Глава 24 Где Все Еще Танцуют Призраки

      Коридоры Драконьего Камня тянулись бесконечно, холодный камень и мерцающий свет факелов указывали мне путь. Океан за ними ревел, как зверь в клетке, но возле покоев Шейры голос шторма смягчался, приглушенный тяжелыми стенами и потрепанными временем гобеленами.       Тяжелая дубовая дверь тихо скрипнула, когда я вошел в покои Королевы-Матери, в воздухе витал густой аромат лаванды, едва перебивающий запах сырого камня, который, казалось, всегда исходил от Драконьего Камня. В камине слабо горел огонь, его отсветы плясали на каменных стенах комнаты, освещая кровать, задрапированную шелком, и высокие узкие окна, по которым, словно призрачные пальцы, струился дождь.       Шейра сидела, откинувшись на спинку стула с высокой спинкой, ее хрупкую фигурку окутывал серебристый шелк, некогда яркие волосы были небрежно заплетены в косу, пряди падали на лицо. Хотя сейчас она похудела, ее присутствие по-прежнему наполняло комнату.       Она не подняла глаз, когда я закрыл дверь.       — Эймон, — начала она мягким голосом, в котором слышались нотки, свойственные только матери, — такие, которые говорят: «Тебя сейчас отругают, но мягко». — Ты снова пропустил ужин.       Я поморщился. — Я не был голоден.       — Конечно, нет, — задумчиво произнесла она, взбалтывая вино. — Ты, наверное, был в библиотеке, заваленный картами и пыльными свитками, и спорил с мейстером Джерадисом о том, почему драконы должны быть пристегнуты ремнями безопасности, или о какой-нибудь другой ерунде.       Улыбка тронула уголок моего рта. — Я был не так уж плох.       Она повернула голову, изящно приподняв бровь. — Ты был там на прошлой неделе. Он все еще ворчит по этому поводу. Сказал, что ты назвал мейстеров «хранителями истории, у которых проблемы с обязательствами».       — Это было вырвано из контекста. — ответил я в свою защиту, подходя ближе.       В ее глазах промелькнуло веселье. — А потом ты ускользнул, прежде чем я успела послать служанку, чтобы та потащила тебя ужинать.       — Не хотел портить себе настроение.       Она вздохнула, но я заметил, как она попыталась скрыть улыбку. — Эймон, ты проводишь слишком много времени, либо уткнувшись в эти свитки, либо докучая королевской гвардии.       — Я не докучаю.       — Сир Джонотор бы не согласился.       Я усмехнулся. — Сир Грамблстоун? Он любит меня.       Она рассмеялась, тихо, но искренне. — Ты назвал беднягу в честь горгульи.       — Он хмурится, как горгулья. Ему подходит.       Она поставила кубок на стол и слегка наклонилась ко мне. — Он сказал, что если ты еще раз назовешь его так, он заставит тебя мыть полы в оружейной.       — Сир Барристан остановит его.       Она бросила на меня понимающий взгляд. — Сир Барристан потакает тебе только потому, что думает, что ты станешь его лучшим оруженосцем.       — Что ж, — сказал я с притворным смирением, — он не ошибается.       Шейра снова рассмеялась, и от этого звука в холодной комнате стало теплее. Но ее улыбка сменилась чем-то более мягким, материнским. — Эймон, ты никогда не стоишь на месте. Если ты не в библиотеке, то отправляешься исследовать скалы, уговариваешь горничных дать вам побольше лимонных пирожных или расспрашиваешь бедного мейстера Джерадиса о каждой войне, в которой когда-либо участвовал Вестерос.       — Джерадису это нравится. — настаивал я.       — На днях он назвал тебя «ходячим испытанием его терпения».       — Он сказал это с нежностью.       Шейра издала еще один тихий смешок, затем ее взгляд задержался на мне — на этот раз дольше, задумчиво. — Ты напоминаешь мне своего отца, — прошептала она. — Дункан всегда был таким. Беспокойным. Любопытным. Преследующим мечты, которые больше, чем весь мир.       Я не знал, что на это ответить. Поэтому сел у ее ног, стараясь не потревожить нежные складки ее платья.       Ее пальцы перебирали мои серебристые волосы. — Но у тебя сердце твоей матери. Дженни была такой же искрой — она видела красоту во всем. Даже в сломанных вещах.       В наступившей тишине потрескивал огонь, буря за стенами тихо завывала, слышалось биение сердца.       Шейра улыбнулась мне, взгляд ее был мягким. — Ты — все, что осталось от них, Эймон. И иногда, когда я смотрю на тебя, я вижу частички тех, кого я потеряла.       Я сглотнул комок, застрявший в горле. — Я никуда не денусь.       — Я знаю. — Она провела большим пальцем по моей скуле. — Но драконы… драконы не сидят в клетках. Не вечно.       Какое-то мгновение мы оба молчали. Буря снаружи завыла громче, как будто тоже вспомнила о Летнем замке, обо всем, что мы потеряли.       — Не могла бы ты рассказать мне о них? — спросил я, и мой голос прозвучал мягче, чем я намеревался.       Она не нуждалась в моих пояснениях. Ее пальцы замерли на бокале, и на мгновение единственным звуком, который нарушал тишину, был шум бури.       — О ком, мой милый мальчик? — спросила она, хотя взгляд ее уже был устремлен вдаль — он блуждал по старым залам и увядающим лицам.       — О моем отце. Моей матери. Джейхейрисе. Нашей семье.       Слабая улыбка тронула уголки ее рта, хотя и не коснулась глаз. — Ты всегда задаешь самые сложные вопросы.       — Потому что у тебя всегда есть лучшие ответы.       Это вызвало у нее настоящий смешок, мягкий и теплый. — Льстец.       Я усмехнулся. — Ты хорошо меня воспитала.       Ее рука легла на мою, ее кожа была прохладной, но нежной. — Твой отец, Дункан, был… упрямым. Упрямым в том прекрасном, приводящем в бешенство смысле, который заставлял людей одновременно любить и проклинать его. Он был наследником Железного трона, но отказался от всего этого ради любви.       — Моей матери. — пробормотал я, проводя пальцами по вышитым драконам на ее рукаве.       Она кивнула. — Да, девушка из народа, но твоему отцу было все равно. Королевство взревело от негодования, но Дункан, — ее голос смягчился от чего—то среднего между гордостью и печалью, — он всегда прислушивался только к своему сердцу.       — Так вот почему люди прозвали его Дункан Малым? Потому что его мозг не совсем соответствовал его сердцу? — Поддразнил я.       Шейра фыркнула, что перешло в тихий, непринужденный смех. — Нет, маленький принц. Потому что он был ниже ростом, чем большинство Таргариенов. Хотя, учитывая, каким безрассудным он был, я бы не стала спорить с твоей теорией.       Я улыбнулся, но тепло исчезло, когда в голову закралась другая мысль. — Тебе нравилась Дженни?       Ее взгляд упал на наши соединенные руки, и мгновение молчания затянулось, прежде чем она ответила. — Сначала? Нет. Она похитила моего брата. Но… Дженни была доброй. В каком-то смысле необузданной. Она любила его — по-настоящему. И это было то, чего не мог отрицать даже двор. Она была из тех женщин, которые во всем видят волшебство. Она танцевала босиком в садах и пела старые песни, которые двор давно забыл.       Я представил ее — девушку в венке из цветов, смеющуюся среди древних камней.       — И она любила тебя, — мягко добавила королева. — Безумно. Ты был для них чудом.       Я с трудом сглотнул. — Но они умерли.       Ее челюсть напряглась. — Да. В Летнем Замке.       Это слово тяжело повисло между нами — Летний Замок. Место, окутанное тенями и дымом, в каждой трагической песне, исполняемой по всему королевству.       — Дикий Огонь. — прошептал я.       Глаза Шейры потемнели. — Твой дед, Эйгон Пятый… он хотел вернуть драконов. Верил, что род Таргариенов станет сильнее, если драконы вернутся. Он собрал своих ближайших родственников. Сложил погребальные костры. Прочитал древние свитки.       Ее голос стал ломким. — Но огонь… это не привело к возраждению драконов. Это привело к краху.       Я не стал настаивать. Я помнил о диком огне, дыме, криках. Но, услышав это от женщины, услышав, как дрожал ее голос, когда она говорила об этом.… Это еще больше усугубило потерю.       — Джейхейрис? — спросил я.       Улыбка вернулась на её лицо — на этот раз с оттенком теплоты и боли. — Он был хорошим человеком. Суровым, но справедливым. Никогда не хотел быть королем, по крайней мере, по-настоящему, но он с честью нес корону. И он любил твоего отца — любил тебя.       — Даже несмотря на то, что я… наполовину простолюдин? — Предположил я полушутя.       Шейра выгнула серебристую бровь. — Кровь дракона горяча, Эймон. Титулы исчезают. Любовь — нет.       На мгновение снаружи разразилась гроза, от сильного порыва ветра задребезжали оконные стекла. Я уставился на огонь, наблюдая, как языки пламени извиваются и танцуют.       — Ты когда-нибудь задумывалась, — я заколебался, — что если бы Летнего Замка не случилось…… если бы Эйгон V не попытался…       Рука женщины крепче сжала мою. — Мы могли бы погрузиться в размышления о том, что было бы, если… Но это все, чем они когда—либо будут — призраками.       Я кивнул, хотя боль в груди не утихла.       Она поерзала на стуле, теперь ее хрупкость стала очевиднее, чем раньше. — Но твой дедушка…… он умер, преследуя надежду. В этом есть что-то благородное, даже если это стоило ему всего.       На мгновение комната наполнилась призраками.       — Мама?..       Она моргнула, пытаясь очнуться от мрачных воспоминаний, охвативших ее. — Да, Эймон?       Я заколебался. — Как ты думаешь, я буду похож на своего отца?       Ее фиалковые глаза, глубокие, как море во время шторма, смягчились. — Ты уже такой, какой есть.       Это был ответ, который одновременно согрел и сломил меня.       Но затем она наклонила голову, и хитрая улыбка пробилась сквозь мрак. — Хотя, будем честны, в тебе гораздо больше сарказма.       Я фыркнул. — Приму это за комплимент.       Она провела рукой по моим серебристым волосам. — Ты несешь в себе частичку всех нас, Эймон. Дункана. Дженни. Джейхериса. Меня. Но ты больше, чем наши тени. Ты — это ты.       У меня не нашлось слов, чтобы выразить это. Поэтому я просто крепко сжал ее руку.       Огонь в камине тихо потрескивал, и его отблески окрашивали лицо Шейры в мягкий золотистый цвет. Я на мгновение заколебался, прокручивая эту мысль в голове, прежде чем, наконец, задать ее — вопрос, который мучил меня уже несколько недель.       — Мама?..       Она не открыла глаз, просто промурлыкала — низкий, теплый звук, как будто буря снаружи наконец-то утихла в ее душе.       — Где они держали драконов? Я имею в виду, настоящих.       Ее веки дрогнули, и в усталом взгляде промелькнуло любопытство. — Ты видел изображения драконов по всему Драконьему Камню, Эймон. Когда-то они заполняли здешние небеса.       — Я знаю это. — настаивал я, — но где они жили? Где они спали? Были ли у них гнезда, пещеры или… —или роскошные апартаменты в башне? — перебила она, и слабая улыбка изогнула ее губы.       Я выдавил из себя смешок. — Ну, если бы они были драконами со вкусом.       Улыбка женщины не исчезла, но теперь за ней скрывалась легкая грусть. — В древности драконьи лорды строили инкубатории глубоко в скалах. Ты знаешь тропинку — за нижним замком, мимо каменной арки, похожей на раскрытую пасть дракона.       — Я думал, это просто ливневая канализация.       — Одно другому не мешает. — Она усмехнулась, затем слегка поморщилась от этого движения. — Но да, инкубаторий находится за ней. Когда—то он был заполнен яйцами — некоторые из них были в спячке, другие — в тепле. Драконы свободно бродили здесь в дни, предшествовавшие гибели Валирии, и позже, когда Таргариены сделали Драконий Камень своей резиденцией.       Я наклонился вперед, практически дрожа от волнения. — А яйца? Они все еще там?       Ее улыбка померкла. — Несколько штук. Но огонь в них давно остыл. Ни один дракон не вылуплялся из этих яиц на протяжении многих поколений.       — Ни одного? — Спросил я, чувствуя, как в груди нарастает разочарование.       — Ни разу с тех пор, как умерли последние драконы, — мягко ответила она. — Некоторые мейстеры говорят, что яйца, оставшиеся здесь, теперь не более чем мёртвые камни — красивые, да, но безжизненные.       Я нахмурился, барабаня пальцами по подлокотнику. — Но когда-то здесь вылуплялись драконы.       — О, много раз. Драконий Камень был колыбелью огня и крови. Некоторые драконы были маленькими — размером едва ли с лошадь, — в то время как другие, такие как Балерион Черный Ужас, вырастали до самых небес.       Я посмотрел на высокие сводчатые потолки, представляя, как они почернели от сажи, как стены отзываются эхом от криков драконов, которых больше нет в живых.       — Как ты думаешь, — начал я, затем заколебался. — Как ты думаешь, кто-нибудь из них сможет вылупиться снова?       Шейра склонила голову набок, глядя на меня тем мягким, понимающим взглядом, на который способны только матери — или, в ее случае, тети. — Многие пытались, Эймон. Твой дедушка, Эйгон Пятый, погиб, пытаясь это сделать. Летний Замок сгорел из-за этой мечты.       — Я знаю. — пробормотал я, тяжесть этой трагедии никогда не покидала меня.       — Но мечты в сердцах Таргариенов умирают с трудом. — продолжила она. — Даже сейчас я иногда задаюсь вопросом, не дремлют ли яйца в ожидании.       Я проглотил комок, подступивший к горлу. — Я хочу их увидеть.       Ее взгляд смягчился. — Я подумала, что ты мог бы.       — Ты отведёшь меня?       В ней промелькнула прежняя Шейра — смелая, острая на язык, женщина, которая когда-то одним взглядом управляла хаосом придворной жизни. — Я слишком стара и слишком устала для этого, маленький принц. Но Барристан может закрыть на это глаза, если вы будете к нему приставать.       Я усмехнулся. — Он не умеет говорить «нет».       — А сир Джонотор?       — Грамблстоун свернется, как мокрый пергамент, если я назову его своим «самым дорогим защитником» в присутствии служанок.       Шейра расхохоталась, и это прозвучало легкомысленно, но искренне. — Семеро, помоги мне, ты худший из Таргариенов.       — Очаровательный и неудержимый?       — Именно так.       Последовала долгая пауза, тепло между нами сохранялось даже тогда, когда снаружи снова разыгралась буря.       — Продолжай, Эймон, — прошептала она. — Если ты хочешь отправиться в погоню за драконьими мечтами… только пообещай мне, что не сожжешь замок дотла.       — Ничего не обещаю. — выпалил я в ответ, но, прежде чем уйти, сжал ее руку.       Я не был уверен, что она восприняла это предупреждение как шутку.       И это только укрепило мою решимость.       Она наблюдала за мной некоторое время, полуприкрыв глаза, с тем задумчивым выражением на лице, от которого у меня скрутило живот, но я не совсем понимал, почему.       Я позволил музыке затихнуть, последняя нота повисает в воздухе.       — Ты так быстро вырос, — пробормотала она, и в ее голосе чувствовалась тяжесть, которую не смогли стереть годы.       Я наклонил голову, стараясь казаться беззаботным. — Ну, на прошлой неделе мне исполнилось пять. Сейчас мне пять с половиной. Я практически старик.       У Шейры вырвался смешок, но он быстро угас. — Я до сих пор помню тот день, когда ты родился. — Ее глаза затуманились, она была погружена в то, до чего я не мог дотянуться. — Трагедия в Летнем Замке отняла у нас так много… но это подарило мне тебя.       Я промолчал. Я вспомнил пожар, потерю, но, услышав, как она сказала это так, словно я был лучиком надежды в море пепла, почувствовал… тяжесть.       — Ты был таким крошечным. — продолжила она, и ее руки стали размером с руки младенца. — Пряди серебристых волос уже растрепались, фиалковые глаза были слишком яркими для новорожденного. И когда я впервые взяла тебя на руки… — Ее голос на мгновение прервался, смягчаясь. — Я почувствовала это, Эймон. Это притяжение. Как будто я была не просто твоей тетей — а твоей матерью.       Слова повисли между нами, тяжелые и теплые.       — Ты не обязана была… — начал я, но она оборвала меня, подняв руку.       — Я хотела. — Ее взгляд стал острее, их фиолетовый цвет Таргариенов прожигал меня насквозь. — Когда я обнимала тебя в тот день, все, что я видела, это мальчика, который заслуживал большего, чем пепел и призраки.       Я с трудом сглотнул, у меня внезапно перехватило горло. — Ты была для меня всем, мама.       Она улыбнулась, но в ее улыбке чувствовалась горечь. — Я старалась. И я видела, как ты превращалась в нечто… большее. Ты не такой, как другие дети, Эймон. Ты никогда не был обычным.       Я неловко поерзал. — Потому что я прочитал слишком много книг?       — Потому что ты их понимаешь. Ты поглощаешь историю, как большинство мальчиков поглощают сладости. Мейстер Джерадис жалуется, что ты слишком проницателен для своего же блага — говорит, что ты замечаешь его ошибки раньше, чем он их делает.       — Может, ему стоит делать меньше ошибок. — предположил я с усмешкой.       Она усмехнулась. — А во дворе, даже когда ты занимаешься только стойкой, Барристан говорит, что ты двигаешься как человек, который тренировался годами. Ты наблюдаешь, ты учишься — слишком быстро.       — Я просто… наблюдательный.       — Наблюдательный, умный, добрый… — Она замолчала, ее взгляд смягчился. — И намного старше своих лет.       Я поиграл струнами арфы, звуки получались неуклюжими и ломаными. — Ты говоришь так, будто это что-то плохое.       — Это не так. — мягко сказала Шейра. — Но это тяжело. И я беспокоюсь.       — За меня?       — За то, что этот мир потребует от тебя.       Между нами повисла тишина, густая, как гроза снаружи.       — Я просто хочу стать лучше, — тихо признался я. — Ради тебя. Ради этой семьи.       Королева протянула руку, ее пальцы слегка дрожали, когда она убирала выбившуюся прядь волос с моего лба. — Ты уже такой. Ты лучший из нас, Эймон. Я вижу это.       Я попытался проглотить комок в горле, но он застрял там, упрямый, как камень.       — Хотя, — добавила она с лукавой улыбкой, появившейся на ее лице, — если ты продолжишь мучить бедного сира Джонотора, мне, возможно, придется лишить его этого титула.       Я рассмеялся, и напряжение треснуло, как тонкий лед. — Ему это нравится. В глубине души.       — Хм, возможно. Или, возможно, он готовит заявление об увольнении, пока мы разговариваем.       — Сомневаюсь в этом. Он слишком раздражительный, чтобы уволиться.       Смех Шейры — легкий, негромкий, но такой живой — наполнил комнату, и на мгновение буря снаружи показалась мне не такой громкой.       Она нежно сжала мою руку. — Обещай мне, Эймон. Не важно, насколько тяжела корона, история, драконы… не теряй этого. Не теряй того, кто ты есть.       Я кивнул, слова застревали у меня на языке. — Я обещаю.       Ее улыбка оставалась на лице еще долго после того, как огонь в камине погас.       Буря снаружи стихла, превратившись в тихий, ровный барабанный бой по камню, который погружал крепость в мягкую тишину. Шейра лежала, уютно устроившись на тяжелых мехах своей постели, и свет свечей отбрасывал мягкие тени на ее усталое лицо. Ее серебристые волосы с белыми прядями рассыпались веером по подушкам — хрупкая корона для королевы, давно удалившейся от двора.       Она похлопала по месту рядом с собой, ее фиалковые глаза потеплели, несмотря на хрупкость. — Подойди, Эймон. Посиди со мной немного.       Я поколебался, прежде чем пересечь комнату и забраться на кровать, стараясь не толкнуть ее. Старое дерево заскрипело под моим весом, но она только улыбнулась и, протянув руку, провела пальцами по моим волосам.       Она хихикнула, но смех перешел в кашель, выдавая ее слабость. Я напрягся, но она отмахнулась от меня, переводя дыхание. — Я беспокоюсь о тебе, маленький принц. Всегда с твоими книгами, картами, песнями…       — Тебе нравятся мои песни. — заметил я.       — О да. — Ее улыбка смягчилась. — У тебя есть дар, Эймон. Это не просто умение — это нечто более глубокое. То, как ты играешь, то, как ты поешь… кажется, что сам воздух слушает тебя.       Я потер затылок, чувствуя, как горят уши. — Это всего лишь арфа, мама.       — Нет. — Ее рука нашла мою и нежно сжала. — Это нечто большее. Когда ты играешь, я испытываю чувства, которых не испытывала годами. Воспоминания. Радость. Даже боль.       Ее глаза затуманились, но улыбка осталась прежней. — Ты работал над чем-то новым, не так ли?             Я колебался, лениво выводя пальцами узоры на покрывале. — Да… это для кого-то.       — Кого-то особенного? Я кивнул. — Моей мамы.       У Шейры перехватило дыхание, но она ничего не сказала, ее глаза смягчились от волнения.       — Ты споешь это для меня? тихо спросила она.       Я соскользнул с кровати и взял свою арфу, стоявшую у камина. В свете свечей струны переливались золотом и серебром, когда я осторожно перебирал их, настраивая на слух.       Затем, сделав глубокий вдох, я позволяю первым завораживающим нотам раствориться в воздухе.       Мелодия была медленной — нежной, но тяжелой — каждая нота затягивалась, словно не желая уходить.       И тогда я запел.       Струны арфы задрожали под моими пальцами, каждая нота распускалась в воздухе, нежная и грубая. Отблески свечей заиграли на каменных стенах, когда мелодия наполнила покои королевы. Снаружи шторм, казалось, стих — как будто само море затаило дыхание.       Призраки с Дженни танцуют, кружась,       В чертогах былых королей.       Мой голос звучал ровно, но я чувствовала напряжение за ним — глухую боль, которая поднималась откуда-то из глубины. Это была не просто песня. Я чувствовал это всем своим существом. Каждое слово было тяжелым, пропитанным призраками и печалью.       Я мысленно увидел Дженни — босоногую, кружащуюся в каком-то забытом зале, с растрепанными волосами, танцующую с мертвецами. Но я видел не только ее призраков.       Но и своих.       Призраки тех, кто остался не с ней,       И тех, кто любил всех сильней.       Призраки тех, кто ушел столь давно,       Что имен их не вспомнить впотьмах.       Среди старых камней в танце кружат её,       Изгоняя печали и страх.       И ей так бы кружиться всегда.       Ей так бы кружиться всегда.       Так бы кружиться всегда.       Ей так бы кружиться всегда.       Мелодия все сильнее сжимала мою грудь, каждое слово было как нить, за которую я едва держался. Мое горло горело — не от напряжения во время пения, а от тяжести, стоящей за песней, как будто она больше не была полностью моей. Как будто что-то более древнее, более глубокое вплелось в ноты.       Мои пальцы задрожали на струнах.       И тогда я почувствовал это — острую грань разрыва. Та тонкая грань, где боль в груди пробивалась наверх, густая и горячая, застилая глаза, затуманивая зрение. На мгновение я чуть не остановился. Чуть не позволила горю поглотить меня целиком.       Но я этого не сделал.       Я подавил это чувство, погрузившись в мелодию. Это было не только обо мне — не сейчас. Это было для Шейры. Для Дженни. Для всех них.       Я чувствовал их здесь. В комнате. В песне.       В комнате было тяжело от этого — такая тишина, которая гудела чуть слышно, насыщенная призраками и старыми печалями. Мой голос на мгновение прервался, когда я уловил слово «призраки», но я продолжал, вливая боль в струны, в воздух, пока это не перестало быть просто песней. Это была рана.       И я не был уверен, для кого я пою — для них или для себя.       Лицо королевы на мгновение расплылось перед моим взором. Она была неподвижна, в ее фиалковых глазах застыло что—то древнее — печаль, возможно, или воспоминание. Я не остановился. Я не мог. На следующей строчке мой голос смягчился, мелодия стала тише, почти до шепота.       Танцуют они день и ночь напролёт,       И снег вместе с ними кружит.       Закончилось лето, зима настаёт,       И уж время стены крушит.       А ей так бы кружиться всегда.       Ей так бы кружиться всегда.       Так бы кружиться всегда.       Ей так бы кружиться всегда.       Призраки с Дженни танцуют, кружась,       В чертогах былых королей.       Призраки тех, кто остался не с ней,       И тех, кто любил всех сильней.       Последние ноты арфы повисли, дрожа, прежде чем раствориться в тишине.       Я сидел там, все еще держа пальцы на струнах, ощущая тяжесть всего этого — горя, любви, абсолютного, ноющего одиночества, скрытого в этой песне. Это было не просто то, что я написал. Это было то, что я чувствовал, каждая нота была отражением тайных уголков моей души.       Мне казалось, что в этой песне я оставил частичку себя.       И я не был уверен, что хочу ее вернуть.       Я взглянул на Шейру, которая сидела неподвижно, и слезы тихо катились по ее щекам.       И в этот момент я понял, что такое музыка здесь, в этом мире мечей, корон и огня.       Это было своего рода волшебство.       Из тех, что могут заставить танцевать даже призраков.       Я опустил арфу, струны которой все еще дрожали под моими пальцами, и повернулся к королеве.       Она сидела, откинувшись на подушки, ее серебристые волосы мягко ложились на темные меха, но меня привлекла не ее хрупкость, а выражение ее глаз. Остекленевших от слез, в них было что-то более древнее, чем печаль. Может быть, горе. Или воспоминания.       Она заговорила не сразу. Ее рука скользнула к груди, пальцы впились в ткань, словно она сжимала что-то невидимое.       На мгновение в комнате воцарилась тишина. Затем я услышал, как Шейра тихо, прерывисто плачет.       Ее рука дрожала, когда она вытирала щеку, но слезы продолжали течь, серебряными ручейками стекая по ее измученному лицу.       — Эта песня… — прошептала она. — Это как… она знает, что мы потеряли.       Я сидел тихо, не зная, что сказать.       — Ты пел так, словно… как будто это что-то потустороннее, — добавила она хриплым от волнения голосом. — Это преследует меня, Эймон. Это затрагивает те уголки сердца, которые я давным-давно похоронила.       Пламя свечей мерцало, и тени плясали на ее лице.       — На мгновение, — продолжила она, — я увидела их. Всех их. Джея… твоего отца… Дженни. Даже мой отец, сидящий у камина, отложив корону в сторону.       Ее губы задрожали, но улыбка, которая прорвалась на них, была мягкой. — Джейхейрис когда-то напевал что-то подобное, — пробормотала она. — В моменты затишья… когда мы были просто Джеем и Шейрой, а не королем и королевой.       Она на мгновение закрыла глаза, и по ее щекам скатилась слеза.       — Когда он пел для меня, это было не идеально. Иногда его голос срывался. Но это было по-настоящему. И сегодня вечером, — ее глаза снова открылись, встретившись с моими, — ты вернул его к жизни.       У меня в горле застрял тяжелый комок.       — У тебя дар, Эймон, — прошептала она. — Это не просто музыка. Это… нечто более глубокое. Твой голос не просто поет — он помнит. Он несет призраков.       Я не знал, что сказать, поэтому ограничился фразой «Это просто песня».       Но Шейра покачала головой. — Нет. Это нечто большее.       Она вытерла щеку, но слезы продолжали течь.       — Когда ты пел о Дженни, танцующей со своими призраками, я почувствовала это. Это… бесконечное горе. Такое, которое никогда не проходит, даже когда проходят годы.       Она подняла руку и потянулась к моей. Я пожал ее, ее пальцы были холодными, но твердыми.       Ее хватка слегка ослабла, когда силы иссякли.       — А эта песня… — вздохнула она. — Эймон, она прекрасна. Преследующая. И это разбивает мне сердце.       Я почувствовал, как у меня самого сжалось горло. — Я написал это для нее, Дженни из Старых Камней, — пробормотал я. — Вот как я её назвал.       Она улыбнулась, хотя слезы все еще стояли на ее ресницах. — Это прекрасно, и она бы гордилась тобой.       Ее дыхание стало медленнее, мягче. Буря снаружи стихла, остров по-прежнему не поддавался ее давлению. Я заметил, как ее веки опустились, усталость взяла свое.       — Останься, — пробормотала она, все еще держа меня за руку.       Я так и сделал.       Мы сидели в тишине, гроза за окном стихла до тихого гула, и я наблюдал, как королева медленно погружается в сон. Ее дыхание смягчилось, ее рука все еще слегка сжимала мою. Я остался рядом с ней, моя арфа лежала у меня на коленях, а струны все еще звучали в такт последней песне.       Но даже когда ее глаза закрылись, губы все еще шевелились, произнося последние строчки песни.       — Ей так бы кружиться всегда.       И впервые за долгое время я понял, что Шейра тоже этого не знала. Не совсем.       Она все еще была здесь, удерживаемая воспоминаниями, любовью, песнями, которые отказывались забываться.        На мгновение буря снаружи стихла, как будто сами ветры остановились, прислушиваясь, и осталось только тихое хриплое дыхание Шейры Таргариен.       Она лежала неподвижно, ее серебристые волосы рассыпались по подушке, словно нити лунного света, ее хрупкая грудь вздымалась и опускалась в ровном, хрупком ритме. Слезы прочертили тонкие дорожки на ее щеках, свет свечей падал на них, заставляя сиять, как жемчужины. Ее рука, тонкая и обветренная, все еще сжимала край одеяла, словно пытаясь удержать последние отзвуки песни.       Я отложил арфу в сторону, ее струны все еще тихо гудели, словно не желая отпускать мелодию. Мои руки дрожали, когда я потянулся за одеялом, осторожно натягивая его ей на плечи и укутывая ее, словно привязывая к этому миру.       — Приятных снов, Мама, — прошептал я.       Ее лицо стало мягче, глубокие морщины, свидетельствующие о тревоге и возрасте, разгладились после сна. Здесь, в этот момент, царил покой — тихий и чистый, не тронутый грузом прошлого или тенями горя, которые так часто преследовали ее.       Какое-то мгновение я просто стоял там, и мягкое мерцание свечей отражалось от дорожек слез на ее щеках. Это было странно — как самые хрупкие моменты могут казаться самыми тяжелыми. Я убрал выбившуюся прядь серебристых волос с ее виска, мои пальцы задержались на ее теплой коже. У меня в груди появилась ноющая боль, острая и глубокая, такая, которая остается надолго после того, как этот момент прошел.       — Я надеюсь, что он пел тебе именно так, — пробормотал я, и мой голос сорвался на последнем слове. — Я надеюсь, что с ним ты чувствовала себя в безопасности.       Она не пошевелилась.       Она выглядела умиротворенной. Ни тени горя, ни груза воспоминаний.       Просто… Шейра.       Но что—то витало в воздухе — что-то тяжелое и священное, — как будто призраки, которых она всегда сопровождала, стояли сейчас здесь и слушали.       Я с трудом сглотнул, прогоняя комок в горле, прежде чем отойти от нее.       Дверь комнаты тихо скрипнула, когда я открыл ее, холодный каменный коридор за ней резко контрастировал с теплом комнаты. Воздух казался каким-то тяжелым, насыщенным остатками песни, ее эхо еще долго отражалось от каменных стен.       Снаружи зала сир Барристан стоял на своем посту, его белый плащ был безупречно чист, несмотря на промозглый холод Драконьего Камня. Рядом с ним сир Джонотор Дарри был менее спокоен. Он крепко сжал челюсти, а руки напряглись, словно пытаясь удержать под контролем что-то грубое и хрупкое.       Никто из них не произнес ни слова.       Я осторожно прикрыл за собой дверь, тихий щелчок эхом разнесся в тишине.       Долгое время мы втроем стояли там, а в воздухе все еще ощущалась тяжесть песни.       Я перевел дыхание, все еще ощущая тяжесть песни на своей груди. Мой взгляд скользнул между ними, заметив едва заметное изменение в их позах — небольшие трещины в их бронированных фасадах.       Джонотор раскололся первым. Хмурое выражение исчезло, сменившись чем-то грубым. Он с трудом сглотнул, не сумев скрыть комок в горле.       — Это… — Его голос был грубым, низким, как скрежет в каменном зале. Он очистил его, но это никак не смягчило края. — Это была не просто песня, парень. Это было… — Он замолчал, не в силах подобрать слова. Его руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки пальцев.       Я позволил тишине воцариться. Иногда это было проще, чем пытаться ответить на горе словами.       — Как будто сами призраки пришли послушать. — наконец пробормотал Джонотор дрожащим голосом. — Семеро, помогите мне, я словно вернулся в Летний Замок. Как будто я снова почувствовал запах этого проклятого пепла. — Его челюсть напряглась, грозя вернуться на прежнее место, но этого не произошло. Вместо этого его глаза заблестели, хотя он и моргал изо всех сил.       Я проглотил комок, подступивший к моему горлу. — Это не должно было…       — Нет, — прервал его Джонотор срывающимся голосом. Он испустил прерывистый вздох, грубый и неровный. — Это было правильно. Это было больно, но… это было правильно.       Эти слова поразили меня, как удар в грудь.       Потом был Барристан.       Он ни разу не произнес ни слова. Его доспехи поблескивали в свете факелов, руки были сложены на рукояти меча, как у настоящего королевского гвардейца. Но его плечи… они были напряжены больше обычного, челюсть сжата, как будто он что-то сдерживал.       Я взглянул на него. — Сир Барристан?       Он не сразу взглянул на меня. Его взгляд был прикован к двери, отблески свечей мерцали на его обветренном лице. Когда он, наконец, заговорил, это было тихо — чуть громче шепота. — Я слышал песни о войне. Песни о любви. Но это… — Его голос дрогнул, и он сжал губы, пытаясь снова стать тем рыцарем, которого я знал.       — Сир? — Я мягко надавил.       Он выдохнул через нос, крепче сжимая меч. — Это была песня, которую будут петь веками. Его горло дрогнуло. — Не потому, что она была красивой, хотя это было так, а потому, что в ней была правда. Тяжелая правда. Горе. Память. — Его голос стал тише. — Я мог видеть их, Эймон. Твоего отца. Твою мать. Короля Эйгона, королеву Бету и даже короля Джейхериса. Призраки задержались здесь этой ночью.       Я не знал, что сказать. Я не был уверен, что мне есть что сказать.       Он замолчал, и я увидел блеск в его глазах, прежде чем он отвернулся, как будто уязвимость была чем-то, что нужно было скрывать.       Джонотор, наконец, прочистил горло, грубость в нем отказывалась исчезать. — Ты кое-что сделал сегодня вечером, парень. Для нее. Для всех нас.       — И для мертвых, — добавил Барристан, теперь уже мягче.       Я кивнул, чувствуя, как комок в горле возвращается. — Это было ради нее.       Барристан повернулся ко мне, его глаза были полны чего—то, что было похоже на гордость и печаль. — Ты дала ей что-то сегодня вечером… то, что никто из нас не смог.       Я не знал, что на это сказать. Так что я просто стоял там, и воздух вокруг нас был тяжелым.       — Она так долго носила в себе призраков, — прошептал я. — Я думал… может быть, на мгновение ей и не пришлось бы этого делать.       Джонотор прерывисто выдохнул, и воздух эхом разнесся по пустому коридору, он вытирал нос тыльной стороной перчатки, безуспешно пытаясь сделать вид, что не плакал. — Ты сделал больше, чем это. Ты напомнил ей о любви, которую она потеряла, и о любви, которая у нее все еще есть.       Его голос был хриплым от эмоций, которыми он не привык делиться.       Тогда я почувствовал это — всю глубину этого. Любовь, которую Шейра дарила всем нам, то, как она сохранялась, сильная и хрупкая, в этих каменных залах. И то, что горе, когда оно пропитано любовью, может быть прекрасным по-своему.       Мы постояли там еще мгновение, все еще ощущая тяжесть песни вокруг себя. Даже факелы в холле мерцали чуть мягче, как будто сам замок все еще затаивал дыхание.       — Я увижусь с ней утром, — пробормотал я, отходя в сторону.       Ни один из мужчин не остановил меня.       Но когда я шел по коридору, мои шаги эхом отдавались в тяжелой тишине, я чувствовал это — как будто песня все еще была там, вплетенная в камень, все еще звучала в сердцах людей, которых я оставил позади.       Я не оглядывался — но мне и не нужно было этого делать.       Песня оставила свой след.       Не только на Шейре.       Но и на них тоже.       Высоко в залах ушедших королей…       Призраки Драконьего Камня все еще танцевали.       И сегодня, я думаю, они танцевали не одни.       Снаружи шумело море, дождь стих, над утесами повисла туманная тишина, как будто шторм наконец—то стих. На мгновение показалось, что весь Драконий камень прислушался.....