Глава 26 Пустая Драконья Утроба

      Проход, ведущий к инкубаториям, был более крутым, и воздух был теплее, но не невыносимым. В отличие от извилистых естественных туннелей наверху, этот путь был высечен из гладкого черного камня, свидетельствующего о точности валирийского мастерства.       На стенах были выгравированы странные символы — некоторые из них были знакомы Таргариенам, другие — более древние, почти забытые.       Древние иероглифы покрывали стены, извиваясь, словно драконьи хвосты, застывшие в камне. Эймон провел по ним пальцами, этот язык был старше Семи королевств, старше даже Рока. Некоторые символы были знакомы — драконьи знаки, названия давно вымерших животных, — но другие были… иными. Письмена извивались, как змеи, их очертания казались незнакомыми, почти живыми в мерцающем свете факелов.       — Валирийцы никогда ничего не делали бесцельно, — задумчиво произнес принц, проводя пальцами по одному из символов.       Барристан настороженно изучал их. — Мне это не нравится. В этом месте чувствуется… нетронутость.       Туннель вился вниз, открывая обширную подземную камеру, не похожую ни на что из того, что они видели раньше.       Когда Эймон углубился в инкубаторий, тишина стала давящей, густой и тяжелой.       Но за ней было что—то еще. Шепот. Не голоса, а что-то более древнее.       Иероглифы на стенах слабо замерцали, всего на секунду, как тлеющие угли в темноте.       Затем — ничего.       Мальчик медленно выдохнул. Магия не умерла. Она лишь спала.       Перед ними лежали инкубатории Драконьего камня.       Огромные железные двери возвышались перед ними, проржавевшие от времени, но все еще внушающие страх, словно безмолвные стражи давно забытого прошлого. На темном металле были вырезаны драконы с распростертыми крыльями и хвостами, извивающимися в замысловатые валирийские иероглифы — стертые временем, но все еще излучающие ощущение силы.       Эймон провел пальцами по центру двери, где тускло поблескивал замок, не тронутый ржавчиной. В отличие от остальной части зала, он был выкован из валирийской стали.       — Заперто. — пробормотал Барристан, осторожно толкнув дверь. Она не поддалась. — Это место было запечатано на века.       — Почему это место было заперто? — Пробормотал принц, глядя на железные двери и проводя пальцами по их поверхности.       Взгляд рыцаря потемнел. — Возможно, потому, что некоторые вещи не предназначены для того, чтобы их нашли.       — Или, возможно… они просто ждали, когда их найдет подходящий человек.       Эймон вытащил из—за пояса ключ, который ему доверила Шейра. На рукояти был выгравирован герб дома Таргариенов, а на лезвии выгравированы гребни, похожие на драконов.       Глубоко вздохнув, мальчик вставил ключ из валирийской стали в замок.       Мгновение ничего не происходило.       Затем раздался щелчок.       Старые механизмы застонали, сдвигаясь, словно пробуждаясь от глубокого сна. Двери задрожали, древние чары, все еще державшиеся на их раме, наконец-то рассеялись.       Эймон толкнул их, и с оглушительным скрипом открылся Инкубаторий Драконьего камня.       Когда они вошли внутрь, их встретил порыв затхлого, безжизненного воздуха.       Это было не похоже на первый инкубаторий, который они исследовали, — где еще теплились остатки жизни, где надежда не была полностью потеряна.       Здесь была только смерть.       Помещение было огромным, его куполообразный потолок поднимался так высоко, что свет факелов едва достигал верха. В отличие от туннелей, это место было запечатано, и его не трогали многие поколения. Никакого отопления. Никаких жаровен. Никакого огня.       Никакой жизни.       Воздух был затхлым, пропитанным тяжестью веков. Казалось, сами кости горы шептали ему — болезненный стон о чем-то, что когда-то было, но чего больше нет. Тишина была не просто отсутствием — это была потеря.       Взгляд Эймона скользнул по массивным каменным гнездам, обрамлявшим пещеру.       От этого зрелища у него сжалось в груди.       Треснувшая скорлупа. Окаменевшие останки. Яйца, превратившиеся в холодный камень, огонь в которых давно погас. Некоторые из них были разбиты, их содержимое рассыпалось и превратилось в почерневшие останки. Другие были целыми, но безжизненными — мертвые существа, неспособные когда-либо проснуться.       На полу под тяжестью пыли и времени были разбросаны хрупкие останки старого факела — его древесина раскололась, а металлический обод проржавел до неузнаваемости. Когда-то здесь кто-то был. Но это было давно. И они не вернулись.       Тихое кладбище.       Барристан выдохнул, выражение его лица было непроницаемым. — Мечта умерла здесь.       Ботинки принца мягко хрустели по камню. Пыль толстым слоем покрывала останки, словно саван старого короля, давно забытого. Он опустился на колени перед разрушенными гнездами, его пальцы коснулись хрупких осколков яиц, из которых никогда не вылупятся птенцы.       — Они ждали, — пробормотал он. — Но никто не пришел.       Тяжесть истории давила ему на грудь. Тяжесть неудачи — не его, а его рода.       Эймон с трудом сглотнул. Он ожидал… он не знал, что именно. Но только не это.       Не то место, где когда-то выращивали драконов, а теперь от них остались только пыль и эхо.       Затем… что—то привлекло его внимание. Среди разрушенных останков каменного инкубатора, погребенного под тяжестью забытого времени, виднелся проблеск чего-то нетронутого. Сначала он подумал, что это просто камни, затвердевшие от многовековой жары, но когда он подошел ближе, поверхности заблестели — не от пыли, а от чего-то более яркого. Что-то живое.       — Драконьи яйца.       У Эймона перехватило дыхание.       Они отличались от других — не сломленные, не холодные.       Нетронутые.       Он осторожно шагнул вперед и опустился на колени.       Три яйца. Три цвета. Три судьбы вплетены в огонь и время. Руки мальчика зависли над ними, и в этот момент он почувствовал, как что—то шевельнулось — не в яйцах, а в нем самом.       Барристан изучал его с непроницаемым выражением лица. — Ты выглядишь так, словно был рождён для того, чтобы найти их.       Эймон не ответил. Он не был уверен, хочет ли этого. Он положил ладонь на красное яйцо.       В ту секунду, когда его рука коснулась темно-красной оболочки, что-то глубоко в груди сжалось. Тяга. Невесомое электрическое ощущение поползло вверх по позвоночнику, скручиваясь в ребрах невидимым огнем. На мгновение ему показалось, что он что—то слышит — нет, не слышит. Чувствует. Шепот без слов, зов без звука.       Дыхание.       Тепло яйца было не просто теплом — это была жизнь.       Эймон замер, у него перехватило дыхание. Он читал о драконах, изучил каждый свиток и историю и представлял, на что это было похоже, когда они парили в небесах. Но это… это было по—другому.       Это было на самом деле.       Стук его сердца отдавался в ушах, когда он провел ладонью по багровому яйцу, ощущая шероховатые выступы затвердевших чешуек, похожих на скорлупу, в ожидании пробуждения. Под кончиками его пальцев ощущалось нечто большее, чем просто тепло… что—то похожее на слабую дрожь, почти неуловимую, гудело под его пальцами — как отдаленное эхо сердцебиения, затерянного во времени.       Как будто яйцо наблюдало за ним.       Ожидая его.       Сир Барристан присел рядом с ним на корточки и протянул руку, чтобы дотронуться до одного из них. Его пальцы задержались на секунду, прежде чем он резко выдохнул и отдернул руку.       — Холодное, — пробормотал он. — Как камень.       Эймон нахмурился. Он снова приложил ладонь к яйцу. Там.       Этот жаркий уголек, мягко пульсирующий на его коже. Он не был мертвым.       — В них все еще есть огонь. — прошептал он с благоговением в голосе.       Селми внимательно посмотрел на него. — Ты чувствуешь это?       Мальчик кивнул, сжимая пальцами поверхность яйца. — Да.       Рыцарь поколебался, затем покачал головой. — Тогда это что-то значит.       Эймон едва слышал его. Он был поглощен моментом.       Они были прекрасны.       Первое яйцо было темно-малиновым, как расплавленные реки вулкана, с черными прожилками, пульсирующими, как застывший огонь. Его скорлупа была гладкой, но имела шероховатую, почти чешуйчатую текстуру, и каждый выступ отражал свет факелов. Она блестела, как расплавленная сталь, испещренная прожилками тьмы — огонь и тень переплелись.       Второе яйцо было бурно-голубым, темным, как полуночное море, и мерцало, как волны в лунном свете. Серебристые и белые крапинки покрывали его панцирь, напоминая застывшую во времени молнию, обещая что-то дикое.       Третье яйцо было из мерцающего золота с вкраплениями бронзы и дымчато-серого, его цвет менялся, когда свет падал на него под разными углами. Оно выглядело почти древним, словно выкованным в сердце умирающего солнца. Его блеск не угасал.       Эймон снова провел по ним пальцами, ощущая их тепло, их тихое присутствие.       Он никогда раньше не прикасался к драконам.       Но в этот момент он почувствовал себя ближе к ним, чем когда-либо.       — Это, — прошептал он, глядя на них с чем-то близким к благоговению, — наша последняя надежда.       Пальцы сира Барристана судорожно сжались, его инстинкты, отточенные десятилетиями войны, подсказывали ему, что некоторые вещи — некоторые наследия — не следует трогать. Но он ничего не сказал, наблюдая, как принц, словно мечтатель, ступает по руинам забытого мира.       Впервые с тех пор, как он вошел в эту заброшенную гробницу, мальчик почувствовал, что мечта о драконах еще не умерла.       Эймон медленно выдохнул, его руки не дрожали, когда он осторожно положил три драконьих яйца в древние жаровни в центре инкубатория. Жаровни почернели от времени, их железные каркасы были покрыты пеплом от давно погасших костров. Когда-то в этих самых жаровнях хранились яйца, пока из них не вылупились дракончики, но сейчас…       Сейчас они были холодными.       Принц отступил на шаг и уставился на яйца — ожидая, надеясь, желая, чтобы они зашевелились, раскололись, начали дышать.       Но они этого не сделали.       В зале царила тишина, отягощенная грузом утраченной истории. Драконьи яйца лежали там, неподвижные, неизменные, их некогда яркая скорлупа потускнела под слоем пыли веков.       Его пальцы сжались в кулаки.       Им нужен был огонь.       Не просто тепло, а настоящий огонь — тот самый, который когда-то вырывался из пасти дракона, который ревел в кузницах Валирии, который веками был сердцем дома Таргариенов.       — Они не вылупятся, — тихо сказал сир Барристан, внимательно наблюдая за мальчиком. — Только не так.       Эймон едва слышал его. Он смотрел на яйца, на то, как они неподвижно лежали, не тронутые временем, но в то же время застывшие внутри.       Огонь.       Вот чего ему не хватало.       Эймон прошел вглубь инкубатория, его взгляд скользнул по потрескавшимся каменным полам и покрытым сажей стенам. Воздух был сухим, безжизненным, веками не тронутым пламенем. Когда-то это место было колыбелью драконов, но теперь превратилось всего лишь в могилу.       Но затем… что—то привлекло его внимание.       Слабое красное свечение в дальнем конце комнаты.       Нахмурившись, ппринц подошел ближе, почувствовав жар еще до того, как достиг его. На самом краю комнаты зазубренная трещина в камне обнажила что—то под ней — что-то древнее, что-то живое.       Лавовая жила.       Лава пульсировала, как сердцебиение, в медленном древнем ритме, от которого волны жара поднимались по стенам пещеры. Это был не просто огонь — это была память об огне.       Мальчик вглядывался в него, чувствуя странное притяжение, как будто сама сердцевина мира взывала к нему. Казалось, что гора была живой, дышала во сне, ждала… ожидая чего-то.       Эймон едва заметил, что стало жарко. Там, где Барристан, обливаясь потом, прикрывал лицо, он чувствовал только… тепло. Знакомое. Безопасное.       — Осторожнее мой принц. — Предупредил сир Барристан, стоявший в нескольких шагах позади него, вытер пот со лба и тяжело вздохнул. — Семь кругов ада. Эймон, ты стоишь слишком близко.       Мальчик моргнул, осознав, что его сапоги находятся всего в нескольких дюймах от расплавленного свечения. И все же он не чувствовал страха. Никакого дискомфорта. Только… страстное желание.       Затем он вернулся к яйцам, его мысли лихорадочно метались. Им нужен был огонь, чтобы проснуться. Нагреть, чтобы оживить. А теперь…       У них это будет.       Он осторожно поднял одну из старинных жаровен, ощущая в своих руках вес истории, и понес ее к источнику лавы. Он поставил ее у самого края, чтобы металл поглощал тепло, не попадая в поток расплава внизу. Затем он проделал то же самое со второй и третьей жаровнями.       Когда жаровни были установлены на место, жар от лавы начал подниматься, облизывая холодную скорлупу яиц. Сияние расплавленной породы окутывало их мягким мерцающим светом, заставляя их чешую слабо мерцать в полумраке.       Эймон отступил назад, наблюдая и выжидая.       Яйца оставались неподвижными, но теперь они выглядели по—другому. Теплее. Ярче. Меньше похоже на пережитки прошлого, а больше на нечто, ожидающее своего появления на свет.       Сир Барристан, все еще неуютно ерзавший на удушающей жаре, скрестил руки на груди. — Значит, таков твой план?       Принц взглянул на него, и на его губах заиграла легкая ухмылка. — Если только ты не хочешь попробовать вырастить их сам?       Селми выдохнул через нос, качая головой. — Думаю, я предоставлю это вам, мой принц.       Сир Барристан неловко поерзал на изнуряющей жаре и вытер лоб, глядя на драконьи яйца, лежащие на жаровнях. Мерцающий свет от лавовых жил отбрасывал жуткие тени на инкубаторий, отчего яйца казались почти… живыми.       После недолгого молчания рыцарь, наконец, выдохнул и заговорил. — Почему бы тебе не отнести их обратно в замок? Уверен, в твоих покоях они будут в большей безопасности.       Эймон не отводил взгляда от яиц, его пальцы касались древнего камня жаровни. Он все еще чувствовал это — слабое, пульсирующее тепло, исходящее от яиц, как будто что-то внутри прислушивалось и ждало.       — Им требуется тепло, — пробормотал мальчик. — Постоянное, бесконечное тепло. В замке тепло, но не так как надо. — Он указал на расплавленный камень. — Это… огонь из сердца вулкана. Если есть хоть какой-то шанс разбудить их, они должны остаться здесь.       Барристан скрестил руки на груди, скептически глядя на яйца. — А что, если они никогда не вылупятся?       Губы Эймона сжались в тонкую линию. — Тогда они останутся здесь. Как и на протяжении веков.       В его голосе было что-то спокойное и решительное, что-то, говорившее о терпении не по годам. Он не претендовал на уверенность и не претендовал на постижение тайн драконьего знания. Но он знал одно — драконы рождаются в огне, и если им и есть куда вернуться, то только сюда.       Селми долго изучал его, прежде чем покачать головой, и с его губ сорвался сухой смешок. — Тогда, я полагаю, это и будет твоим новым местом для подкрадывания и укрытия?       Эймон ухмыльнулся. — Возможно.       Рыцарь вздохнул, проведя рукой по лицу. — Просто скажи мне, что ты не будешь прокрадываться сюда ночью.       Принц ухмыльнулся, его фиалковые глаза озорно блеснули в тусклом свете. — Ты поверишь мне, если я скажу, что не буду?       Селми застонал, потирая переносицу. — Семь кругов ада. Я должен был догадаться, что спрашивать не стоит.       Эймон тихо рассмеялся, но затем снова посерьезнел, глядя на яйца, а его пальцы водили по краю жаровни. — Однажды… может быть, не сегодня, может быть, не завтра… но однажды, сир Барристан, они проснутся. И когда они это сделают, мир вспомнит о том, что позабыл.       Селми сжал челюсти, глядя на яйца. — Драконы ушли, мой принц.       Мальчик не отвел взгляда. — Не навсегда.       Барристан хотел верить ему. Он действительно хотел. Но он прожил достаточно долго, чтобы знать, что история не часто дает второй шанс. Мечты, какими бы грандиозными они ни были, не всегда сбываются. И все же… он никогда не встречал Таргариенов, похожих на этого мальчика.       Рыцарь наконец выдохнул, переводя взгляд с яиц на тлеющий огонь за ними. Затем неохотно кивнул.       — Тогда я молю богов позволить мне дожить до того дня, когда драконы вернутся. К лучшему… или к худшему.       «Ты доживёшь», — подумал Эймон. Ты должен. Потому что, если драконы никогда не вернутся… на что можно было надеяться, осуществив мечту о Доме Таргариенов?       Они стояли молча, лава мягко пульсировала под ними, яйца покоились в своей горячей колыбели.       Принц задержался еще на мгновение, его пальцы зависли прямо над яйцами. Жар, исходящий от лавовых жил, пульсировал в камне, согревая его кожу, но это тепло, которое он ощущал, было чем-то более глубоким. Это был не просто огонь — это был груз истории, давно похороненных мечтаний, еще не написанного будущего.       Он тихо выдохнул и выпрямился, бросив последний взгляд на яйца, лежащие в своей теплой колыбели.       — Теперь это ваш дом, — пробормотал он тихим, почти благоговейным голосом. — Спите, мои драконы. Но знайте — когда вы проснетесь, мир содрогнется.       Он отступил назад, его взгляд задержался на гладких раковинах, их цвета все еще слабо мерцали в тусклом свете зала. Они ждали веками. Возможно, они подождут еще немного.       Сир Барристан похлопал его по плечу — редкий жест спокойного понимания. — Пойдем, мой принц. Мы пробыли здесь достаточно долго.       Эймон кивнул, хотя и не двинулся с места сразу. Он помедлил на пороге инкубатория, бросив последний взгляд на яйца, длинные и глубокие тени которых отбрасывались на стены пещеры.       Они будут ждать, как и веками. Но не вечно. Однажды огонь вернется. И когда это произойдет, мир вспомнит, почему драконы правили небесами.       Затем, не сказав больше ни слова, он шагнул в туннели, чувствуя на своей спине тяжесть невидимых глаз. Были ли это призраки Валирии или дремлющий огонь, готовый вспыхнуть снова, он не знал. Но он не оглянулся. Еще нет.       Жар инкубатория остался позади, его поглотили холодные туннели Драконьей горы. Когда они возвращались в замок, звук их шагов эхом разносился по древним залам — две фигуры, уходящие из прошлого, но несущие с собой свою ношу.       В наступившей тишине что-то шевельнулось. Едва слышный шепот, дрожь. Какое—то движение под скорлупой — такое слабое, мимолетное, что его можно было только вообразить. Но это было не так. Яйцо запульсировало. Один раз. Всего один раз. И огонь внутри него… разгорелся.....