Глава 32 Пепел на Ветру

      Утреннее небо было окрашено в глубокие оттенки красного и оранжевого, это был рассвет огня и крови. Солнце едва пробивалось сквозь густые облака, низко нависшие над Драконьим Камнем, как будто сами небеса скорбели.       Черный камень замка был холоден под пальцами Эймона, когда он стоял у окна своей комнаты, глядя на утесы. За зубчатыми скалами бесконечно простиралось море, волны с беспокойной яростью разбивались о берег.       Это было ее любимое место — высокие скалы, где ветер приносил запах соли и свободы, где когда-то отдыхали драконы, где она когда-то сидела рядом с ним, созерцая бесконечный горизонт в тихом раздумье.       Теперь там возвышался ее погребальный костер.       Принц медленно выдохнул и отвернулся от окна.       Он облачился в черные траурные одежды, застегнув на плече серебряную пряжку с драконом. Ткань была тяжелой, но не такой тяжелой, как тишина, давившая ему на грудь.       К тому времени, когда он вышел во двор, приготовления были почти завершены.       Септон и слуги осторожно подбрасывали дрова и драконью кость, следя за тем, чтобы пламя разгорелось достаточно сильно и превратило ее тело в пепел. Воздух наполнился ароматом масел и сушеных трав, смешиваясь с вездесущим запахом морской соли.       Эймон стоял в конце процессии, сцепив руки за спиной и устремив взгляд на погребальный костер. Выражение его лица было непроницаемым, но внутри что-то сжалось в комок.       Рядом с ним кто-то появился.       Сир Барристан Селми.       Королевский гвардеец стоял торжественно, его белый плащ выделялся на фоне темных камней Драконьего камня. Сначала он ничего не говорил, просто стоял рядом с Эймоном, глядя на погребальный костер со спокойным почтением.       Затем, после долгой паузы, он заговорил.       — Она гордилась бы вами, мой принц.       Мальчик не пошевелился.       На мгновение слова повисли между ними, унесенные ветром.       Затем Эймон ответил голосом, похожим на шепот:       — Она заслуживала большего.       Погребальный костер ждал, а море продолжало бушевать.       Огонь скоро разгорится.       Взгляд принца задержался на возвышающемся погребальном костре, сооружение которого непоколебимо противостояло воющим ветрам Драконьего Камня. Его пальцы судорожно сжались, а в голове промелькнула невысказанная мысль, которая не давала ему покоя с той ночи, когда она умерла.       Драконьи яйца.       Все три. Спрятанные в глубине его комнаты, запертые там, где никто — даже мейстеры — не знал об их существовании.       Его мать как-то говорила о драконах так, будто они должны были вернуться, как будто с их уходом мир стал меньше. «Вестеросом правили не только люди, Эймон. Мы драконы, а не львы или волки». Ее слова эхом отдавались в его голове, давя на него тяжестью наследия.       Правильно ли это? Положить яйца на погребальный костер, чтобы пламя решило их судьбу?       Огонь когда-то рождал драконов из камня. Он же и украл их.       Будет ли на этот раз по-другому? Подарит ли пламя жизнь или только заберет еще больше?       Его взгляд потемнел. Летний Замок.       От одной мысли об этом у него по коже пробежал холодок. Ни Эйрис, ни Рейла, ни даже лорды, шептавшиеся за закрытыми дверями, не говорили об этом. Но Эймон прочитал достаточно, чтобы знать, что огонь, несмотря на всю его мощь, был непредсказуемым зверем.       Эйгон V стремился вернуть драконов, и в отчаянии сжег свою семью, свой двор и свои мечты, превратив их в пепел.       Будет ли погребальный костер его матери чем-то иным?       Он сжал кулаки. Нет. Он не пойдет на такой риск. Не здесь. Не сейчас.       Яйца останутся спрятанными. Никто не должен о них знать — пока.       Вместо этого он будет стремиться к знаниям, а не к слепой вере.       Он уже начал составлять план. Как только похороны закончатся и они вернутся в Королевскую гавань, он прочешет королевскую библиотеку, собирая все, что связано с историей, преданиями и рассказами о рождении драконов. Но он знал, что даже этого будет недостаточно.       Ответы находятся в Цитадели.       Однажды, когда придет время, он сам отправится в Старомест. Он пройдет по залам Цитадели, раскопает знания, погребенные под вековой пылью и доктринами. Если драконам суждено вернуться, он докопается до истины — не через пророчество, а через понимание.       Порыв ветра пронесся среди скал, взметнув его черный плащ.       Эймон медленно выдохнул, бросив последний взгляд на ожидающий его погребальный костер.       Еще нет. Но скоро.       Он повернулся на каблуках и пошел прочь, тяжесть принятого решения давила на него, как надвигающаяся на горизонте буря.       Ветер завывал, когда процессия двигалась по черным каменным коридорам Драконьего камня, выходя на открытое пространство, где на фоне темного грозового неба вырисовывался погребальный костер.       Во главе торжественного шествия шел король Эйрис II, его длинные черные одежды развевались за спиной. Выражение его лица было непроницаемым — ни горя, ни теплоты не было в его резких чертах. Вместо этого в его фиалковых глазах горело что-то еще, что-то отстраненное, расчетливое.       Рядом с ним молча шла королева Рейла, ее изящная рука легко покоилась на округлом животе. Ткань ее траурного платья — черного и струящегося — придавала ей почти призрачный вид, словно женщина, обремененная горем и долгом.       Позади них, словно тень, двигался принц Рейгар, маленький и тихий, его серебристые волосы едва развевались на ветру. Его фиалковые глаза оставались опущенными, отстраненными и непроницаемыми. В свои шесть лет он казался слишком спокойным для мальчика, который только что потерял свою бабушку.       Затем появилась королевская гвардия.       Семеро мужчин были облачены в белоснежные плащи, их доспехи слабо поблескивали на фоне затянутого тучами неба. Сир Герольд Хайтауэр, лорд-командующий, шел рядом с королевой, демонстрируя непоколебимое присутствие духа. Сир Барристан Селми и сир Джонотор Дарри следовали по бокам от Эйемона, их руки легко покоились на рукоятях мечей.       Собравшиеся дворяне и вассалы следовали за ними в торжественном молчании. Не развевались знамена, не звучали трубы — только ветер, плеск волн и отдаленное потрескивание факелов в сгущающихся сумерках.       Перед погребальным костром в ожидании стоял Эймон.       Его не было среди участников марша. Он был здесь первым. Наблюдающий. Ожидание. Факел уже был у него в руке, его пламя трепетало на холодном ветру.       Его место было не среди скорбящих — его место было перед ними, во главе этого прощания, как самого близкого родственника того, кого они потеряли.       Принц шагнул вперед с факелом в руке, его тень вытянулась на черном камне, а в фиалковых глазах замерцало пламя.       Погребальный костер был высоким и непоколебимым, дерево и драконья кость сложены в идеальном порядке. В центре погребального костра лежала его мать, закутанная в траурные шелка, серебристые волосы струились по темной ткани под ней, как жидкий звездный свет.       Его рука зависла над ее лицом, но не коснулась его.       Она выглядела так, словно всего лишь спала.       Но ее кожа была холодной. Холоднее, чем черный камень Драконьего Камня.       Его пальцы сжались в кулак. Не осталось тепла. Сердцебиение прекратилось. Ничего.       Порыв ветра завыл среди скал, развевая плащ Эйемона, как будто сам мир в этот момент заколебался.       Эймон крепче сжал факел. Огонь всегда был частью его крови, самой сутью Дома Таргариенов. Но сейчас, когда он стоял перед ожидающим его пламенем, это казалось чем-то другим. Чем-то жестоким.       Его рука дрожала. Его ногти впились в ладонь. Острая, жгучая боль. Он медленно и ровно выдохнул, заставляя себя ослабить хватку.       Огонь не обжег его, но горе обожгло.       Впервые с момента ее смерти он потерял контроль. Всего на мгновение.       Что, если он не отпустит ее? Что, если он задержит ее здесь еще ненадолго?       Но смерть не была милосердной. Как и огонь.       Медленно, не спеша, он опустился на одно колено перед погребальным костром.       На мгновение все остальное исчезло. Дворяне, королевская гвардия, пристальные взгляды. Были только он, огонь и она.       Завывал ветер, принося с собой запах масла и обугленного дерева, но когда он взглянул на неподвижное тело своей матери, в его сознании промелькнул другой запах — лаванды и мирры.       Непрошеное воспоминание всплыло на поверхность.       Теплая комната, залитая тусклым светом свечей. Смех его матери был мягким и полным нежности, как перезвон колокольчиков на ветру.       — Это должен быть дракон, любовь моя?       Эймон нахмурился, глядя на бесформенное чернильное пятно на пергаменте. Крылья были кривобокими, хвост слишком толстым, а голова — боги, голова больше походила на лошадиную, чем на драконью.       — Это сильный дракон, — настаивал он. — Он просто выглядит… по-другому.       Шейра что-то промурлыкала, склонив голову набок, словно рассматривая великий шедевр.       — Да, другой. Возможно, это дракон, который не хочет быть похожим на других.       Она провела рукой по его волосам, ощущая тепло пальцев на его голове. — Искусство не должно быть совершенным, любовь моя. Его нужно чувствовать. Прямо как музыку.       Всплыло еще одно воспоминание.       Грозовой вечер, дождь барабанит в окна Драконьего Камня. Эймону было 4 и он сидел, скрестив ноги, на ковре, сжимая в руках маленькую лиру. Его пальцы перебирали струны, ноты выходили прерывистыми, неуверенными.       Он поморщился от звука. — Я не могу сделать это правильно.       — Тогда сделай это неправильно, — просто сказала его мать.       Он недоуменно заморгал, глядя на нее, но Шаэра только улыбнулась.       — Музыка не для того, чтобы быть совершенной, любовь моя. Она для того, чтобы сделать что-то своим.       Она взяла лиру из его рук и взяла одну ноту — фальшиво, резко, неправильно. А потом она сыграла снова, превратив ошибку во что-то другое, во что-то плавное, прекрасное.       — Даже драконы учатся петь по-своему.       Воспоминание исчезло. Тепло ее прикосновений, звук ее голоса, аромат лаванды и мирры — все исчезло.       Принц сжал челюсти. Его пальцы сжали факел.       Она всегда верила в него. В его картины, в его музыку, во все то, что он отвергал как недостойное.       Она видела его ошибки и называла их искусством.       Теперь огонь поглотит ее. И она никогда больше не будет смеяться над его неудачными картинами. Никогда не слушай его сбивчивые песни, никогда не подпевай ему, чтобы выровнять ритм.       Горе нарастало, острое и невыносимое, но он проглотил его.       Медленно, обдуманно он выдохнул и прошептал:       — Прощай, мама. Пусть боги будут добрее к тебе в следующей жизни.       Слова унесло ветром, они затерялись в море.       Затем, ни секунды не колеблясь, он бросил факел в костер.       Огонь не просто разгорелся — он поглотил все. Он завыл на ветру, словно дыхание дракона, придавшее ему форму, пожирая плоть, кости и память. Он вздымался и извивался, поглощая костер целиком, облизывая ночное небо, словно желая поглотить сами звезды. Огонь извивался и клубился, достигая неба, как дыхание дракона. Он двигался целеустремленно, со знанием дела.       Как будто он понимал, чего добивается.       Пламя за считанные секунды поглотило пропитанные маслом дрова, поднимаясь все выше, словно пытаясь поглотить сами небеса.       Воздух замерцал, прогибаясь от невыносимого жара.       Слуги и знатные вассалы инстинктивно отступили назад, ярость огня лизала их кожу даже на расстоянии. Даже королевские гвардейцы — люди, которые бесчисленное количество раз сталкивались лицом к лицу со смертью, — беспокойно переминались с ноги на ногу, их белые плащи хлопали на обжигающем ветру. Это не было похоже ни на погребение андальских королей, ни на обычаи Веры — это было что-то более древнее, что-то первобытное.       Но Эймон не двинулся с места.       Жар должен был опалить его плоть, должен был заставить его вздрогнуть, должен был отбросить его назад, как это случилось с другими. Но он ничего не почувствовал.       Пламя обвилось вокруг него, его ярость прошелестела по коже, словно забытое прикосновение. Не боль. Не огонь.       Что-то знакомое.       Легкий ветерок, прохладный и невесомый, пронесся мимо него, словно желая обнять, а не поглотить. То тепло, которое он когда-то ощущал младенцем, свернувшись калачиком рядом с матерью под густыми мехами, когда она шептала в темноту истории о драконах.       Костер пылал так жарко, что мог бы расплавить железо, но для Эйемона это был всего лишь поцелуй старого друга.       Огонь приветствовал его, но ему никогда не было так холодно.       Королевские гвардейцы обменялись тревожными взглядами, наблюдая, как огненный шторм бушует всего в нескольких футах от принца, но он стоял непоколебимо, не тронутый.       Фиалковые глаза Эймона были устремлены на погребальный костер.       На нее.       Когда пламя поднялось выше, ему показалось — всего на мгновение, — что он видит ее лицо, объятое пламенем. Не в агонии, не в страдании, а в улыбке, ее серебристые волосы мерцали, как звездный свет среди тлеющих углей.       Слуги в страхе зашептались, отступая еще дальше назад и пряча лица от адского пламени.       Но принц стоял неподвижно, а вокруг него клубился неутолимый огонь, и его жажда забирала остатки его матери.       Эйрис, стоявший рядом с ним, даже не моргнул. Его губы скривились — не от горя, а от чего-то другого. От чего-то темного. Его фиалковые глаза сверкали, отражая пламя, как будто принадлежали ему одному.       Эймон заметил это. И он ничего не сказал.       Вместо этого его взгляд был прикован к погребальному костру, к языкам пламени, которые жадно лизали ночное небо, к горящему силуэту, который когда-то был его матерью.       Он не пошевелился. Даже когда пламя взвыло. Даже когда мир сгорел.       Только когда костер начал превращаться в пепел, его пальцы дрогнули.       Огонь поглотил ее.       А он все еще оставался.       Костер горел несколько часов.       Пламя поднялось высоко в небо, словно пытаясь поглотить сами звезды. Теперь остались только тлеющие угли, слабо светящиеся на фоне черного камня. Воздух был насыщен запахом обугленного дерева и драконьей кости, последние потрескивания костра уносил морской ветер.       Эймон стоял неподвижно, наблюдая.       Он думал, что пламя может забрать что—то у него — может сжечь горе, терзавшее его грудь, может заставить его чувствовать себя легче, опустошеннее, свободнее.       Но огонь забрал только ее тело.       Не боль. Не тяжесть.       Не та тихая, глухая боль, которая поселилась глубоко в его ребрах, отказываясь уходить.       Огонь поглотил ее тело, но не мое горе.       Порыв ветра пронесся над скалами, подняв в небо волну пепла, рассеяв его над беспокойным морем. Мальчик смотрел, как они исчезают за бескрайним горизонтом.       Эйрис рядом с ним резко выдохнул, словно затаил дыхание при виде пламени. Затем голосом, в котором звучала холодная уверенность короля, он заговорил.       — Сейчас она с нашими предками. — В его фиалковых глазах промелькнуло что-то непонятное, когда он отвернулся от догорающего костра. — Именно такими должны помнить Таргариенов.       Эймон сжал челюсти.       Он не ответил.       Не как королева, с горечью подумал он. Не как женщина, которая правила, любила и желала большего.       Как дракон в клетке, вынужденный гореть.       Он медленно вздохнул, пряча эту мысль глубоко под своим молчанием. Не было смысла говорить это.       Эйрис не стал дожидаться ответа. Он повернулся, и его черный плащ развевался в свете костра, когда он зашагал обратно к замку. Королевская семья и знать последовали за ним, перешептываясь между собой, их лица были неразличимы в тусклом свете факелов.       Королевские гвардейцы, как один, встали в строй позади короля.       Церемония была окончена. Погребальный костер догорел, пламя взметнулось ввысь, и траурный шепот затих в холодных залах Драконьего Камня.       Но Эймон не последовал за остальными внутрь.       Вместо этого он пошел один, бесшумно ступая сапогами по темному камню, направляясь к краю утесов.       Ветер завывал, трепал его плащ, унося с собой последние остатки дыма и пепла, развеивая их в бескрайнем море внизу.       Он долго стоял, глядя на волны.       Перед ним простирался океан, огромный и бескрайний, такой же пустой, как и то, что он чувствовал в груди.       Он медленно потянулся к поясу и вытащил кинжал.       Валирийская сталь. Клинок, темный, как тень, на его волнистой поверхности отражался слабый отблеск лунного света.       Это был ее последний подарок.       Эймон повертел его в руках, наблюдая, как на поверхности клинка мерцают отблески догорающих углей погребального костра.       Сталь замерцала, отражая последние отблески пламени. На мгновение ему показалось, что огонь вовсе не погас, а просто предпочел жить внутри клинка.       На мгновение он подумал о Летнем замке. О том, как огонь унес его деда. Его отца. Его мать.       О том, как огонь повлиял на судьбу дома Таргариенов — и как это повлияет на его судьбу.       Его пальцы сомкнулись на рукояти.       Огонь забрал ее, но груз воспоминаний о ней никогда не исчезнет.       Угли теперь слабо тлели, огонь наконец-то утолил свою жажду.       Одинокий треск эхом отразился от останков — последний шепот, прежде чем тишина воцарилась на утесах. На мгновение это прозвучало почти как голос. Почти…