Глава 29 Последняя Ночь

      Шейра       В комнате было тихо.       Слишком тихо.       Не та тишина, которая приносит умиротворение, а та, которая душит — густая, тяжелая, неподатливая. В воздухе пахло дровами и лавандовым маслом — аромат, оставшийся из прошлого, хотя он больше не мог замаскировать бесплодие возраста и болезней.       Единственная свеча мерцала на прикроватном столике, отбрасывая длинные тени на каменные стены ее комнаты. Когда-то эта комната была местом тепла, наполненным смехом ее детей, шепотом мужа, уверенностью в жизни, не затронутой потерей. Теперь он был похож на гробницу, ожидающую, когда ее обитатель упокоится в ней навсегда.       Шейра Таргариен лежала под шелковыми простынями, хотя никакая ткань не могла защитить ее от холода, пробиравшего до костей. Она и раньше испытывала этот озноб — не зимний, а более глубокий, медленно расползающийся мороз, который проникал и в кости, и в душу, как предвестник неизбежного.       Она умирала.       Она поняла это в тот момент, когда потеряла сознание, услышав о смерти Рейль. Это чувство пришло к ней не внезапно и не было вызвано болезнью или ядом. Оно медленно проникало в сердце, распутывая нити жизни одну за другой, пока не оставалось ничего, кроме тоски.       И она тосковала.       Тосковала по теплым объятиям Джейхейриса, по нежным рукам матери, приглаживающим ее волосы, по звонкому смеху братьев, когда они носились по залам Летнего Замка.       В прошлом.       За все, что она потеряла.       За них.       Ее отец, король Эйгон V, нес бремя мечты, слишком тяжелое для любого мужчины. Ее мать, королева Бета, правила со спокойной силой, мудро придерживаясь идеалов своего мужа.       Дункан, ее любимый старший брат, предпочел любовь короне и погиб из-за этого в огне.       Дейрон, единственный ребенок в их семье, чьим мечтам так и не суждено было сбыться.       И теперь Рейль, последняя ниточка, связывавшая их с далекими днями детства, тоже исчезла.       Она была последней.       Единственным оставшимся ребенком короля Эйгона Невероятного.       Судьба оборвала последнюю нить в семье.       Но даже сейчас она не была по-настоящему одинока.       Тихий вздох сорвался с ее губ, когда она повернула голову и посмотрела на маленький серебряный медальон, лежащий на прикроватном столике.       Ее мать подарила его ей в ночь перед свадьбой. Она крепко сжимала его дрожащими пальцами, стоя перед большим очагом в Крепости Мейгора, и слова матери эхом отдавались в ее голове.       — Брак — это не просто союз, моя милая девочка. Это обещание. Обещание любить, терпеть, держаться друг за друга, даже когда мир пытается разлучить вас.       Бета надела медальон на шею дочери, запечатлев на ее лбу долгий поцелуй.       — Однажды ты передашь это кольцо тому, кто безраздельно завладеет твоим сердцем.       Шейра надевала его в день своей свадьбы.       В тот день, когда она родила своих детей.       В тот день, когда Джейхейрис умер у нее на руках.       И теперь, когда приближался ее собственный час, она знала, куда ей идти дальше.       К нему.       К Эймону.       Своему последнему свету в этом мире.       Она на мгновение закрыла глаза и тихо выдохнула.       Мир так много отнял у нее, и все же… это дало ей его.       Эймон, ее маленький дракончик, — единственное, что привязывает ее к жизни. Она полюбила его с того самого момента, как впервые взяла на руки, такого маленького, такого драгоценного, его фиалковые глаза смотрели на нее так, словно она была единственным существом на свете.       Он был ее утешением, ее силой, единственным источником тепла, оставшимся в пепле ее горя.       Он не принадлежал ей по крови, но принадлежал во всех отношениях, которые имели значение.       Сын Дункана. Последний из наследников ее брата.       И вскоре…       Последний для нее.       Раздался слабый стук в деревянную дверь.       Она открыла глаза, чувствуя, как уголки ее губ изгибаются в легкой усталой улыбке.       Дверь тихо скрипнула, когда открывалась, и тихое шарканье шагов наполнило комнату.       Еще до того, как она повернула голову, она знала, что это он.       Эймон.       Ее маленький дракончик пришел.       Он двигался со спокойной грацией, хотя она чувствовала напряжение в его походке, тяжесть чего-то слишком тяжелого для мальчика. Когда он подошел ближе, отблески свечей заиграли на его серебристых волосах, а фиалковые глаза засияли знакомым, невысказанным чувством.       Она слабо улыбнулась.       — Ты не должен так смотреть на меня, любовь моя, — прошептала она, ее голос был едва слышен. — Как будто я уже умерла.       Принц бесшумно подошел ближе, его шаги были размеренными и сдержанными. Но она видела, как напряжены его плечи, как судорожно сжаты пальцы по бокам. Он держал себя в руках благодаря одной лишь силе воли.       Он всегда был сильным.       И все же даже самые сильные не могли бороться со временем.       — Иди сюда, любимый, — прошептала она, и ее голос был нежнее, чем шелест ветра за окнами.       Он колебался всего мгновение, прежде чем пересечь разделявшее их пространство. Он опустился на колени рядом с ее кроватью, достаточно близко, чтобы она могла протянуть руку и откинуть волосы с его лица.       Она протянула к нему дрожащую руку, и через мгновение он уже стоял на коленях возле ее кровати, обхватив ее своими гораздо большими ладонями.       Они были теплыми. Сильными. Непоколебимыми.       В отличие от ее собственных.       Она провела пальцами по костяшкам его пальцев, запоминая их форму, то, как они выросли из пухлых детских ручек в крепкую мужскую руку воина.       Эймон, ее маленький дракончик, был уже не таким маленьким.       Но для нее он всегда оставался ее мальчиком.       — Я скучала по тебе, — призналась она, откидывая голову на подушки. — Такое чувство, что я не разговаривала с тобой несколько дней.       Мальчик покачал головой, крепче сжимая ее руку. — Я был здесь каждый день, Мама. Каждое утро, каждый вечер.       — Я знаю. — Слабая усталая улыбка тронула ее губы. — Но мои мысли блуждают… Иногда мне кажется, что я уже где-то далеко.       Эймон стиснул зубы, и она увидела это — боль в его глазах, борьбу внутри него.       — Любовь моя, — прошептала она, проводя пальцами по его щеке. — Ты так вырос…       Он сжал челюсти. — Я должен был.       Она выдохнула, и в ее улыбке сквозила печаль. — Я знаю.       Эймон всегда нес на своих плечах бремя всего мира, даже будучи ребенком. Она видела это в том, как он тренировался, в том, как он учился, в том, как он смотрел на мир — не с наивным любопытством мальчика, а расчетливым, серьезным взглядом человека, который слишком много знал.       Иногда это пугало ее.       Иногда ей казалось, что она разговаривает со старой душой, заключенной в молодом теле.       А иногда……       А иногда он был просто ее мальчиком.       Просто Эймоном.       И ей хотелось, чтобы мир позволил ему побыть таким еще немного.       Она вздохнула и положила ладонь на его щеку. — Ты выглядишь измученным.       — Это я должен был спросить тебя об этом, — сказал он напряженным голосом. — Это я должен волноваться за тебя.       Она усмехнулась. — О, любовь моя… больше нет необходимости беспокоиться.       Его глаза потемнели. — Не говори так.       Она мягко покачала головой. — Эймон, мой милый мальчик… ты знаешь это так же хорошо, как и я. Здесь для меня ничего не осталось.       Его руки сжались в кулаки. — Это неправда.       Она знала, что он хотел сказать.       — У тебя есть я.       — У тебя все еще есть я.       И он был прав.       Он был у нее.       Он был единственной причиной, по которой она держалась так долго.       Но даже его любовь не могла противостоять неизбежному.       Она нежно улыбнулась, обхватив его лицо ладонями и проведя большими пальцами по его острым скулам.       — Я знаю, Эймон, — прошептала она. — Я знаю, что ты здесь. Я знаю, что ты сражался бы за меня даже против богов, если бы пришлось.       У него перехватило дыхание.       — Но, любовь моя, — продолжила она нежным голосом, — я устала.       Эймон стиснул зубы, его тело напряглось от невысказанного горя.       — Я так хотела увидеть их снова, — призналась она, ее голос был едва слышен. — Мой отец, моя мать, мои братья, моя сестра… и Джейхейрис.       У нее перехватило горло при мысли о нем. Ее любимый Джейхейрис.       — Я так долго была одна, Эймон, — пробормотала она. — Они ждали меня, а я так устала ждать.       Принц покачал головой, его дыхание участилось. — Нет, пожалуйста, останься. Я— я найду способ. Я буду…       Она улыбнулась, несмотря на боль в груди. — О, мой маленький дракончик…       Она провела пальцами по его волосам, как делала это в детстве, когда он забирался к ней на колени и засыпал у нее на груди.       — Любовь моя, ты самая яркая звезда, которую я когда-либо видела. Ты взлетишь выше, чем кто-либо из нас когда-либо мечтал… но как бы далеко ты ни забрался, я всегда буду присматривать за тобой.       Эймон крепко зажмурился, его плечи слегка задрожали.       Одинокая слезинка скатилась по его щеке.       Она вытерла его с нежностью, на которую способна только мать.       — Когда я увижу их снова, когда я увижу твоих родителей, — улыбнулась она, — я скажу им, что Эймон был лучшим из нас.       У него перехватило дыхание, плечи задрожали.       — Ты пойдешь далеко вперед, любовь моя, — продолжила она, и ее голос был полон спокойной уверенности. — Небо будет твоим единственным пределом.       Она помолчала, затем тихо рассмеялась. — Но если ты пробудишь огонь из яиц… — Ее взгляд смягчился, и в фиалковых глазах промелькнуло понимание. — Тогда ничто не сможет остановить тебя.       У него перехватило дыхание.       Она почувствовала это — перемену в нем.       То, как напряглось его тело, словно она подтвердила то, что он боялся выразить словами.       Ее милый, замечательный мальчик.       Эймон был не похож на других. Она знала это с того самого дня, когда впервые взяла его на руки. И если боги будут добры — или, возможно, достаточно жестоки, — он не просто воскреснет.       Он сгорит.       Она взяла его за руку, переплетя их пальцы. — Иногда, — размышляла она, — разговаривая с тобой, я чувствую себя так, словно разговариваю с человеком, ставшим… мудрым не по годам.       Он прерывисто вздохнул.       Она сжала его руку. — А иногда мне кажется, что я разговариваю с ребенком, который все еще познает мир.       Он издал тихий, прерывистый смешок, хотя он был прерывистым и полным горя.       Она улыбнулась, снова убирая его волосы со лба. — Эймон, любовь моя… Ты был лучшим, что случилось со мной после Джейхейриса.       Его глаза слегка расширились, на лице отразилась боль.       Он знал, что она не шутила.       Он знал, что она любила его как самого родного, больше, чем долг, больше, чем обязал.       Она любила его, потому что сама так решила.       Собрав последние силы, она притянула его к себе.       Эймон застыл всего на мгновение, прежде чем прижаться к ней, уткнувшись лицом в ее плечо. Она баюкала его, как когда-то, когда он был маленьким, перебирая пальцами его волосы и что-то успокаивающе шепча ему на ухо.       Он дрожал.       Его руки крепко обхватили ее, его тело дрожало, он уткнулся в ее плечо, заглушая тихие рыдания.       — Мой милый мальчик, — прошептала она, целуя его в макушку. — Мой сильный, красивый мальчик…       Плечи принца затряслись, дыхание стало прерывистым, когда он прильнул к ней. Его хватка была отчаянной, неумолимой, как будто одна лишь воля могла удержать ее в этом мире.       Она только крепче прижала его к себе.       — Шшш, любовь моя, — прошептала она. — Я здесь… Я здесь…       На данный момент.       С огромным усилием она потянулась к прикроватному столику, и пальцы ее нащупали серебряный медальон.       Медальон ее матери.       Шейра погладила края серебряного медальона, лежащего у нее на ладони, пробежалась пальцами по изящному изображению дракона, выгравированному на его поверхности. Металл был старым — даже древним — но он никогда не тускнел. Даже в тусклом свете свечей оно мерцало, как расплавленное серебро, словно все еще хранило огонь тех, кто носил его раньше.       Частичка истории. Частичка ее семьи.       Ее мать подарила его ей в ту ночь, когда она выходила замуж за Джейхейриса.       — Оно принадлежало Рейнире, — прошептала ее мать, застегивая изящную цепочку у нее на шее. — Деймон Таргариен подарил его ей в знак любви. С тех пор он переходил из рук в руки в нашем роду — передавался от матери к дочери, от королевы к королеве.       И теперь ей пришло время передать его дальше.       Она повернулась к Эймону, чьи фиалковые глаза все еще были красными, а губы сжаты в тонкую дрожащую линию. Он почти не разговаривал с тех пор, как она обняла его, и она знала почему.       Он старался держать себя в руках.       Как она его и учила.       Так же, как она делала это всю свою жизнь.       Но она не позволит ему нести это горе в одиночку.       Медленными, осторожными движениями она взяла его за руки и вложила медальон в его раскрытую ладонь. Его пальцы инстинктивно обхватили его, он прикасался к нему с благоговением, как будто мог ощутить всю тяжесть его истории в своих руках.       — Этот медальон принадлежал нашей семье на протяжении многих поколений, — пробормотала она. — Он был подарен нашей прародительнице, Рейнире Таргариен, Деймоном Таргариеном. Это подарок дракона тому, кого он любил больше всего на свете.       Пальцы мальчика крепче сжали его.       Она слабо улыбнулась, наблюдая за его реакцией. — С тех пор он передается по наследству в нашей родословной. Когда я вышла замуж за Джейхейриса, моя мать подарила его мне, как до нее это делала королева.       Его губы слегка приоткрылись, дыхание стало неровным.       — Ты должен сохранить его, — тихо сказала она, проводя рукой по его волосам. — Носи его, крепко прижимай к себе, пока не настанет день, когда ты найдешь ту, которая завладеет твоим сердцем без остатка.       У него перехватило дыхание.       — Так же, как я нашла Джейхейриса, — прошептала она. — Так же, как твой отец нашел свою Дженни.       При упоминании о его родителях его взгляд метнулся к ней.       Она задумчиво улыбнулась, снова проводя пальцами по медальону. — И когда этот день настанет, любовь моя… передай это ей так же, как я передала его тебе.       Эймон резко выдохнул, его горло сжалось, как будто он хотел что—то сказать, но слова не шли с языка. Вместо этого он дрожащими пальцами поднял цепочку и застегнул ее на шее. Медальон лег ему на грудь, холодный и твердый, словно между ними было скреплено невысказанное обещание.       На мгновение он сжал его в руке, его пальцы коснулись гравюры, словно пытаясь запомнить это ощущение.       Затем он медленно кивнул.       У Шейры защемило сердце при виде него — такого сильного, такого несокрушимого, но в этот момент все еще остающегося мальчиком, цепляющимся за последнюю частичку своей матери.       Она потянулась вперед и снова коснулась его щеки.       — Ты обещаешь? — прошептала она.       У него перехватило дыхание, и он снова кивнул. — Я обещаю.       Она улыбнулась и нежно поцеловала его в лоб.       Она закрыла глаза, ощущая тепло его присутствия, любовь в его прикосновениях.       Это… это было все, чего она когда-либо хотела.       Эймон закрыл глаза и прижался лбом к ее руке, словно пытаясь запечатлеть этот момент — это тепло — в памяти.       Она хотела, чтобы ему не приходилось этого делать.       Она хотела, чтобы у нее было больше времени.       Но даже когда ее тело увяло, даже когда тяжесть смерти нависла над ней, как тень…       Она была спокойна.       Потому что Эймон был здесь.       И она знала, как бы высоко он ни взлетел, как бы далеко ни зашел…       Он никогда этого не забудет.       Дыхание Шейры было медленным и размеренным, пока она изучала стоящего перед ней мальчика. Руки Эймона все еще были рядом с медальоном, висевшим у него на груди, его пальцы сжимали его, словно удерживая последнюю частичку ее души. Его фиалковые глаза мерцали, наполненные невысказанной мольбой, на которую у нее не было сил ответить.       Больше всего на свете ей хотелось пообещать ему, что она останется. Что она будет бороться, что она выстоит. Но мать никогда не должна лгать своему ребенку.       И он был необычным ребенком.       Она глубоко вздохнула, собирая последние силы, и потянулась к его руке.       — Мир жесток, Эймон, — пробормотала она, ее голос стал мягче, но все еще оставался твердым. — И он не будет добр к тебе.       Он крепче сжал ее руку, словно пытаясь удержать в этом мире.       — Честь и честность встречаются редко, — продолжила она, не отрывая от него взгляда. — Лорды стремятся только к власти. Они будут улыбаться в твоем присутствии и точить ножи за твоей спиной. Крестьян не будут волновать ни война, ни короны; они будут беспокоиться только о том, есть ли у них еда на день».       Она вздохнула, проведя пальцами по его ладони. — Этот мир полон лжи и предательства. Это бесконечная игра, Эймон, в которой доброта рассматривается как слабость, а милосердие ошибочно принимается за глупость.       Он стиснул зубы, но не перебивал. Он только слушал, впитывая каждое слово, как делал всегда.       Шейра долго смотрела на него, отблески свечей мерцали в его серебристых волосах. — Ты должен быть осторожен, — прошептала она. — Ты не простой принц. Ты нечто большее. И это делает тебя одновременно надеждой… и угрозой.       Она видела вызов в его глазах, нежелание принимать такой бессердечный мир. Она хорошо знала этот взгляд. Точно такой же был у Джейхейриса в юности, точно такой же она видела у своего отца, когда он пытался построить лучшее королевство.       Но Эймон не просто выживет в этом мире — он будет формировать его.       Она улыбнулась. — Ты усердно тренировался, не так ли?       Он с трудом сглотнул. — Да.       Она слабо улыбнулась. — Джонотор сказал мне, что ты уже овладел кинжалом и луком всего за три месяца.       Принц моргнул, его губы сжались в тонкую линию. — Сир Джонотор преувеличивает.       Шейра усмехнулась, покачав головой. — Нет, любовь моя. Джонотор Дарри не из тех, кто говорит пустые слова. Он хвастается, что ты одаренный, что ты станешь величайшим рыцарем, которого когда-либо видели в этом королевстве.       Что—то промелькнуло на лице Эймона — гордость, возможно, или смирение. Но оно было омрачено печалью.       Королева протянула руку и нежно заправила выбившуюся прядь серебристых волос ему за ухо. — Я горжусь тобой, — прошептала она.       У него перехватило дыхание, а руки сжались в кулаки.       — Но ты должен продолжать тренироваться, — добавила она более твердым тоном. — Ты должен овладеть любым оружием, любым навыком. Сила сама по себе тебя не спасет. Именно твой разум и дисциплина помогут тебе выжить.       С его губ сорвался сдавленный всхлип.       А она только улыбнулась, запечатлев последний поцелуй на его лбу.       Она указала на деревянный столик у своей кровати. — Принеси мне дубовую шкатулку, которая лежит в ящике, любовь моя.       Эймон колебался лишь мгновение, прежде чем подняться, бесшумно ступая, он поднял маленькую деревянную шкатулку. Он осторожно положил ее ей на колени, его глаза потемнели от любопытства и чего—то более глубокого — возможно, благоговения.       Шейра выдохнула, ее хрупкие пальцы коснулись полированного дерева. — Внутри лежит то, что должно было достаться достойному.       С тихим скрипом она подняла крышку.       Свет свечей отразился в темном блеске валирийской стали.       На бархатной подкладке лежал кинжал, элегантный и смертоносный. Лезвие было черным, как ночь, по его поверхности пробегали слабые, призрачные волны изогнутой стали. Рукоять была украшена изящной резьбой в виде головы дракона, его глаза были украшены рубинами, которые в тусклом свете мерцали, как угли.       У Эймона перехватило дыхание.       — Это Драконий Клык, — прошептала она. — Когда-то он принадлежал Эйгону Завоевателю.       Его фиалковые глаза расширились, в их глубине промелькнул трепет.       Эймон потянулся к деревянной шкатулке осторожными, уверенными руками, его пальцы коснулись полированной поверхности, прежде чем расстегнуть серебряную застежку. Петли тихо скрипнули, когда он поднял крышку, открывая спрятанное внутри сокровище.       У него перехватило дыхание.       Кинжал лежал перед ним, как во сне, — темный, гладкий и невероятно красивый. По лезвию из валирийской стали пробегали призрачные волны, свидетельствуя об утраченном искусстве создания оружия из драконьего огня. Рукоять, вырезанная в форме головы дракона, поблескивала в свете свечей, рубиновые глаза сверкали в темноте, как угли.       Мальчик с трудом сглотнул, его пальцы слегка дрожали, когда он протянул руку. Он колебался всего мгновение, прежде чем обхватить рукоять.       В тот момент, когда его пальцы сомкнулись на рукояти, его охватило странное ощущение — шепот чего-то древнего, чего-то могущественного. Лезвие было холодным, но в его руке оно казалось почти живым, словно ждало его все это время.       Медленно, с благоговением, он извлек его из ножен.       Кинжал выскользнул из ножен с тихим вздохом, его темная сталь заиграла в мерцающем свете. Эймон слегка повернул его, наблюдая, как рябь на поверхности лезвия, казалось, движется и танцует. Он был легким, идеально сбалансированным, но в то же время обладал весом, превосходящим физический, — оружие королей, завоевателей, самой истории.       Его фиалковые глаза потемнели, дыхание выровнялось.       — Он… он принадлежало Эйгону Завоевателю, — пробормотал он почти про себя.       Шейра, наблюдавшая за ним с тихим весельем, кивнула. — Король Джейхейрис Миротворец тоже владел этим кинжалом, — сказала она. — Он передавался от короля к наследнику, как и потерянный меч Черное Пламя. — Она поколебалась, прежде чем тихо добавить: — Джейхейрис хотел, чтобы он достался тебе, когда придет время.       Эймон сжал его крепче.       Он не был дураком. Он понимал, что значит получить такое оружие — не только его ценность, но и вес. История, которую она несла, ожидания, которые она несла.       Его горло сжалось, когда он оглянулся на нее.       Затем, одним плавным движением, он опустился перед ней на колени.       Кинжал лежал в его раскрытых ладонях, серебряная голова дракона поблескивала в свете свечей.       Когда он заговорил, в его голосе не было мягкости. В нем не было неуверенности.       Это был голос принца. Голос человека, который уже проложил свой путь в судьбе.       — Я клянусь в этом, Мама. — Его голос был ровным, но за ним скрывалось что-то яростное, что-то несокрушимое.       — Клянусь своим именем, своей кровью, сталью, которая связывает меня, я стану величайшим рыцарем, которого когда—либо знал этот мир.       Его пальцы сжали рукоять кинжала, словно передавая клятву самой стали.       — Я впишу свое имя в историю не ради славы, не ради власти, а ради тех, кого я люблю.       Его глаза потемнели, став свирепыми и неумолимыми.       — Ни человек, ни клинок, ни боги не помешают мне защитить то, что принадлежит мне.       Шейра резко вдохнула.       Какое—то мгновение она просто смотрела на него, словно запоминая каждую деталь — то, как его серебристые волосы блестели в свете свечей, то, как на его молодом, но серьезном лице отражалась решимость взрослого мужчины.       Затем она улыбнулась.       На ее глаза навернулись слезы.       Она протянула руку и в последний раз коснулась его щеки. — О, любимый, — прошептала она. — Ты уже такой.       Эймон задрожал, его дыхание участилось, когда он осторожно убрал кинжал в ножны, прижимая его к сердцу.       Мальчик едва успел среагировать, прежде чем она заключила его в объятия.       Он застыл всего на мгновение, прежде чем растаять в ее объятиях.       Она была легкой в его объятиях, хрупкой, как пергамент, но ее прикосновения оставались теплыми и успокаивающими. Он почувствовал, как ее пальцы прошлись по его затылку, приглаживая волосы, как она делала с тех пор, как он был ребенком.       Долгое время они просто оставались в таком положении.       Ни слов, ни ожиданий — только тихий, ровный ритм ее дыхания, нежная сила ее объятий.       Королева смотрела на него, и в груди у нее разливалось тепло — не от жизни, а от покоя.       Узел в ее сердце развязался.       Она боялась оставить его. Боялась того, что с ним станет без нее. Но теперь, глядя на него — сильного, решительного, полного огня, — она знала.       С ним все будет не просто хорошо.       Он станет чем-то большим.       Она потянулась, притянула его к себе, обвила руками, как делала, когда он был совсем маленьким.       Впервые за много лет она почувствовала легкость.       Она улыбнулась ему в волосы и нежно поцеловала в висок.       Ее маленький дракончик вырос.       И вместе с ним ее страхи рассеялись.       Эймон напрягся, а затем растворился в ее объятиях, вцепившись в нее так, словно мог держать так вечно.       У него вырвался первый всхлип, приглушенный ее плечом.       Шейра улыбнулась.       — Вырасти храбрым и добрым, любовь моя, — прошептала она. — Не позволяй этому миру изменить тебя. Не позволяй ему ожесточить тебя.       Руки Эймона, лежавшие у нее на спине, дрожали.       — Оставайся таким, какой ты есть, — прошептала она. — Потому что ты… прекрасен.       Он тихо заплакал, и его теплые слезы коснулись ее кожи.       Она обняла его, ее хрупкие руки медленно, успокаивающе описывали круги по его спине, точно так же, как она делала, когда он был ребенком.       Спустя долгое время она выдохнула, чувствуя, как тяжесть усталости все глубже проникает в ее тело.       — Эймон, — прошептала она.       Он шмыгнул носом и слегка отстранился, его глаза покраснели.       Королева мягко улыбнулась. — Ты сыграешь для меня?       У принца перехватило дыхание, когда он кивнул. Он вытер глаза и неуверенно поднялся на ноги, прежде чем взять свою арфу.       Он сел рядом с ней, его пальцы замерли над струнами.       И затем он заиграл.       Тихая мелодия заполнила комнату, сплетаясь в свете свечей, словно обещание, произнесенное шепотом. Звуки были нежными, медленными и полными тоски и любви.       Шейра закрыла глаза.       Музыка окутала ее, словно теплые объятия.       Запах лаванды и пергамента наполнил ее сознание.       Тяжесть в груди исчезла.       И впервые за много лет она почувствовала умиротворение.       Теперь она могла видеть их — своего отца, свою мать, своих братьев и Джейхериса.       Они ждали ее.       Она улыбнулась.       И отпустила себя.

***

      Эймон       Пальцы принца дрожали, когда он перебирал струны своей арфы. Он играл для нее много раз прежде — когда она улыбалась, когда была погружена в свои мысли, когда ей просто хотелось послушать музыку, — но никогда так, как сейчас.       Никогда, зная, что это будет в последний раз.       Его дыхание было неровным, горло сжалось, когда он взял первую ноту. Звук был мягким и нежным, как шелест ветра в осенних листьях.       Она слушала.       Ее глаза оставались закрытыми, дыхание медленным, как будто мелодия уносила ее куда-то далеко.       Эймон с трудом сглотнул и начал петь.       Сначала его голос был неуверенным, надтреснутым под тяжестью горя, но он справился.       Когда наступит утро, ты будешь ждать меня?       Там, где реки впадают в открытое море,       Там, где золотое солнце встречается с бескрайним небом,       Будешь ли ты улыбаться, любовь моя, будешь ли ты взлетать так высоко?       Его голос дрогнул, оборвавшись на последней ноте. Рыдание застряло у него в горле, но он заставил себя продолжать. Он должен был дать ей это.       Рука Шецры, лежавшая на коленях, слегка дернулась. Ее губы медленно приоткрылись. Вздох — такой тихий, едва слышный.       Ее лицо было умиротворенным, черты лица — мягкими в свете свечей.       И тогда Эймон заметил это — перемену. Ее дыхание замедлилось, тело расслабилось, как будто тяжесть, которую она так долго несла, наконец-то была снята.       Она видела их.       Ее больше не было в этой комнате. Она больше не была привязана к своему хрупкому, слабеющему телу. Она была с ними — с Джейхерисом, с Эйгоном Невероятным, со своими братьями.       И она была счастлива.       В глубине души мальчик знал, что ее больше нет в этой комнате. Она уже уплыла за пределы этого мира, за пределы боли, за пределы печали.       Она возвращалась домой.       Слезы застилали ему глаза, капая на полированное дерево арфы. Его руки дрожали так сильно, что он чуть не пропустил аккорд.       Но он все равно сыграл.       Когда зажгутся звезды, ты будешь думать обо мне?       Там, где ветер шепчет в кронах древних деревьев,       Туда, где парят драконы и мерцают огни костров.,       Будешь ли ты мечтать, любовь моя, будешь ли ты мечтать обо мне?       Его голос прервался, и он подавил сдавленное рыдание, прежде чем смог его сдержать.       Губы Шейры изогнулись в легчайшей улыбке.       Ее дыхание замедлилось.       Мягкое. Слабое.       В комнате воцарилась тишина.       Слышно было только, как мягко, ритмично вздымалась и опускалась грудь женщины.       Эймон играл для нее, его пальцы дрожали над струнами арфы, а голос срывался, когда он пел ее любимую песню.       Она улыбалась.       На краткий, мимолетный миг между ними пронесся шепот — такой слабый, что принц почти подумал, что ему показалось.       — Мой милый мальчик…       Затем ее тело замерло.       И затем…       Свеча у ее кровати затрепетала.       Единственный вздох — неглубокий, прерывистый — слетел с ее губ.       Пламя заколебалось, танцуя в последний момент.       Затем оно с тихим шелестом погасло.       Пальцы Эймона прижались к струнам, заглушая музыку, и в зале воцарилась тишина.       Его дыхание замерло.       Шейра не пошевелилась.       Сердце мальчика замерло.       Арфа выскользнула из его рук, и звук ее удара о каменный пол эхом разнесся по комнате.       Он уставился на нее.       Ее серебристые волосы разметались по подушкам, а руки по-прежнему были аккуратно сложены на коленях. Ее лицо было спокойным — более безмятежным, чем он видел ее за последние годы.       Она выглядела… умиротворенной.       Как будто она просто погрузилась в сон.       Но она не дышала.       Его руки дрожали, когда он потянулся к ней, едва осмеливаясь коснуться ее запястья, ища тепла, движения, дыхания…       Ничего.       Мир перевернулся. Его легкие отказывались работать.       — Мама?       Ответа не было.       Он дотронулся до ее запястья, пытаясь нащупать пульс, ощутить тепло, хоть что—нибудь — что угодно.       Ничего.       Мир накренился. У него перехватило дыхание.       Его руки дрожали, когда он схватил ее за плечи и встряхнул сначала нежно, а затем сильнее, как будто только сила могла заставить ее отступить.       — Мама, пожалуйста, — его голос сорвался, полный отчаяния. — Не оставляй меня.       Она не пошевелилась.       У Эймона перехватило дыхание. Грудь сдавило, перед глазами все поплыло от слез, которые он больше не мог сдерживать.       Затем, словно тяжесть всего мира внезапно придавила его, ноги подкосились.       Он рухнул рядом с ее кроватью, с глухим стуком ударившись коленями о каменный пол, прижавшись лбом к матрасу, к шелку ее платья. Его рыдания были прерывистыми, сотрясая все его тело.       Она ушла.       Она бросила его.       И он… он был всего лишь мальчиком, цеплявшимся за последнее тепло своей матери, прежде чем оно тоже исчезло.       Шейра Таргариен, королева Драконьего Камня, последняя дочь Эйгона Невероятного, скончалась.       И она ушла с улыбкой на лице.       Он снова сжал пальцами ее запястье. Затем еще раз. Затем еще раз.       Он ничего не почувствовал.       Нет.       Дыхание Эймона стало резким и прерывистым, его руки крепче сжали ее.       — Нет, — прошептал он хриплым голосом. — Нет, нет, пожалуйста, еще один вдох — только один раз.       Он приник к ее губам, ища движения, тепла, любого признака жизни.       — Ты просто отдыхаешь, мама. Вот и все. Ты просто устала. Ты скоро проснешься.       Но тишина вокруг него говорила правду, которую он не мог вынести.       Эймон сжал челюсти и встряхнул ее. — Ты сказала, что всегда будешь присматривать за мной, — его голос дрогнул. — Ты не можешь пока уйти. Ты не можешь…       Комната не ответила.       Из его горла вырвался стон, грубый и прерывистый, наполнивший комнату горем. Он прижал ее безжизненное тело к своей груди, его руки сжали в кулаки ткань ее платья, и он зарыдал, уткнувшись в ее плечо.       Мальчик, который был рожден дважды, принц двух миров, мастер обращаться со сталью и огнем…       В тот момент он был всего лишь ребенком.       Ребенком, потерявшим свою мать.       И никакая сила в мире не смогла бы вернуть ее.       Внутри него бушевала буря, безмолвная, воющая пустота агонии, которую не смог бы рассечь ни один клинок, ни один огонь. Он крепче прижал ее к себе, слегка покачивая, как будто мог удержать ее в своих объятиях и вернуть к жизни.       Но смерть не пошла на сделку.       А Шейра Таргариен уже была со своей семьей.       С Джейхейрисом.       С Эйгоном.       С Дунканом, Дейроном и Рейлой.       Она ушла туда, куда он не мог последовать.       Еще нет.       Эймон задохнулся, прижавшись лбом к ее лбу, и беззвучные слезы потекли по его лицу. Его пальцы дрожали на ее коже.       Она все еще была теплой.       Но скоро это пройдет.       Рыдание снова вырвалось у него, на этот раз более глубокое. Тот, от которого его легкие оставались пустыми, а тело — опустошенным, как будто сама его душа распадалась на части.       И тогда он сделал единственное, что мог.       Эймон резко втянул воздух, его сердце бешено колотилось о ребра. Мир снаружи не остановился. Ветер все так же свистел в окнах, свеча все так же мерцала, а море все так же ревело за стенами замка.       Но мир принца рухнул.       Его мать умерла.       И впервые за две жизни Эймон не знал, как жить дальше.       Поэтому он не знал.       Он просто обнял ее.       И заплакал.

***

      В коридоре за комнатой было тихо.       Не та тишина, которая приходит с умиротворением, а та, которая душит — тишина, отягощенная горем, тяжестью чего-то необратимого.       Сир Барристан Селми стоял на пороге, его осанка была напряжена, рука крепко сжимала рукоять меча. Рядом с ним сир Джонотор Дарри оставался таким же неподвижным, его взгляд был прикован к сцене перед ними.       Мерцающий свет свечей отбрасывал длинные тени по комнате, освещая седовласого мальчика, стоявшего на коленях у кровати, его маленькое тельце дрожало, когда он прижимал к себе безжизненное тело женщины, которая вырастила его как своего собственного сына.       Эймон Таргариен — вундеркинд, несгоревший принц, тот, кто всегда держался с непоколебимой решимостью, — теперь был всего лишь ребенком, оплакивающим свою мать.       За свою жизнь Барристан стал свидетелем многих смертей. Он видел, как люди падали в бою, как в хаосе войны у них отнимали последние вздохи. Он обнимал товарищей, истекавших кровью на поле боя, шепча последние слова чести и сожаления.       Но это— это было другое.       Это была битва другого рода.       У Эймона не текла кровь, и он не получил ни одной раны, которую можно было бы залечить. Тем не менее, Барристан знал, что эта потеря оставит на нем такие шрамы, каких не смог бы нанести ни один клинок.       Он дал клятву защищать Таргариенов. Защищать их от бед.       И все же в этот момент он ничего не мог поделать.       Никакой меч не смог бы пронзить горе. Никакие доспехи не смогли бы защитить от такой боли, от которой у принца перехватило дыхание. Никакой щит не мог защитить его от холодной, пустой боли от потери единственной матери, которую он когда-либо знал.       Джонотор заерзал рядом с ним, его горло дрогнуло, когда он с трудом сглотнул. Он тренировал мальчика, наблюдал, как тот растет, и был свидетелем того, как тот набрался силы и мудрости не по годам. Но теперь он увидел Эймона таким, каким он был на самом деле — просто ребенком, потерявшим кого-то незаменимого.       Приглушенное рыдание нарушило тишину.       Тело Эймона сильно содрогнулось, его пальцы отчаянно вцепились в ткань платья Шейры. Он прильнул к ней, прижавшись лбом к ее груди, как будто мог сохранить последние остатки тепла, прежде чем оно исчезнет.       Барристан крепче сжал меч. Костяшки его пальцев побелели, но он не сделал ни шага вперед.       Это была не та рана, которую можно зашить, и не то горе, которое можно облегчить утешительными словами.       Это было горе в его самой чистой, опустошающей форме.       Джонотор с трудом сглотнул, слегка пошевелился, его пальцы судорожно сжались по бокам.       — Должны ли мы…?       Селми медленно вдохнул. Он крепче сжал меч, но не двинулся с места.       Он побывал на полях сражений. Он сражался с монстрами в доспехах и видел, как люди умирали в лужах собственной крови.       Но это? Эту рану не мог залечить ни один клинок. Ни одна рыцарская клятва не могла залечить.       Он на мгновение закрыл глаза, выдохнув через нос.       — Нет, — пробормотал он. — Пока нет.       Потому что сделать шаг вперед сейчас значило бы разрушить то немногое, что осталось от момента, когда между матерью и сыном установились отношения.       Вторгнуться в горе Эймона было бы гораздо большей жестокостью, чем любое молчание.       Так они и стояли.       Два рыцаря. Два воина, которые участвовали в бесчисленных битвах.       Но это— это была битва, в которой они не могли участвовать.       Поэтому они были свидетелями.       Они наблюдали, как мальчик, которого они поклялись защищать, разваливался на части.       Они наблюдали, как его крики, грубые и надрывные, наполняли комнату.       Они наблюдали, как он прижимался к безжизненному телу единственной женщины, которая когда-либо по-настоящему любила его.       И в этот момент сир Барристан Селми — величайший рыцарь своего времени, герой сотен сражений — почувствовал себя совершенно беспомощным.       Несмотря на всю силу в мире, не было силы сильнее горя.       И никакой меч не мог залечить разбитое сердце.       За дверями мир продолжался, как будто ничего не изменилось. Но для Эймона все уже никогда не будет по-прежнему.