Глава 28 Угасающий Свет

      Эймон       Небо налилось кровью, когда солнце опустилось за горизонт, огненные и золотые полосы заиграли на волнах. Море, некогда казавшееся бесконечной полосой холодной стали, теперь мерцало последним теплом заходящего солнца, отражая последний вздох неба перед тем, как ночь поглотила его.       Принц сидел на влажном песке, упершись локтями в колени, и смотрел, как волны набегают на берег. Медленный. Устойчивый. Неизменный.       Океан был кладбищем забытых имен. Он поглощал королей и крестьян, утягивал корабли в свои глубины и стирал истории с каждой набегающей волной. Он не скорбел. Он ничего не помнил.       Он просто терпел.       И он бы тоже так поступил.       Он медленно выдохнул, соленый воздух, резкий и обжигающий, обжег его легкие. Ветер обдувал его кожу, холодный и настойчивый, но он почти не чувствовал его. Он зарылся руками во влажный песок рядом с собой, вцепившись пальцами в землю, словно пытаясь за что-то зацепиться.       В воздухе витал запах соли и морских водорослей, резкий и сырой. Волны шептались и разбивались в своем бесконечном ритме, каждый прилив накатывал на берег, смывая следы ног в небытие.       Сколько жизней поглотило море? Сколько имен было стерто временем, унесено приливами, которым не было дела ни до королей, ни до нищих?       Небо над ним потемнело. Пламя заката сменилось темно-фиолетовым и индиго, первые звезды зажглись, словно далекие угольки в бесконечной пустоте. Ему всегда нравилась ночь. Было тихо. Честно. Это не скрывало ничего от яркого дневного света — это позволяло им существовать в тишине, не подвергаясь осуждению.       Вдалеке волна разбилась о скалы, подняв в воздух облако пены. Звук был оглушительным, заглушая шепот в его голове.       Ему хотелось, чтобы это могло заглушить боль в груди.       Его тело болело — не от тренировок или переутомления, а от давящей тяжести в груди. Плечи казались тяжелее стали, конечности налились свинцом, как будто сам воздух давил на него невидимыми руками. Его сердце билось медленно и гулко, как отдаленный рокот прилива, ровно, но глухо. Он рассеянно потер запястье, чувствуя напряжение, скручивающееся под кожей, скованность в пальцах, тихую дрожь, которую никак не мог унять.       Морской холод окутал его, проникая под кожу. Плащ развевался у него за спиной, но он не стал кутаться в него плотнее. Холод не имел значения. Он был чем-то далеким, чем-то внешним, не способным коснуться глубокой, грызущей пустоты внутри.       Он сглотнул. В горле у него пересохло, словно он не говорил несколько часов. Он не говорил.       Три месяца.       Прошло три месяца с тех пор, как прилетел ворон — три месяца с тех пор, как я узнал, что принцесса Раель Баратеон, его тетя, скончалась во сне.       Прошло три месяца, а мир все еще казался… неправильным.       Она была похоронена в склепах Штормового Предела, рядом со своим мужем, Ормундом Баратеоном.       Полагаю, это было подходящее место. Она прожила среди Баратеонов дольше, чем среди Таргариенов, но кровь драконов всегда горела в ее жилах.       Теперь она больше не горела.       Я подобрал камень и покатал его между пальцами, чувствуя, как шероховатость царапает ладонь, прежде чем бросить его в волны. Он едва слышно опустился на дно, проглоченный целиком.       Как и Раель.       Как и все остальные до нее.       Ее смерть не была насильственной. Не было ни дикого огня, ни стали, ни крови. Просто сон. Один вздох, затем другой. А потом… ничего.       Мирная смерть. И все же, раны, которые она оставила после себя, были какими угодно, но только не мирными.       Когда пришло известие, Шейра упала в обморок. Она упала прямо в зале, ее тело скрючилось, как будто из нее вырвали что-то жизненно важное.       С тех пор она так и не пришла в себя.       Мейстеры сказали, что физически с ней все было в порядке — ни лихорадки, ни болезни. Но я видел ее. Я видел, как огонь в ней угасал, оставляя после себя лишь тлеющие угольки, пытающиеся не угаснуть.       Она угасает.       Не все сразу, не так, чтобы это можно было остановить, но медленно — как тлеющие угли, как шелк, разматывающийся нить за нитью.       Женщина, которая когда-то была опорой спокойной силы, последнее живое дитя Эйгона Невероятного, королева Драконьего Камня, теперь превратилась в призрак самой себя.       Когда я впервые увидел ее после этой новости, она уже начала увядать.       Она лежала в постели, ее когда-то яркие серебристые волосы были тусклыми и растрепанными, рассыпавшись по подушке, словно пряди лунного света, забытые в темноте. Ее кожа, когда-то излучавшая тепло жизни, приобрела бледность холодного мрамора. Под глазами у нее были синяки — глубокие впадины, из-за которых она выглядела так, словно не спала много лет.       А возможно, так оно и было.       Огонь в ее взгляде — тихий, упрямый вызов, который когда—то делал ее Таргариеном не только по имени, но и по духу, — погас.       Она больше почти не разговаривала.       Когда она заговорила, ее голос был тихим и отстраненным, как будто она говорила сквозь пелену тумана. В ее словах не было ни веса, ни силы.       Она не поднялась с постели, даже когда мейстеры уговаривали ее. Она почти ничего не ела, отодвигая подносы с едой с такой же рассеянностью, с какой женщина убирает выбившуюся нитку.       Ее руки, которые когда-то были такими теплыми, когда она расчесывала мои волосы, теперь дрожали, когда она тянулась к своей чашке. Пальцы, которые когда-то успокаивающе обхватывали мое лицо, теперь с трудом удерживали ложку.       Она горевала долгие годы — горевала о муже, которого любила всем сердцем, об отце, который направлял ее, о матери, которая воспитывала ее, и о братьях, которых она потеряла одного за другим.       И теперь смерть Раель стала последней раной.       Теперь она была последней из детей Эйгона. Последнее живое напоминание о короле, который мечтал о слишком большом и заплатил за это высокую цену.       И, возможно, она больше не хотела быть такой.       Я часами сидел у ее постели, тихо разговаривая, рассказывая ей о своих днях, о своих тренировках, о прочитанных историях.       Она почти не отвечала.       Единственный раз, когда она это сделала, ее голос был таким тихим, что я чуть не пропустил его.       — Ничего не осталось, Эймон.       Ее фиалковые глаза — когда—то такие яркие, такие полные любви — смотрели на меня так, словно я был незнакомцем. Призраком. Она не потянулась ко мне, не смягчилась, услышав мой голос. И в этот момент я понял — меня было недостаточно. Сколько бы я ни держался, как бы сильно ни старался — она уже отпустила меня.       — У меня ничего не осталось.       Эти слова камнем лежали у меня в груди.       Она была неправа.       Я все еще был с ней.       Но когда я смотрел на нее, я не был уверен, помнит ли она об этом.       Я всю жизнь спасал людей.       В своей прошлой жизни я был солдатом, медиком — человеком, который вытаскивал истекающих кровью товарищей с поля боя.       Я сражался со смертью. Я видел, как она забирала слабых, невезучих, тех, кто зашел слишком далеко, чтобы спасти их даже моими руками. Но я боролся с этим изо всех сил, используя все свои навыки и знания, которые у меня были.       И иногда я побеждал.       Но не в этот раз.       Потому что в этот раз не было ни раны, которую нужно было зашить, ни лихорадки, которую нужно было сбить, ни яда, который нужно было вывести из ее вен.       Я перепробовал все.       Я сам приносил ей еду, уговаривал ее поесть, наблюдая, как она отодвигает ее в сторону трясущимися руками. Я позвал мейстеров и испробовал все предложенные ими средства, но они только перешептывались друг с другом и говорили мне то же, что я и так знал: «Нет болезни, которую нужно лечить, мой принц».       Я сжал кулаки.       Я удерживал умирающих людей только своими руками. Я разрывал раны, чтобы вытащить пули, и использовал свое тело, чтобы защитить слабых от огня и стали. Я видел Смерть и плюнул ей в лицо.       И все же я был здесь. Бессильный.       Бесполезный.       Он хотел просить. Умолять. Заключить сделку с теми богами, которые еще прислушивались к нему. Но в них не было милосердия. В мире не было справедливости. Только то, что ты создал своими собственными руками.       Наблюдая, как ускользает единственная мать, которую я когда-либо знал, и впервые за две жизни у меня не было врага, с которым я мог бы сражаться. Не было меча, который мог бы остановить это.       Я стиснул зубы так сильно, что почувствовал вкус крови. Если бы смерть не дала мне врага, я бы им стал.       Я должен был быть сильным. Мой разум и мое тело были закалены в огне двух жизней. Я жил как солдат, обучался как воин, и все же…       Что толку было во всем этом, если я не мог спасти единственную мать, которую когда-либо знал?       Я впился ногтями в ладони.       Нет.       Я отказался смотреть, как она ускользает.       Нет. Я бы не позволил ей ускользнуть. Если бы не было лекарства, я бы стал им.       Если бы горе было ядом, разъедающим ее, я бы сам вырвал его из ее жил.       Она потеряла все. Свою семью. Свой дом. Свои мечты о том, какой должна была быть жизнь.       Но у нее все еще был я.       Я бы не позволил ей забыть об этом.       Я бы не позволил ей умереть — не так, как сейчас.       Пока у меня еще были силы бороться с этим.       Последний лучик солнца погрузился в морские глубины, поглощенный тихой окончательностью. На мгновение небо вспыхнуло, а затем погасло, оставив только звезды.       Ветер принес резкий запах соли и водорослей, от которого защипало глаза, хотя он этого почти не замечал.       Взгляд Эймона был прикован к горизонту, где еще теплился последний отблеск дневного света, хрупкий и мимолетный. Его челюсти сжались, мускулы напряглись от чего-то невысказанного.       Прилив отступил только для того, чтобы вернуться — непрерывный, безжалостный, не подверженный печали. Море не горевало. Оно не плакало. Оно просто двигалось дальше.       Шейра всегда была самым сильным человеком из всех, кого я знал. Она растила меня, защищала и любила, как и подобает матери. Она обнимала меня, когда я был ребенком, и шептала слова утешения, когда кошмары терзали мой разум. Она была моей опорой, моим теплом, моей семьей.       Эймон закрыл глаза и глубоко вдохнул. Запах соли и моря наполнил его легкие, но, кроме него, он мог поклясться, что все еще помнит что—то еще — мягкий аромат лаванды и пергамента, тепла и безопасности.       Его разум блуждал, унесенный потоком воспоминаний.       Он был совсем маленьким — не старше трех лет, — когда она подняла его на руки и закружила в воздухе, словно он был не тяжелее перышка.       — Выше, Мама! Выше! — рассмеялся он, протягивая руки к небу, к яркой синеве, простиравшейся бесконечно высоко.       Шейра только рассмеялась в ответ, настоящим, искренним смехом, который наполнил залы Красной крепости чем—то редким — радостью.       — Выше, мой маленький дракончик? — дразнила она, поднимая его в воздух. Ее серебристые волосы блестели на солнце, как расплавленный лунный свет, а фиалковые глаза светились озорством.       Он с готовностью кивнул, хихикая, когда она закружила его, словно могла поднять достаточно высоко, чтобы достать солнце с неба и вложить ему в руки.       — Однажды ты взлетишь выше всех нас, — прошептала она, нежно целуя его в лоб. — Но как бы высоко ты ни забрался, моя любовь к тебе всегда будет сопровождать тебя.       Он прижался к ее плечу, довольный, сонный от тепла ее объятий, от того, как ее пальцы выводили успокаивающие круги у него на спине.       Впервые он почувствовал то, чего не испытывал уже несколько недель.       Счастье.       Воспоминание было таким ясным, таким реальным, что на мгновение он почти поверил, что может повернуть время вспять — что если он откроет глаза, то увидит ее стоящей там с распростертыми объятиями, готовой снова подхватить его.       Но когда он открыл глаза, то увидел только пустой берег, холодное море и угасающий дневной свет.       Никакого смеха.       Никакого тепла.       Только тишина.       Боль в груди усилилась. Его дыхание замерло. Воспоминание ускользнуло, оставив после себя только горе.       Однажды она держала его на руках. Она поднимала его, баюкала, пела ему. Она была непоколебима.       Теперь у нее едва хватало сил держать чашку.       И она никогда больше не обнимет его.       Эймон стиснул зубы. Он крепче сжал песок, чувствуя, как тот крошится у него в руках. Его горе не имело выражения, но его тело ощущало его — как крик, застрявший в его костях.       Нет.       Он не хотел, чтобы последние крупицы ее жизни ускользнули от него.       Она обещала любить его, как бы высоко он ни взлетел.       Тогда он будет бороться, чтобы вернуть ее, даже если она уже начала падать.       Смерть отняла у него достаточно сил. Она не заберет ее. Не сейчас, когда в его легких еще есть воздух.       Ветер завывал на берегу, заметая следы на песке.       Волны набегали, касаясь его ног. Вода была холодной, почти ледяной, но это придавало ему сил, удерживало его в настоящем, когда его мысли грозили уплыть слишком далеко.       Он медленно выдохнул, и его дыхание растворилось в вечернем воздухе. Он стиснул зубы. Пальцы сжались. Мускулы напряглись, словно готовясь к битве, в которой не было противника.       Волна отступила, только чтобы нахлынуть снова.       А Эймон сидел неподвижно, как камень, его тело напряглось, мысли были бесконечны, он ждал чего—нибудь — чего угодно — что нарушит тишину внутри него.       Завтра взойдет солнце.       И он тоже.       Сир Барристан       Мальчик молча сидел на берегу, вглядываясь в темнеющий горизонт.       Барристан наблюдал за происходящим издалека, его фигура в доспехах была наполовину скрыта зазубренными выступами скал Драконьего Камня. Он не пошевелился, не окликнул. Он просто стоял безмолвным стражем, провожая взглядом одинокую фигуру на фоне бескрайнего моря и неба.       Прилив то набегал, то отступал, беспокойный и неумолимый. Волны разбивались о берег, с каждым натиском смывая песок, словно пытаясь стереть то, что было. Океан всегда был таким — вечным, неукротимым, безразличным.       Так же, как и весь мир.       А Эймон сидел перед ним, неподвижный, непреклонный.       Эймон не принадлежал этому миру — не полностью.       Даже в детстве в нем всегда было что-то… другое. Что-то острое и спокойное, что-то непоколебимое, как будто мальчик был вырезан из чего-то более древнего, чем плоть и кости.       Огонь, который не горел, а тлел.       И теперь этот огонь потускнел.       Ребенок, которому не следовало бы нести бремя горя, но он это сделал. Мальчик, который уже слишком многое повидал и был на грани того, чтобы потерять последнее, что связывало его с невинностью.       Селми видел, как многие люди ломались под бременем и меньшего.       Но не Эймон.       Мальчик никогда не ломался.       Даже сейчас, когда завывал ветер и ревело море, он сидел на влажном песке, его серебристые волосы развевались от порывов ветра, а взгляд был устремлен к горизонту. Неподвижный, как камень. Тихий, как надвигающаяся темнота.       Не бесчувственный. Никогда он не был бесчувственным.       Но что-то еще.       Что-то, чему Барристан не мог дать точного названия.       Он и раньше испытывал горе. Он видел, как это проникает в людей, выдалбливая их, как гниль в дереве. Но Эймон… Эймон не гнил. Он горел. Тихо, неумолимо, как тлеющие угли, отказывающиеся гаснуть, питаясь любыми трудностями, любой печалью.       Это было неестественно для ребенка.       И это его беспокоило.       Шейра умирала.       Селми видел это по тому, как медленно угасало ее тело, по тому, как тускнели ее некогда яркие глаза, по тому, как она держалась, словно женщина, пережившая свой преклонный возраст. Она угасала, как тлеющий уголек. Она похоронила отца, мать и своих братьев — теперь она была последним ребенком короля Эйгона V.       Но ненадолго.       Он понял это по тому, как она смотрела на море, не видя его, по тому, как она больше не поправляла позу мальчика и не поправляла его тунику. Когда—то в ней пылал огонь — гордый, дерзкий, непреклонный. Но теперь пламя погасло, оставив после себя только пепел.       Все, кроме одного уголька.       Эймон.       Взгляд Барристана задержался на мальчике, одиноко сидевшем на влажном песке, и последние лучи заходящего солнца окрашивали его в оттенки красного и золотого.       Что с ним будет, когда она уйдет?       Мальчик тренировался упорнее, чем любой другой ребенок, которого рыцарь когда-либо видел. Не безрассудный, не дикий, но дисциплинированный не по годам. Он не вздрагивал от боли и не боялся неудач. Он впитывал каждый урок, каждый удар, каждое падение, как человек, отчаянно желающий что-то доказать.       Барристан обучал оруженосцев, видел, как мальчики превращались в воинов, и видел, как молодые люди ломались под тяжестью ожиданий.       Но Эймон был другим.       Он не сломался.       Он выстоял.       В его тренировках не было поблажек — ни праздных развлечений, ни желания произвести впечатление. Путь апмнца был продиктован не тщеславием, а необходимостью. Он учился, потому что должен был. Потому что он отказывался быть слабым.       Это пугало Селми больше всего на свете.       В нем не было ни мальчишества, ни глупого высокомерия, ни безрассудной игривости. Он не был ребенком, стремящимся проявить себя.       Он был чем-то другим.       Клинок, выкованный слишком рано, слишком быстро закаленный.       Сделает ли это его неуязвимым? Или разобьет на части?       Слова короля Джейхейриса, сказанные в тот день, когда он впервые был назначен щитом Эймона, эхом отдавались в его голове.       «Безумие и величие — две стороны одной монеты. Каждый раз, когда рождается Таргариен, боги подбрасывают монету, и мир затаивает дыхание».       В то время Барристан не придавал этому особого значения. Он служил как принцам, так и королям и видел как их славу, так и их безрассудства. Он думал, что готов к любой судьбе, ожидавшей мальчика.       Теперь он не был в этом так уверен.       Будущее Эймона было связано с величием — в этом Селми не сомневался. Но у величия всегда есть цена. Он видел это раньше. Короли, которые мечтали о слишком высоком. Люди, которые пали слишком низко. Восстанет ли Эймон, как маяк? Или он сгорит? Сгорит, как многие другие до него? Барристан не знал. И это приводило его в ужас.       И Шейра была единственной опорой, которая не давала ему упасть духом.       Если она умрет — когда она умрет, — что останется?       Ветер переменился, принеся запах соли и влажного камня. Прилив приблизился, волны лизали берег, стирая следы на песке.       Барристан вздохнул и шагнул вперед.       Принц не пошевелился, когда он приблизился, его взгляд был устремлен на темный горизонт.       Долгое время рыцарь ничего не говорил, только опустился на песок рядом с мальчиком.       Он не произнес ни слова. Не пытался нарушить молчание.       Какое-то горе должно было быть разделено в тишине.       Они сидели вместе, наблюдая, как последний луч солнца опускается за воду, оставляя после себя только глубокие оттенки сумерек.       Небо потемнело.       Волны разбивались о берег.       Завыл ветер.       И Барристан Селми, Смелый, рыцарь королевской гвардии, сидел рядом со своим принцем — не как меч, не как защитник, а просто как человек, который понимает.       Он дал клятву охранять мальчика. Но сможет ли он защитить его от этого? Против тяжести своего горя? Против судьбы, которая ждала его за горизонтом? Он не знал. Но он попытается. Даже если боги уже сделали свой выбор       Только когда на небе забрезжили первые звезды, он, наконец, заговорил.       — Она зовет тебя, — тихо сказал он.       Эймон не смотрел на него. Но через мгновение он кивнул.       Последние лучи солнца скрылись за волнами, поглощенные бескрайним морем.       Мир погрузился во тьму.       И когда мальчик повернулся спиной к морю, тяжесть того, что ждало его впереди, легла ему на плечи. Принц, который сидел сегодня вечером у волн, уже не был бы тем, кто встретил рассвет. И да помогут Боги миру, если он больше не умеет горевать.