Глава 25 Где Спит Огонь...

      Утренний воздух был пропитан резким запахом соли и влажного камня, остатки ночного дождя все еще стекали с почерневших стен замка. Над головой плотными и непрерывными клубами висели грозовые тучи, словно само небо оплакивало что-то давно утраченное. комментарий       Волны с ревом разбивались о черные скалы Драконьего Камня, и их беспокойный ритм был слышен постоянно. За стенами замка возвышался дремлющий пик Драконьей горы, тень которого простиралась над островом, словно остатки драконьего сна.       Эймон стоял во дворе замка, застегивая последний ремешок на сапогах, пока оруженосец поправлял тяжелый плащ, накинутый ему на плечи. Ветер трепал ткань, и он позволил ей развеваться у него за спиной, наслаждаясь моментом перед их отъездом.       В нескольких футах от него стоял сир Барристан Селми, уже готовый к бою, в безупречно чистом, несмотря на влажный воздух, белом плаще. Пояс с мечом висел у него на бедре, выражение лица было таким же непроницаемым, как и всегда, хотя в глазах мелькало что-то похожее на настороженность. Он сопровождал принца во многих его путешествиях, но сегодняшнее путешествие было особенным.       — Нам понадобятся припасы, — заметил Барристан, натягивая перчатки. — Вода, факелы, веревки — в пещеры Драконьей горы нельзя входить неподготовленными.       Эймон ухмыльнулся. — Сомневаюсь, что гора поглотит нас целиком, сир.       Селми взглянул на него. — Она проглатывала драконов.       Это на мгновение заставило принца замолчать. Он перевел взгляд на возвышающуюся вдалеке гору, вершина которой была окутана туманом, а черный камень был испещрен красными прожилками, похожими на запекшуюся кровь. Когда-то здесь правил огонь. Когда-то небо над головой было наполнено крыльями.       Теперь остались только пустые логова и утерянный шепот о том, что было.       — Тогда мы будем действовать осторожно, — наконец сказал Эймон.       Барристан выдохнул, бросив взгляд в сторону ворот замка, где несколько стражников ждали, чтобы проводить их. — Ваша светлость, — сказал он, слегка изменив тон. — Я должен спросить — почему туда, и почему именно сейчас?       Эймон встретился с ним взглядом. — Потому что я все время читал о том, что мы потеряли. — ответил он. — Теперь я хочу увидеть это своими глазами.       Селми долго изучал его, затем коротко кивнул. — Очень хорошо, мой принц. Будем надеяться, что гора готова поделиться своими секретами.       С этими словами они направились к ожидающей их тропе, оставив крепость позади, ветер в спину и обещание утраченной истории впереди.       Когда они поднимались, от черной вулканической породы исходили волны жара, каждый выдох был насыщен серой и отдаленным воспоминанием об огне.       Подъем был крутым, при каждом шаге хрустела хрупкая вулканическая порода, которая все еще хранила слабый запах серы. С каждым вдохом воздух становился все горячее, просачиваясь из невидимых трещин, словно шепот огня, погребенного глубоко под землей.       Эймон шел впереди, легкий и неутомимый. Сир Барристан, однако, замедлял шаг. В его белых доспехах, предназначенных скорее для сражений и церемоний, чем для восхождений, было душно в неестественной горной жаре. На висках у него выступили капельки пота, а движения становились тяжелее с каждым шагом.       Селми крепче сжал пояс с мечом, бросив косой взгляд на Эймона. Пяти лет от роду. Ребенок. И все же его шаги были такими же уверенными, как и его собственные, если не больше.       — Ты ведь этого не чувствуешь, правда? — Наконец спросил Барристан ровным голосом, в котором сквозило любопытство.       Мальчик моргнул, поворачивая к нему свою седовласую голову. — Что чувствую?       Селми резко выдохнул через нос и покачал головой. — Подъем. Жару. Ты, кажется, даже не запыхался.       Эймон в замешательстве наклонил голову. — А должен ли?       Барристан издал тихий смешок, проведя рукой по влажному лбу. — Большинство детей твоего возраста уже умоляли бы, чтобы их несли на руках. Я знаю взрослых мужчин, которые уже повернули бы назад. — Он окинул принца долгим оценивающим взглядом. — Но ты… даже не вспотел.       Эймон только пожал плечами. — Это… удобно, — признался он, глядя на дымящиеся камни.       Тепло не просто окутывало его — оно приветствовало его. Словно теплые пальцы касались его кожи, словно эхо чего-то давно забытого. Это было не просто тепло. Это было присутствие. Гора была живой, и в ее глубинах что-то шевелилось. Что-то ждало.       — Жара — это не так уж плохо. Здесь тепло, но меня это не беспокоит. — Он перевел взгляд вперед, в его глазах светилось любопытство. — Такое ощущение, что… отсюда веет домом.       Селми выдохнул, качая головой. — Тогда драконы полюбили бы тебя.       Улыбка Эймона была легкой и задумчивой. — Возможно, они все еще будут любить.       Пока они поднимались, взгляд мальчик блуждал по извилистой тропинке, устремляясь к отдаленным деревням, прилепившимся к утесам Драконьего Камня. Из их труб вился дым, едва различимый на фоне пасмурного неба.       Он взглянул на старого рыцаря. — Сколько человек здесь живет?       Сир Барристан удивленно приподнял бровь, услышав неожиданный вопрос. — На Драконьем Камне?       Эймон кивнул.       Королевский гвардеец на мгновение задумался. — Всего две-три тысячи, включая гарнизон замка, стражу, слуг и простой люд.       Мальчик слегка нахмурился. — И это все?       Селми понимающе ухмыльнулся. — Драконий Камень — это не город, мой принц. В первую очередь это крепость, а во вторую — дом. Он был построен валирийцами не для комфорта, а как место силы — чтобы противостоять любому, кто мог бы бросить вызов дому Таргариенов.       Эймон пнул камешек с тропинки, наблюдая, как он падает на скалистый берег внизу. — Значит… никаких рынков? Никаких крупных портов?       Барристан покачал головой. — Здесь есть небольшой порт, который используется только для кораблей с эмблемой Таргариенов — торговые суда редко заходят сюда, если только не везут припасы из Дрифтмарка или залива Черноводный. Торговля не является целью этого места.       Губы Эймона сжались в тонкую линию. — Итак, люди, которые здесь живут… у них ведь мало что есть, не так ли?       Селми внимательно посмотрел на него. — Нет. Жизнь на Драконьем Камне сурова, здесь правят приливы и штормы. Мужчины здесь в основном солдаты и моряки, кузнецы и торговцы рыбой — те, кто служит замку или флоту. Здесь нет таких шумных таверн, как в Королевской Гавани, нет больших улиц, заполненных ювелирами или пекарнями, продающими сладкие пирожные. — Он выдохнул, и морской ветер зашелестел его белым плащом. — Это уединенное место.       Эймон на мгновение замолчал. Он всегда думал о Драконьем Камне как о своем доме, но теперь ему стало интересно, каково живется тем, у кого нет иного выбора, кроме как жить здесь. Стражники стояли на своих постах, несмотря на дождь и бурю. Рыбаки, которые бросали вызов бурным водам, чтобы добыть пропитание. Кузнецы трудились не покладая рук, но их сталь ржавела на соленом воздухе.       Он перевел взгляд на небольшое скопление деревянных домиков далеко внизу, приютившихся на прибрежных утесах. Из их труб вился дым, едва различимый на фоне пасмурного неба.       — Они когда-нибудь поднимались в замок? — спросил он.       Барристан издал редкий смешок. — Только когда их вызывают. Большинство предпочитает держаться на расстоянии — лорды Драконьего Камня не известны тем, что принимают гостей из простолюдинов.       Эймон замолчал, устремив взгляд на море.       Затем, спустя мгновение, он взглянул на него. — Сир Барристан, расскажите мне о своем доме.       Рыцарь повернулся к нему с веселым блеском в глазах. — Вам интересен дом Селми, не так ли?       Принц пожал плечами. — Я знаю имена всех великих домов — Ланнистеров, Старков, Талли. Но я мало что знаю о вашем.       Барристан задумчиво кивнул. — Дом Селми не является великим, мой принц. Мы — лорды Дома Урожая, скромного замка в Штормовых землях.       Эймон склонил голову набок. — Штормовые земли… Он мысленно перебирал прочитанные книги. — Значит, вы присягнули Баратеонам?       Селми кивнул. — Да. Штормовые земли суровы — влажные, продуваемые всеми ветрами и штормовыми ветрами, налетающими с Узкого моря. Это земля, которая воспитывает сильных людей и упрямых лордов. Баратеоны правят из Штормового Предела, древней крепости, построенной первым из их рода, Дюррандоном Годсгрифом, чтобы противостоять гневу богов.       Эймон впитал это, представив себе огромный каменный замок, стоящий на фоне воющих бурь. — А Зал Дома Урожая?       Барристан слегка улыбнулся, его тон был почти ностальгическим. — Он меньше и проще. Земли плодородны, но мы не обитатели Пределов, купающиеся в бесконечном количестве золота и зерна. В первую очередь мы воины, а во вторую — фермеры. Селми всегда были верными, благородными, но никогда не честолюбивыми. Мы рыцари, а не интриганы.       Мальчик ухмыльнулся. — Значит, не такие, как Ланнистеры.       Селми издал короткий смешок. — Нет, не такие, как Ланнистеры. — Его улыбка сменилась чем-то более серьезным. — Мы не дом богатства или хитрости. Все, что у нас есть, мы зарабатываем на поле боя, в честь нашего имени. Мой отец был хорошим человеком, как и его отец до него. Но наш дом никогда не выйдет за рамки своего положения.       Эймон задумался над этим. — Ты говоришь так, как будто это что-то плохое.       Барристан взглянул на него сверху вниз. — Это не так. Но не имя моего дома будет воспето в песнях.       Принц слегка нахмурился. — Но твое имя будет.       Последовала пауза. Звук их шагов по каменистой тропинке заполнил пространство между ними.       Наконец, Селми выдохнул. — Возможно.       Эймон не был уверен, что это было полной правдой.       То, как Барристан задержал на нем взгляд, как слегка сжал пальцы, словно вспоминая что—то далекое, говорило об обратном.       — Ты так и не сказал мне, — задумчиво произнес он. — Почему выбрал королевскую гвардию?       Вопрос повис в воздухе между ними.       Барристан медленно выдохнул. — Потому что я хотел служить чему-то большему, чем я сам.       Принц ждал, зная, что это еще не все.       Королевская гвардия была пожизненным заключением — обет верности, без жены, без детей, без земель. Он читал истории о рыцарях, которые присоединились к нему, чтобы спастись от жестокого отца или избежать участи второго сына.       Но Барристан Селми был наследником Дома Урожая. Однажды он мог бы стать лордом Селми, уважаемым правителем Штормовых земель. Вместо этого он предпочел белый плащ замку.       — Ты всегда хотел быть королевским гвардейцем? — Настаивал Эймон.       Губы Барристана изогнулись в легкой отстраненной улыбке. — С тех пор, как я был мальчишкой. Мне было десять, когда я впервые увидел сира Дункана Высокого. Он прибыл в Штормовой Предел со старым королем Эйгоном V. Он был… — Он слегка покачал головой, словно воспоминание было еще живо. — Больше, чем жизнь. Человек, который сражался за честь, а не за амбиции. Он был величайшим рыцарем, которого я когда-либо видел.       Мальчик знал это имя. Сир Дункан Высокий — верный щит его собственного деда.       Селми продолжил. — Я был оруженосцем у хорошего человека, сира Манфреда Сванна, но мое сердце уже было предано. Я хотел быть похожим на Дункана — рыцаря, известного не своим богатством или именем, а своей честью.       Он вздохнул, выражение его лица было непроницаемым. — Я впервые заслужил свое имя на ристалище. Барристан Смелый, так меня прозвали, когда я появился на турнире в Блэкхэвене в возрасте десяти с половиной лет, переодетый таинственным рыцарем.       Брови Эймона поползли вверх. — Ты дрался, когда был мальчишкой?       Селми издал тихий смешок. — Глупым мальчишкой. Я, конечно, проиграл. Принцу Дункану Таргариену.       Принц моргнул. — Моему отцу?       — Всё верно. — Взгляд Барристана смягчился. — Он выбил меня из седла одним ударом. Но когда я снял шлем, он рассмеялся и помог мне подняться на ноги. Сказал, что у меня рыцарский дух, хотя еще нет навыков.       Эймон сглотнул. Он никогда не знал своего отца, но это… это было нечто. Это было частью того, кем был Дункан.       Голос Барристана стал задумчивым. — После этого я сражался еще упорнее. В шестнадцать лет стал рыцарем. Проявил себя на Ступенях, в войне Девятигрошовых Королей. — Он взглянул на Эймона, его лицо было спокойным и непроницаемым. — И когда я вернулся, король Джейхейрис принял меня в королевскую гвардию.       Принц поколебался, прежде чем спросить: — Ты когда-нибудь сожалел об этом?       Выражение лица Селми оставалось невозмутимым. Но после долгой паузы он выдохнул.       — Нет, — просто ответил он. Затем, уже мягче. — Но были дни, когда я задавался вопросом… какая жизнь могла бы быть у меня, если бы я не одел белое.       Мальчик подумал о долге. О самопожертвовании. И понял.       На мгновение Эймон Таргариен ощутил тяжесть мира, который ему еще предстояло увидеть.       И он пообещал себе, что увидит все это.

***

      Ветер завывал, когда Эймон достиг высочайшей точки Драконьей горы, того самого пика вулканической горы, которая в незапамятные времена породила драконов. Подъем был крутым и местами опасным, но теперь, когда он стоял там, мир, казалось, открывался перед ним.       Море простиралось бесконечно, бескрайнее и беспокойное, переливающееся синевой и серебром, отражая лучи заходящего солнца, словно тысячи танцующих звезд. Волны с белыми гребнями накатывались на зубчатые берега Драконьего Камня, где высились нетронутые веками штормов и соли утесы острова.       Внизу, на фоне скалистой береговой линии, возвышался сам замок, древний и мрачный, его черные стены были испещрены красными прожилками, как расплавленная порода, из которой он был построен. Дальше, вдоль извилистых тропинок острова, приютились маленькие деревушки, крыши которых были покрыты дымом от утренних костров. На самом дальнем расстоянии Эймон мог различить на горизонте крошечные корабли, их паруса были развернуты навстречу неизвестности.       Это было… завораживающе.       Мальчик выдохнул, чувствуя, как свежий соленый воздух обжигает кожу. Завыл ветер, неся с собой запах соли и огня, запах предстоящих путешествий. Мир простирался перед ним — огромный, неприрученный, ожидающий.       Долгое время он ничего не говорил — просто стоял там, наслаждаясь этой сценой, чувствуя, как что-то внутри него шевелится. Страстное желание, боль, которые были одновременно волнующими и болезненными. Он родился здесь, но знал — ему не суждено остаться.       Затем он медленно подошел к краю обрыва, где камень нависал над огромным обрывом внизу. Он спустился вниз, его ботинки коснулись прохладной скалы, а затем, без колебаний, сел.       Легкая улыбка заиграла на его губах, когда он похлопал по месту рядом с собой.       — Подойдите, сир Барристан, — сказал он, взглянув на рыцаря. — Сядьте рядом со мной.       Селми заколебался — он был королевским гвардейцем, его учили быть всегда настороже, всегда наготове, — но через мгновение он вздохнул и уступил, усаживаясь рядом с Эймоном со всей грацией человека, который провел свою жизнь стоя, а не сидя.       Между ними повисло молчание, но оно не было неловким.       Оно было умиротворяющим.       Принц откинул голову назад, на мгновение прикрыв глаза, позволяя ветру трепать его серебристые волосы. Он почувствовал, как что—то поселилось в его груди — что-то тихое, что-то настоящее.       — Этот мир, — пробормотал он через некоторое время, — намного прекраснее, чем мой прежний.       Барристан повернулся к нему, нахмурив брови. — Прежний мир?       Эймон тихо усмехнулся. — Королевская Гавань. Залы Красного Замка. Стены, которые держали меня взаперти. — Он выдохнул, снова открывая глаза. — Я всегда чувствовал себя… маленьким.       Он махнул рукой в сторону бесконечного горизонта. — Но это? Это безгранично.       Селми молча наблюдал за ним, изучая его так, что Эймон начал узнавать его. Старый рыцарь не просто слушал — он оценивал, взвешивал в уме слова принца, как будто уже представлял себе, каким человеком он станет.       Мальчик наклонился вперед, упершись руками в колени. — Я хочу увидеть все.       Брови рыцаря слегка приподнялись. — Что ты увидеть, мой принц?       В фиалковых глазах Эймона что—то блеснуло — что-то дикое, необузданное.       — Все, — выдохнул он.       Он перевел взгляд на море, наблюдая за крошечными парусами, плывущими в неизвестность. — Вестерос, да. Но не только Вестерос. Я хочу увидеть Эссос, где правят Вольные Города и где Валирия когда-то стояла в огне и славе.       Его голос зазвучал как во сне.       — Я хочу постоять под огромными золотыми куполами Волантиса, где реки черны, как чернила, а рабы шепчут о забытых королях.       — Я хочу увидеть расписные храмы Йи-Ти, где императоры живут дольше, чем положено людям.       — Я хочу ступить на остров Ленг, где в туманных джунглях живут люди со странными глазами и шепчутся с богами, которые старше, чем даже Вера Семерых.       — Я хочу услышать бой барабанов Летних островов, посмотреть, как воины танцуют в пылу битвы под золотым солнцем.       — Я хочу проплыть мимо знаменитого Закатного моря, откуда не возвращался ни один человек.       Тень улыбки промелькнула на его губах. — Я хочу увидеть Соториос, — сказал он, и в его голосе слышались волнение и любопытство. — Страну джунглей, где прячутся чудовища, а люди говорят, что здесь живет только смерть. Я родился в каменном замке, но был создан для этого мира.       Барристан выдохнул, потирая подбородок рукой в перчатке. — Ты не разменеваешься на мелочах, мой принц.       Эймон ухмыльнулся. — Маленькие мечты — для людей с короткой жизнью. И ты отправишся со мной, не так ли?       Рыцарь моргнул. — Что?       Мальчик повернулся к нему, и выражение его лица было таким радостным, таким полным жизни, что на мгновение Барристан почувствовал, что возвращается к историям о Дункане и Эгге, о оруженосце и его рыцаре, отправляющихся навстречу приключениям.       — Мы будем путешествовать по миру, — сказал Эймон. — Прямо как Дункан Высокий и Эйгон Невероятный.       Барристан открыл рот, затем закрыл его. Прошло мгновение, прежде чем он выдохнул, потирая колено рукой в перчатке. — Мой долг перед вами, мой принц.       Принц наклонил голову, ухмыляясь. — Из вас получился бы отличный Дункан, сир Барристан. А я был бы Эггом.       Рыцарь рассмеялся, качая головой. — Ты не был бы Эггом.       — Почему нет?       Барристан перевел взгляд на далекое море. — Потому что Эгг был скромным.       Эймон усмехнулся. — Скромным? Это просто другое слово, обозначающее терпеливость. И я терпелив, когда это необходимо.       Рыцарь выдохнул через нос, но его губы скривились в усмешке.       — Знаешь, — сказал Барристан, наблюдая, как мальчик смотрит на бескрайнее море, — я думаю, ты мог бы быть моим любимым принцем.       Эймон ухмыльнулся. — Мог бы?       Селми фыркнул. — Давай не будем забегать вперед. В свое время я знавал немало принцев.       Малчик повернулся к нему, положив подбородок на колено. — И?       — И большинство из них были либо скучными, избалованными, либо невыносимыми. Барристан бросил на него многозначительный взгляд. — Ты, по крайней мере, умудряешься быть терпимым.       Эймон задохнулся в притворной обиде. — Терпимый? И это все, на что ты способен?       — Я сказал «по крайней мере». Это на ступень выше «невыносимого», до которого, как правило, опускается большинство представителей твоего вида.       Свльчик рассмеялся, качая головой. — А я-то думал, что ты должен был стать моим преданным защитником. Разве ты не должен был осыпать меня похвалами?       Барристан театрально вздохнул. — Если придется. Вы, без сомнения, самый необычный принц, которого я когда-либо встречал.       — Необычным?       — О, конечно. Вы думаете, прежде чем сказать, чего я не могу сказать о большинстве лордов. Вы читаете больше, чем мейстеры, и я подозреваю, что именно поэтому мейстер Джерадис выглядит на полвека старше каждый раз, когда я его вижу.       Эймон ухмыльнулся. — Он говорит, что я «провоцирую ненужные философские споры».       — Да, это звучит примерно так. — Барристан удивленно покачал головой. — И, в отличие от остальных членов твоей семьи, ты не сидишь сложа руки, мечтая о пророчествах, и не занимаешься политикой. Нет, ты сидишь на скалах и размышляешь о том, как бы отправиться под парусом на край света.       Мальчик вытянул ноги и наклонил голову набок. — В твоих устах это звучит нелепо.       — О, так оно и есть, — ухмыльнулся Барристан. — Но, по крайней мере, это интересно.       Эймон снова рассмеялся, и Селми поймал себя на том, что тоже улыбается. Он никогда не ожидал, что будет наслаждаться обществом принца — не так, как мужчина наслаждается обществом друга. Но мальчик умел втягивать людей в свой мир, заставляя их забывать о долге, о титулах, о том, чего от них ожидают.       И, возможно, именно поэтому он нравился Барристану.       Потому что Эймон был не похож на других.       И это, как ничто другое, делало его достойным защиты.       Снова завыл ветер, принеся с собой запах соли и огня, и на короткое мгновение вокруг остались только небо, море и тихая мечта мальчика, который однажды отправится путешествовать по миру, который он так хотел увидеть.

***

      Перед ними замаячил вход в Драконью гору — зияющая пасть из почерневшего камня с зазубренными краями, вырезанными временем и огнем. Когда Эймон подошел ближе, воздух изменился. Тяжелый. Древний. Казалось, сама земля под ним гудела, как будто дышала сама гора. Затем в отдаленной темноте что—то шевельнулось — слабое, почти неуловимое. Не шелест ветра. Не треск камня. Что-то более глубокое.       Тропинка, ведущая внутрь, была неровной, камень потрескался и стерся от многовекового воздействия жары и времени. Сера сгущала воздух, просачиваясь из глубины, наполняя туннели запахом чего—то древнего — чего-то, что когда-то было живым.       Сир Барристан подвинулся рядом с Эймоном, крепче сжимая факел. Мерцающее пламя отбрасывало их тени на стены, отчего они казались призраками, движущимися в темноте.       Принц сделал шаг вперед, его ботинки захрустели по камням. Он почувствовал, как тепло прижалось к его коже, но не обожгло, как следовало бы. Это было почти знакомое ощущение, словно он вошел в давно забытый дом.       — Вы уверены в этом, мой принц? — Спросил Барристан ровным, но настороженным голосом.       Эймон бросил на него игривый взгляд. — Начинаете ощущать свой возраст, сир?       Селми усмехнулся. — Если ты думаешь, что меня вынесут отсюда, ты жестоко ошибаешься.       Эймон усмехнулся, затем перевел взгляд вглубь пещеры. Впереди простирались логова, проход изгибался, как ребра какого-то давно умершего зверя. Он читал об этих местах — местах гнездования древних драконов. Балерион, Мераксес, Вхагар… и бесчисленное множество других, которые пришли после.       Но сейчас ничего не было. Ни рева, ни хлопанья крыльев. Только тишина.       Чем глубже они углублялись в Драконью гору, тем жарче становилось. Сам воздух дрожал от жара, словно невидимые языки пламени, вьющиеся по стенам пещеры. Пот капал со лба сира Барристана, его обычно безупречно белый плащ уже намок и неприятно липнул к доспехам.       Факел в его руке бешено мерцал, борясь с тяжелым, удушливым воздухом. При каждом шаге казалось, что он пробирается сквозь невидимую печь. Тепло, исходившее от камня, было безжалостным, давя на него, как жар кузнечного горна.       Эймон, однако, шел впереди легкой походкой, совершенно не беспокоясь. Во всяком случае, он чувствовал себя здесь как дома. Его серебристые волосы, влажные от пота, прилипли ко лбу, но он не запыхался и, казалось, не замечал удушающей жары.       Барристан стиснул зубы, пытаясь не обращать внимания на растущий дискомфорт. Он сражался в пустынях и плавал по пылающим морям, но это… это было что—то совсем другое.       Мальчик обернулся, приподняв бровь. — Сир Барристан, с вами все в порядке? Вы идете, как человек, волочащий за собой лошадь.       Селми резко выдохнул, отгоняя беспокойство. — Я в порядке.       Глаза Эймона весело блеснули, когда он увидел раскрасневшееся лицо старшего рыцаря. — Вы уверены? Выглядите так, словно вот-вот поджаритесь внутри всей этой стали.       Барристан нахмурился, поправляя перчатки. — Рыцарь не снимает доспехи, мой принц. Это его вторая кожа.       Принц ухмыльнулся. — Может быть, и так, но еще десять шагов, и ваша «вторая кожа» поджарит вас заживо. — Он скрестил руки на груди. — Если только вы не предпочтёте стать первым королевским гвардейцем, который умрет от теплового удара, а не в бою.       Барристан бросил на него быстрый взгляд. — Я не собираюсь снимать доспехи.       Эймон хмыкнул. — Значит, ты скорее упадешь в обморок на полпути через Драконью гору, чем признаешь, что страдаешь?       Рыцарь фыркнул, его терпение подходило к концу. — Рыцари переносят и худшее.       Эймон окинул его медленным, понимающим взглядом, прежде чем подойти ближе. — Сир Барристан, помните, что вы однажды рассказывали мне о битвах?       Рыцарь приподнял бровь. — Я много чего рассказывал вам о битвах.       Мальчик ухмыльнулся. — Что ты никогда не должен позволять гордости замедлять движение твоего меча.       Селми прищурился. — Это не битва.       — Нет, — согласился Эймон, — но если ты упадешь замертво до того, как мы доберемся до инкубатория, мне придется сообщить двору, что сира Барристана Смелого победил горячий воздух.       Барристан тяжело вздохнул. — Ты невыносим.       Мальчик просиял. — Я предпочитаю умение убеждать.       Рыцарь еще мгновение смотрел на него, прежде чем, наконец, с ворчанием сдался. С большой неохотой он сначала снял перчатки, а затем начал расстегивать ремни нагрудника. В тот момент, когда металл был снят, он вздохнул с облегчением, расправив плечи, когда прохладный воздух коснулся его скользкой от пота туники.       Эймон ухмыльнулся. — Лучше?       Селми бросил на него суровый взгляд. — Если Сумеречный Кот проткнет меня здесь, внизу, ты первый ответишь за эт.       Эймон фыркнул. — Если Сумеречный Кот прячется внутри вулканической горы, то, возможно, он заслуживает победы.       Рыцарь покачал головой, закатывая рукава. — Вам не следует насмехаться над своим защитником.       — Я бы никогда не стал насмехаться над вами, сир Барристан, — торжественно произнес Эйемон, а затем испортил все своей ухмылкой. — Я просто хочу убедиться, что ты не растаешь до того, как мы найдем что-нибудь интересное.       Барристан выдохнул, потирая переносицу. — В один прекрасный день из-за твоего остроумия у тебя будут неприятности, мой принц.       Эймон ухмыльнулся. — Тогда вы будете там, чтобы спасти меня, не так ли, сир?       Селми выдохнул, но его губы дрогнули. — Как всегда.       Он знал многих благородных. Слишком много. Большинство из них были мягкотелыми существами, воспитанными в шелках и высокомерии. Но этот? Он был другим. Он был умен. А умные были опасны.       Когда Барристан освободился от удушающей брони, они двинулись дальше, углубляясь в логово.       Они двинулись вперед, и свет факелов отбрасывал мерцающее золото на обсидиановые стены. В некоторых местах сохранилась слабая резьба — стертые символы и выцветшие надписи на высоком валирийском, обозначающие имена драконов, которые когда-то жили здесь.       Селми протянул руку и провел пальцами по глубокой отметине от когтей, вырезанной на камне. — Даже после стольких лет… они все равно оставили свой след.       Принц кивнул, проведя рукой по шероховатой поверхности. Борозды были глубокими, как будто что—то массивное когда-то царапало стены в отчаянии — или с тоской.       Стены пещеры поглотили их целиком, когда Эймон и сир Барристан углубились в логово давно исчезнувших драконов. В воздухе по-прежнему стоял густой жар, словно призрак огня, который когда-то вдохнул жизнь в это место. Тени дико плясали на грубом, почерневшем камне, когда мерцали их факелы, и пламя отбрасывало жуткие тени на стены пещеры.       По мере того, как они продвигались дальше, земля под их ногами смещалась, превращаясь из гладкой вулканической породы в неровную местность, усеянную обломками. Сначала было трудно что—либо разглядеть, но когда принц опустился на колени, чтобы осмотреть пол, его пальцы наткнулись на что-то твердое — несомненно, кость.       Он осторожно поднял обломок, и в свете факела показался зазубренный, треснувший кусок того, что когда-то было черепом.       — Сир Барристан, — позвал он, поднимая его. — Это принадлежало их жертве.       Рыцарь подошел ближе, его проницательные голубые глаза изучали пол пещеры. Вокруг них, разбросанные кучами, лежали кости давно умерших существ. Некоторые из них были маленькими, а их хрупкая структура наводила на мысль о козах или овцах. Другие были крупнее, их изломанные останки искривились и почернели, словно опаленные огнем.       Барристан выдохнул. — Даже после смерти это место все еще хранит тени драконов.       Эймон провел пальцами по ребрам фрагмента черепа. — Должно быть, они приносили сюда свою добычу, пируя в своих логовищах, прежде чем вернуться на небеса. Он перевернул кость, заметив слабые следы ожогов. — Некоторые из них были приготовлены еще до того, как упали на землю.       Барристан издал тихий, мрачный смешок. — Я полагаю, это удобный способ приготовить пищу.       Мальчик отложил кусок в сторону и выпрямился, направив луч фонарика дальше вперед. И тогда он увидел чешуйки.       Сначала они были едва заметны, наполовину скрытые пылью и камнями.       Они были разбросаны по всему логову, останки драконов, которые когда-то правили небесами, их массивные формы стали не более чем легендой.       Эймон снова опустился на колени, его сердце бешено колотилось в груди. Он осторожно протянул руку и вытащил одну из чешуек из грязи — черную, крупную и тяжелую, с шероховатой и в то же время гладкой поверхностью, как у полированного обсидиана.       — Балерион, — прошептал он, вертя ее в руках.       Сам Черный Ужас когда-то ходил по этим залам. Его крылья затмили небеса, его огонь выковал короны и расплавил мечи. И теперь, последний из них — из них всех — был здесь, разбросанный в пыли, как забытые реликвии.       Мальчик собрал их одну за другой, отряхнул от грязи и положил в кожаный мешочек, который принес с собой. Они были теплыми — теплее, чем должны были быть. Перебирая их в руках, он почти слышал отдаленное хлопанье крыльев, шепот давно погасшего огня.       Бронза Вермитора мерцала в свете костра.       Темно-красный цвет Караксеса напоминал запекшуюся кровь.       Темно-зеленый цвет Вхагар, состарившийся, но все еще царственный, мягко поблескивал.       Каждая чешуйка была частью истории, фрагментом чего-то большего.       Когда он перевернул черную чешуйку в своих руках, произошло нечто странное.       Тепло, исходившее от пещеры, не просто усилилось — оно запульсировало. Эймон резко вдохнул. Казалось, черная чешуйка под его пальцами загудела — не просто тепло, а пульс, похожий на сердцебиение, которое долго молчало. Глубокий, протяжный отзвук, похожий на затихающее эхо далекого рева, пробежал по его коже. Он не просто держал в руках историю — он чувствовал ее, живую, ждущую.       Шепот давно потухшего огня, ожидающего, чтобы его разожгли вновь. И на мгновение он мог поклясться, что почувствовал, как глубоко в груди что—то разгорается — тлеющий уголек.       Мальчик нахмурился, разминая пальцы, чувствуя, как в древних чешуйках сохраняется жар.       Могли ли они по-прежнему хранить огонь прошлого?       На краткий миг он задумался, можно ли перековать драконью чешую?       Эта мысль вспыхнула, как тлеющий уголек в ожидании дыхания.       Барристан молча наблюдал, как принц собирает их, выражение его лица было непроницаемым. Наконец, он заговорил. — Ты оказываешь им честь, сохраняя память о них.       Эймон поднял глаза. — Кто-то же должен.       Он аккуратно закрыл мешочек и прикрепил его к поясу. Его пальцы задержались на коже, ощущая его тяжесть. Не только из-за чешуи, но и из-за того, что они означали.       Наследие.       Напоминание.       Обещание, что их огонь на самом деле не угас.       Он повернулся обратно, в глубину логова, где впереди маячила темнота.       — Как ты думаешь, что еще они оставили после себя? — Пробормотал Эймон.       Селми крепче сжал рукоять меча. — Есть только один способ это выяснить.       Эймон и сир Барристан забились поглубже в логово, пещера начала меняться. Грубые вулканические стены местами разгладились, оставив глубокие следы от когтей там, где драконы когда-то точили свои когти. Чем глубже они углублялись, тем больше пространство превращалось из простых логовищ в нечто большее, в нечто древнее.       Логовища были не просто отдельными камерами — они были туннелями.       Факел Эймона замерцал, когда он заглянул в один особенно широкий проход, уходящий под землю. — Это не просто пещера, — пробормотал он, и его голос отозвался мягким эхом. — Это целая система.       Барристан проследил за его взглядом, выражение его лица было непроницаемым.       — Лабиринт драконьих логовищ… — Он провел рукой в перчатке по скале, ощущая бороздки, оставленные веками драконьих когтей. — Это было нечто большее, чем место отдыха. Это была дорога.       Сердце Эймона забилось быстрее. — Дорога куда?       По мере того, как они продвигались вперед, туннели изгибались и расходились в разные стороны. Некоторые тропинки вели вглубь горы, где воздух становился плотным от жары и серы. Другие были более гладкими, земля была стерта бесчисленными поколениями массивных существ.       Затем он заметил это — древнюю резьбу, наполовину скрытую сажей и пылью. Он опустился на колени, счищая грязь пальцами, пока очертания не стали четкими.       Голова дракона.       Не просто дракона — трехголового дракона, символа дома Таргариенов. А под ним едва заметная надпись на высоком валирийском:       «Хен нари уребзи, наеджот нари дэремагон. Хен нике мозус, эдрута перзис».       «Из огня они рождаются, в огонь они возвращаются. В темноте они дремлют, ожидая пламени».       Слова были вырезаны глубоко, края размыты временем, но все еще были различимы в мерцающем свете факелов. Эймон осторожно выводил буквы пальцами, и когда он произносил их вслух, пещера, казалось, выдыхалась вокруг него.       — Это куда-то ведет.       Как только слова слетели с губ принца, воздух вокруг него, казалось, изменился. По камню прошла слабая, почти незаметная вибрация, похожая на долго сдерживаемый выдох. Пыль зашевелилась у его ног, и на краткий миг тепло в пещере запульсировало — живое, осознанное.       Сир Барристан изучал туннели впереди. — Эти проходы… они не заканчиваются просто в горах.       Мальчик медленно кивнул. — Они куда-то ведут.       У Эймона перехватило дыхание, когда он осознал это.       — Это был их путь к небесам. — прошептал он.       В этом был смысл. Валирийцы построили Драконий Камень не только как крепость, но и как дом для своих драконов. Они не стали бы держать их в вольерах под открытым небом. Они сплели под ним сеть, чтобы их драконы могли свободно перемещаться под замком и появляться только тогда, когда придет время взлетать.       Он направил луч фонарика вперед, освещая уходящий вниз склон туннеля. Воздух изменился — он больше не был густым и тяжелым, а нес слабый сквозняк, ветерок откуда-то снизу.       Они были уже близко.       Камень был истерт, но на нем остались отметины — царапины, глубокие борозды, оставленные когтями драконов, когда они поднимались в воздух. Край платформы выдавался к огромному отверстию, вырезанному в склоне горы, выходящему на море за ее пределами.       Стартовая площадка.       Взгляд Эймона скользнул по залу. Он мог видеть это — Балерион, Вермитор, Вхагар — легендарные драконы, взлетающие из этого самого места. Он почти слышал шум их крыльев, рев огня, когда они взмывали в небеса.       Но теперь в пещере было тихо.       Драконы исчезли.       Остались только тени.       Эймон повернулся к Барристану, выражение его лица было задумчивым. — Мы шли через Драконью гору. — сказал он. — И каким-то образом мы оказались здесь.       Рыцарь коротко вздохнул и покачал головой. — Это значит, что туннели соединены.       Принц кивнул. — Это означает, что логова. Инкубатории. Замок. Все это было связано. Валирийцы построили нечто большее, чем просто аванпост — они построили святилище для своих драконов, встроенное в самые кости горы.       Сир Барристан со вздохом вложил меч в ножны. — Скрытый путь через горы.       Губы Эймона слегка скривились. — Забытый путь. Но уже не тот.       Они пришли сюда в поисках прошлого, но нашли нечто большее.       Путь между прошлым и настоящим.       Впервые за многие поколения кто-то прошел по пути драконов.       Но их путешествие еще не было закончено.       Мальчик повернул к последнему туннелю, воздух стал более плотным. Инкубатории. Он зашел так далеко. Теперь он не мог остановиться. Его предки оставили свой огонь умирать во тьме. Но он этого не сделал.       Эймон кивнул, но когда он шагнул вперед, жар сгустился вокруг него, прижавшись к его коже, как живое существо. В воздухе появился отдаленный запах — чего-то большего, чем сера. Чего-то древнего. Чего-то наблюдающего.       Прошел один вдох. Затем другой.       На мгновение все стихло. Слишком тихо.       И затем, глубоко в недрах Драконьей горы, земля прогрохотала — всего один раз, словно отвечая.       Барристан крепче сжал свой меч. — Если драконы готовились к полету здесь, яйца, должно быть, хранились еще ниже.       Мальчик выдохнул, делая шаг вперед. Воздух сгустился, отяжелел от чего-то невидимого, чего-то ожидающего. Пульс гулко отдавался в ушах.       — Значит, туда мы и направляемся…