мне!       Он пошел прочь, поскрипывая доспехами, бормоча: — Клянусь Семью, этот мальчишка меня доконает.       Я проводил его взглядом, затем посмотрел на крышу, где восседал сир Грамблстоун во всем своем клыкастом, жалком великолепии.       — Не волнуйся. — прошептал я горгулье. — Он придет в себя.       Горгулья не ответила.       Но я готов был поклясться, что она нахмурилась еще сильнее, совсем чуть-чуть. Порыв ветра отбросил капли дождя в сторону, забрызгав стекло. Горгулья нахмурилась еще сильнее — или, может быть, это были просто тени, — но на мгновение мне показалось, что Драконий Камень слушает.