Глава 30 Тяжесть Пепла

      Эймон       Темнота окутала его.       Не успокаивающие объятия ночи, а удушающие, давящие на грудь, обвивающиеся вокруг горла, словно невидимые цепи.       Он падал.       Мир под ним треснул и рассыпался, пустота поглотила все на своем пути. Он потянулся, хватаясь за что—нибудь — за что угодно — чтобы удержаться.       И тут он увидел ее.       Шейра стояла по другую сторону пропасти, ее серебристые волосы мерцали, как лунный свет на воде, а фиалковые глаза были полны чего-то мягкого… чего-то невыносимо печального.       Он попытался пошевелиться. Попытался дотянуться до нее.       — Мама!       Ее губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не издала ни звука.       Расстояние между ними увеличилось.       Свет померк.       А затем она исчезла.       Эймон провалился в темноту.       Он проснулся, задыхаясь.       Его грудь вздымалась, легкие горели, как будто он тонул. Сердце бешено колотилось о ребра, словно птица в клетке, отчаянно пытающаяся вырваться.       В комнате было тихо. Слишком тихо.       Эймон сел, вцепившись дрожащими пальцами в простыни, его дыхание было неровным, прерывистым. Он едва замечал, как холодный воздух касается его влажной от пота кожи, едва замечал слабое тление углей в камине, умирая — как и она.       На краткий, мимолетный миг разум предал его.       Он ожидал услышать тихий шелест шелка.       Ожидал почувствовать, как теплая рука приглаживает его волосы.       Ожидал услышать ее голос, шепчущий в темноте.       Но ничего не произошло.       Только тишина.       Только пустота, которую она оставила после себя.       Правда вонзилась в него, как лезвие в живот.       Семь дней.       Семь дней прошло с тех пор, как она ушла от него.       Семь дней с тех пор, как он держал ее за руку.       Семь дней с тех пор, как он увидел, как гаснет свет в ее фиалковых глазах.       У него перехватило дыхание.       Он вцепился пальцами в простыни так сильно, что побелели костяшки пальцев.       Его матери больше не было.       И она никогда не вернется.       Тяжесть этого чувства раздавила его, давя на ребра, сдавливая легкие. У него перехватило горло, перед глазами все поплыло, и, прежде чем он смог это остановить — прежде чем он даже попытался — первый всхлип сорвался с его губ.       Грубый, прерывистый. Неудержимый.       Он схватился за грудь, как будто мог физически удержать себя в руках, как будто достаточно сильное давление на ребра могло помешать боли разорвать его на части.       Но это было бесполезно.       Горе накатывало волнами, жестокое и неумолимое, безжалостно обрушиваясь на него. Он хватал ртом воздух между судорожными всхлипами, его плечи сотрясались под тяжестью всего, что он потерял.       Его тело сотрясала дрожь. Его пальцы впились в матрас. Он пытался заставить себя замолчать, проглотить горе, затолкать его обратно в пустоту внутри себя.       Но он был недостаточно силен.       Не для этого.       Постель казалась слишком пустой без нее.       Замок казался слишком тихим без ее голоса.       Мир казался слишком холодным без ее тепла.       Принц крепко зажмурился, его дыхание стало резким, прерывистым. Его ногти впились в ладони так глубоко, что оставили на коже следы в форме полумесяца, но он едва замечал боль.       Потому что единственная боль, которая имела значение — единственная, от которой он не мог убежать, — это та, что разрывала его изнутри.       Она ушла.       И он остался один.       В замке было тихо.       Не та тишина, которая приходит с умиротворением, а та, что душит, тяжелая и гнетущая, давит на грудь, как жернова. Залы Драконьего Камня никогда не были такими оживленными, никогда не были наполнены теплом и смехом, как в Красном замке, но теперь… теперь они казались пустыми. Как будто отсутствие Шейры разрушило даже стены жизни.       Эймон стоял у окна своих покоев, опершись руками о холодный камень, и рассеянно смотрел фиалковыми глазами на волны, яростно разбивающиеся о скалы внизу. Морю не было дела до горя. Оно двигалось, как всегда, беспокойное и неукротимое, равнодушное к людскому горю.       Его мать любила море.       Она часто сидела у этого самого окна, глядя на бескрайний горизонт, погрузившись в воспоминания о том времени, когда ее сердце было полно. Однажды, когда она была еще ребенком, он спросил ее, о чем она думает, когда так долго смотрит на волны.       — Я думаю о доме, — тихо сказала она.       — Разве это не твой дом? — спросил он.       Она только улыбнулась. Грустная, далекая мысль.       — Нет, милый. Мой дом никогда не был местом — это были люди, которых я любила.       Эймон стиснул зубы, крепче вцепившись в камень.       Тяжесть горя душила его. Оно лежало у него в груди холодным, неподвижным грузом, отказываясь уменьшаться, отказываясь исчезать. Прошло семь дней с тех пор, как она ушла от него, но боль не притупилась, мир не стал добрее. Время — лжец, оно не лечит. Оно только ведет тебя вперед, независимо от того, готов ты к этому или нет.       Стук в дверь.       Мальчик резко вдохнул, заставляя себя выпрямиться, чтобы спрятать боль под стальной решимостью. Он не сломается. Не здесь. Не сейчас.       — Войдите.       Дверь со скрипом отворилась, и внутрь вошел сир Барристан Селми, за ним по пятам следовал сир Джонотор Дарри. Оба рыцаря стояли, выпрямившись, в начищенных доспехах, с торжественным выражением на лицах. Прославленные воины, люди, которые бесстрашно сражались, но сегодня в их взглядах была тихая печаль.       — Мой принц, — первым заговорил сир Джонотор, его голос звучал осторожно и почтительно. — Из Королевской Гавани прибыл ворон. Королевский двор прибудет сегодня.       Эймон ничего не ответил.       Он только медленно кивнул.       Он ожидал этого.       Король Эйрис. Королева Рейлла. И Рейгар.       Они прибудут.       Возможно, из чувства долга. Возможно, из-за горя. Возможно, из—за чего-то более холодного — из-за беспокойства о том, что это значит для королевства.       — Подготовьте людей, — наконец сказал принц тихим, но твердым голосом. — Я поприветствую их по прибытии.       Сир Барристан внимательно изучал его, как будто искал что-то за его тщательно контролируемым выражением лица.       — Если вы хотите, мой принц… Вам не обязательно встречаться с ними лицом к лицу немедленно. Вы все еще в трауре.       Все еще в трауре.       Как будто горе могло длиться несколько дней. Как будто оно могло когда-нибудь оставить его.       — Я сделаю то, чего от меня ожидают, — просто ответил Эймон.       Чего ожидала бы от него Шейра?       Сир Барристан медленно кивнул, понимая. — Значит, так тому и быть.       Эймон отвернулся к окну, устремив взгляд на горизонт.       — Оставьте меня.       Двое рыцарей поколебались, затем поклонились, прежде чем выйти из комнаты, и дверь с тихим щелчком закрылась за ними.       В комнате снова воцарилась тишина.       Мальчик прерывисто выдохнул, его плечи напряглись, пальцы вцепились в холодный камень. Он не мог сломаться. Он не мог упасть. Он потратил всю жизнь на то, чтобы превратить себя в нечто нерушимое.       И все же…       Его руки дрожали.       Боги.       Он так устал.       В коридорах было тихо, если не считать отдаленного эха моря, разбивающегося о скалы.       Стены казались слишком большими, коридоры — слишком пустыми, как будто сам замок скорбел. Даже факелы горели тише обычного, мерцая в темноте, как призраки.       Эймон вошел в ее покои.       У него защемило в груди, как только он переступил порог.       Здесь все еще пахло ею.       Лавандовым маслом. Испачканным чернилами пергаментом. Старыми книгами.       Тот самый аромат, в который он мальчишкой зарывался лицом, ища утешения в ее объятиях.       Тот самый запах, который витал в воздухе ночью, когда она укрывала его одеялом, а ее руки гладили его серебристые волосы.       Тот самый запах, который всегда означал дом.       А теперь… теперь он исчезнет.       Эймон резко вдохнул, его пальцы сжались в кулаки.       Медленно, осторожно он подошел к ее письменному столу, где лежала стопка старых писем, все еще аккуратно сложенных, нетронутых.       Его руки дрожали, когда он потянулся к ним.       Он не должен был бояться.       И все же он боялся.       Дрожащими пальцами он взял первое письмо.       Почерк его матери был изящным и четким, написанным плавным почерком королевы.       Он с трудом сглотнул, читая.       «Мой милый Эймон»,       «Интересно, прочтешь ли ты когда-нибудь это. Возможно, ты найдешь его однажды,             когда вырастешь, когда я больше не смогу держать тебя в своих объятиях, как сейчас.       Я пишу это, потому что знаю, каким человеком ты станешь. Сильным, мудрым, добрым       — но в то же время обремененным. Я уже вижу это даже в твоих юных глазах.»       «Ты несешь на своих плечах тяжесть всего мира, даже когда никто тебя об этом не             просил».       «И я знаю, что однажды меня здесь не будет, чтобы напомнить тебе об отдыхе».       «Но, любовь моя, ты должна пообещать мне одну вещь».       «Обещай мне, что ты не позволишь миру отнять у тебя мягкость».       «Да, ты дракон, но не всем драконам нужно сжигать мир. Одни должны приносить             тепло, в то время как другие — огонь».       «А ты, мой милый мальчик, всегда должен был быть светом во тьме».       «Со всей любовью в моем сердце,       Твоя Мама».       У Эймона перехватило горло.       У него вырвался звук, нечто среднее между всхлипом и вздохом, пальцы крепче сжали пергамент, как будто он мог удержать его.       — Мама.       Перед глазами все плыло, но он не переставал читать.       Буква за буквой.       Воспоминание за воспоминанием.       Каждое слово было шепотом из прошлого, каждый росчерк чернил — частичкой ее души, оставшейся после нее.       Эймон провел дрожащими пальцами по чернилам.       Слова расплылись — не от возраста, не от износа, а от слез.       Он даже не заметил, как они упали, беззвучные и неумолимые, размазывая оставленный ею почерк.       Ее последние слова, обращенные к нему.       Он прижал пергамент ко лбу, словно пытаясь извлечь ее голос из чернил, как будто слова могли вернуть ее к жизни.       Но пергамент — это не плоть. Чернила — это не сердцебиение. А мертвые не возвращаются.       Он всю свою жизнь учился переносить боль.       Обучение. Драка. Закалял тело, оттачивал разум.       Но ничто не подготовило его к этому.       Ничто не научило его, как пережить смерть матери.       Эймон резко выдохнул и крепко зажмурился.       Чернила размазались там, где дрожали его пальцы.       Принц уставился на письмо, слова расплывались в его глазах от непролитых слез. Пергамент был старым и хрупким под его пальцами, но ее слова казались такими близкими, как будто она написала их только вчера.       У него перехватило дыхание.       Он хотел сохранить в памяти ее голос, ее мягкие руки и теплые объятия. Но в письме были только чернила и бумага. И она ушла.       Эймон стиснул зубы, аккуратно складывая письмо. Он положил его обратно к остальным, его пальцы задержались еще на мгновение, прежде чем он, наконец, заставил себя встать.       Стены камеры вдруг показались ему слишком тесными, воздух густым, давящим на него.       Ему нужно было уйти.       Удушающая тяжесть в груди только усилилась, беспокойное, царапающее существо требовало освобождения.       Не взглянув больше на письма, он повернулся и направился к двери.       Сир Барристан ждал снаружи, его взгляд был острым, но непроницаемым. Эймон едва обратил на него внимание, когда проходил мимо. Рыцарь не остановил его, не стал задавать вопросов. Возможно, он уже знал, куда направляется.       Мальчик шел по безмолвным залам Драконьего Камня, его сапоги гулко стучали по камню, и каждый шаг казался тяжелее предыдущего. Слуги поспешно расступались перед ним, опустив головы, их шепот был едва слышен из-за грохота в ушах.       Он не обращал на них внимания.       Его тело двигалось инстинктивно, его тянуло к единственному месту, где можно было унять свое горе.       Ветер ударил в лицо, как только он вышел на улицу. Холодный, резкий, обжигающий. Насыщенный солью воздух доносил далекие крики чаек и грохот волн о скалы внизу.       Эймон не остановился.       Он поднимался по знакомой тропинке, мимо обветшалых камней и разваливающихся остатков старых сторожевых башен. Место, куда он всегда ходил, чтобы подумать.       Иногда в одиночестве.       Иногда с ней.       У него сжалось сердце.       К тому времени, как он добрался до края утеса, его дыхание было прерывистым, а пульс бешено бился под кожей.       Перед ним простиралось море — бескрайнее, неукротимое, равнодушное к его горю.       Эймон стоял, уставившись в бездну, прижав руки к бокам.       Здесь он мог дышать полной грудью.       Здесь он мог сломаться — хотя бы на мгновение.       Ветер завывал в скалах Драконьего Камня, принося с собой запах соли и отдаленные крики чаек. Море бесконечно простиралось перед ним, темное и непреклонное, разбиваясь о зазубренные скалы далеко внизу.       Эймон стоял на краю, упираясь ботинками в неровный камень, его фиалковые глаза были устремлены на бурлящие воды.       Именно сюда он пришел с ней.       Его матерью. Его Мамой.       Они сидели здесь под открытым небом, беседуя о снах и историях о давно ушедших драконах. Иногда они оставались в уютном молчании, тяжесть их невысказанной связи не нуждалась в словах.       Но теперь…       А теперь ее не стало.       Что оставалось без нее?       И тишина была невыносимой.       Дворяне перешептывались — о ее смерти, о том, что это значило для него. О мальчике, который не был ни наследником, ни королем, а был чем-то средним.       Никто из них не имел значения.       Он сжал кулаки, ногти впились в ладони.       Он прожил две жизни — одну, полную войны, другую, полную магии и драконов. Но в обеих была только одна постоянная личность, которая по-настоящему, безоговорочно любила его.       И теперь она была под землей, затерянная в пыли и воспоминаниях.       Что он должен был делать без нее?       Эта мысль свернулась в его голове змеей, шипя жестокую правду ему в уши.       — Тебе здесь не место.       — Ты потерял единственную любовь, которую когда-либо знал.       — У тебя нет отца. Нет матери. Ни одна семья не видит тебя по-настоящему.       — Что тебе остается в этом мире?       Вокруг него завывал ветер, свирепый и неумолимый. Внизу море бушевало, как неугомонный зверь, его волны яростно разбивались об острые скалы. Перед ним простиралась бездна, бесконечная, непреклонная, снова и снова шепчущая одно и то же жестокое обещание.       Один шаг.       Один вдох.       И все это закончится.       Эймон прерывисто выдохнул, его грудь неровно вздымалась и опускалась. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Никогда еще мир не казался ему таким тяжелым. Горе, одиночество, невыносимая боль в груди — если бы он упал, ему не пришлось бы больше терпеть это.       Он поднял ногу.       Мир замедлился.       Соленый ветер окутал его, подталкивая вперед. Внизу ревел океан, обещая завершение. Его сердце колотилось о ребра в бешеном, неустойчивом ритме, как будто само его тело восставало против того, с чем его разум уже смирился.       Будет ли больно?       Или это будет похоже на погружение в сон?       Дыхание сорвалось с его губ.       Всего один шаг.       Он все еще мог это сделать. Он все еще мог выбирать.       Тяжесть мира исчезнет. Боль в груди исчезнет.       Его пальцы дрогнули. Его сердце бешено колотилось. Он наклонился вперед—       И затем…       — Эймон.       Голос был мягким, знакомым, он разносился в воздухе, как шепот, доносимый ветром. Тепло коснулось его кожи, пробиваясь сквозь пронизывающий холод, что—то настоящее — что-то невероятное было в нем.       Его нога зависла в воздухе.       Запах лаванды и пергамента окутал его, словно объятия.       Его сердце остановилось.       Нет.       Этого не могло быть.       Он с трудом сглотнул, его дыхание было поверхностным, пульс — неровным. Ветер переменился, теперь он стал мягче, окутывая его, как будто он был рядом — как она.       — Эймон, если ты сделаешь еще один шаг, я оттащу тебя назад и убью собственными руками.       Его глаза расширились.       Его нога дрогнула.       И внезапно он увидел ее.       Не как призрак. Не как плод его обезумевшего от горя разума. Но, когда он вспомнил ее — сильную, раздраженную, наблюдающую за ним, как за глупым мальчишкой, собирающимся совершить что-то очень, очень глупое.       Она стояла перед ним в его воображении, скрестив руки на груди, ее серебристые волосы развевались на ветру. Ее фиалковые глаза, проницательные, но наполненные теплом, которое может дать только мать, удерживали его на месте.       — Прыгни, и я прокляну тебя, мой милый мальчик.       Рыдание вырвалось из его горла.       Напряжение в конечностях ослабло. Он опустил ногу, медленно, нерешительно, словно освобождаясь от чар бездны.       Эймон отступил на шаг, его дыхание стало прерывистым. В груди у него защемило — не от холода, не от ветра, а от сокрушительного осознания того, что он едва не совершил.       Он прижал дрожащую руку к груди, его пальцы сжали ткань туники.       Шейра ушла.       Но она никогда бы этого не захотела.       Она слишком сильно любила его, чтобы позволить ему упасть.       Принц стиснул зубы, его дыхание выровнялось.       Он бы не сломался.       Он бы не упал.       Не сегодня.       Никогда.       И с этим последним обещанием Эймон отвернулся от края.       Шепот ветра стих.       Но тепло осталось.       Ветер завывал, теребя его плащ, пока мальчик стоял на краю обрыва, ступая сапогами по холодному неровному камню. Внизу волны яростно разбивались о зазубренные скалы, и их бесконечная ярость отражала бурю внутри него.       Долгое мгновение он просто смотрел на горизонт, туда, где небо встречалось с морем. Мир простирался перед ним бесконечно — огромный, неприрученный, равнодушный к его горю.       И вдруг он увидел это.       Тень на фоне воды.       Нет, не тень.       Целый флот.       Красно-черные знамена развевались на ветру, ярко и безошибочно узнаваемый трехглавый дракон Дома Таргариенов четко вырисовывался на фоне серого неба.       Дыхание Эймона замедлилось.       Они пришли.       Королевский флот.       Он наблюдал, как корабли рассекают волны, их паруса были подняты, а носы остры, как копья. Даже с такого расстояния он мог безошибочно различить флагманский корабль во главе флота — более крупный, величественный корабль, на котором развевался королевский штандарт.       Король Эйрис. Королева Рейлла. И Рейгар.       Его семья.       Они собирались прибыть на Драконий Камень.       Чтобы оплакать.       Чтобы вынести приговор.       Чтобы увидеть, что от него осталось.       Флот Таргариенов на горизонте становился все больше, их красно-черные знамена яростно хлопали на ветру. Море вокруг них бурлило, беспокойное и непреклонное — совсем как шторм у него в груди.       Эймон медленно выдохнул, его дыхание было ровным, но холодным, пальцы судорожно сжались по бокам.       Это было оно.       Прошлое ушло. Наступало будущее.       Больше нет времени горевать. Больше нет времени быть мальчиком, потерявшим свою мать.       Мир не стал ждать, пока пройдет скорбь. Король не стал ждать.       И все же — его ноги не двигались.       Долгое время он просто стоял там, наблюдая, как корабли рассекают водную гладь, чувствуя неизбежность их приближения. Ему следовало бы уже повернуть назад, спуститься по скалам к замку.       Но он медлил.       Его рука скользнула к груди, пальцы коснулись прохладного металла, касавшегося его кожи.       Медальон.       Медальон Шейры.       Он обхватил его пальцами, сжимая так сильно, что края вдавились в ладонь, придавая ему устойчивость.       — Ты пойдешь гораздо дальше, любовь моя.       Шепот был ненастоящим.       Но он казался настоящим.       Ветер овевал его, разнося эхо голоса, который он никогда больше не услышит.       — Ты создан для большего, Эймон.       — Однажды ты изменишь сам мир.       Дыхание сорвалось с его губ.       Сколько раз она говорила ему это?       В детстве, когда он боролся с неуверенностью в себе. В детстве, когда он дрогнул под бременем ожиданий. Даже перед смертью она верила в него, видела в нем то, чего он никогда в себе не замечал.       А теперь…       Теперь он должен был доказать, что она права.       Шепот был ненастоящим. Но он казался настоящим.       Она верила в него. Даже когда весь мир не верил. Даже когда он сомневался в себе.       Его пальцы разжались, и медальон оказался у него на груди.       Эймон медленно выдохнул, заставляя боль в груди стать более твердой и острой.       Он выпустил медальон из рук.       Момент был испорчен.       Холод вернулся.       Он расправил плечи. Его спина выпрямилась.       Его горе не исчезло. Но он похоронил его там, где никто не мог его увидеть.       И затем, не сказав больше ни слова, принц отвернулся от утеса.       Время траура закончилось.       Теперь пришло время приветствовать короля.