Глава 33 Чернила и Пепел

      Глубоко под Драконьим Камнем в склепах царила тишина. Воздух был насыщен запахом сырого камня и застарелого пепла, груз истории давил на грудь, словно тяжелая рука.       Факелы тускло мерцали, их тусклый свет отбрасывал длинные беспокойные тени на древние каменные стены. Где—то, в отдалении, капала вода — медленное, ровное эхо, наполнявшее огромную пустоту помещения.       Эймон стоял перед последним дополнением к царским гробницам. Останки его матери были похоронены рядом с ее мужем, Джейхерисом II, рядом с предками, которые жили до нее. И все же, несмотря на их присутствие, тишина казалась удушающей.       Его пальцы коснулись прохладного мрамора ее могилы, проведя по высеченной на камне надписи на высоком валирийском. Шейра Таргариен, королева Семи королевств. Мать, Жена, Дочь. Слова казались пустыми и бессмысленными без тепла женщины, которая когда—то их носила.       Она была больше, чем королева. Она была его матерью.       Таргариены не покоились под холодным мрамором Великой Септы и не спали в залах Винтерфелла. Они лежали там, где огонь придал им форму, где когда-то ревели драконы и где эхо Валирии все еще отдавалось в камне.       Он возвращался сюда снова и снова, как будто искал что-то. Возможно, завершение. Но каждый раз единственное, что его ожидало, — это тишина. Его пальцы сжались в кулаки, когда он уставился на вырезанный символ дракона, украшавший ее могилу. Камень под его пальцами был гладким, но холодным — таким невыносимо холодным.       Его челюсть сжалась. Со времени погребального костра прошло несколько дней, но горе не утихло. Скорее, оно стало глубже, превратившись в тихую боль под ребрами.       — Мама, я… — Его голос дрогнул. Он сглотнул, тихо выдохнул, прежде чем начать снова.       — Я пришел повидаться с тобой.       В тишине слова прозвучали тихо, едва громче шепота, но эхом отразились от холодных стен, как будто сам склеп прислушивался.       — Это все еще кажется нереальным. Я все жду, что ты будешь ждать в своем кабинете, читать у камина или напевать ту песню, которую ты всегда пела, когда думала, что тебя никто не слышит. Я никогда не говорил тебе об этом, но я помню каждое слово. Я всегда буду помнить.       Он крепче сжал медальон на шее.       Серебро, гладкое от многолетней носки, согревало кожу. Это был прощальный подарок его матери — простая, изящная вещица с драгоценным камнем в виде драконьего глаза в центре. Он носил его каждый день с тех пор, как она подарила его ему, но теперь оно казалось ему тяжелее.       Его взгляд скользнул по другим могилам, окружавшим его, — по длинной линии его предков, уходящей в глубь веков. Его семья была повсюду, но он никогда не чувствовал себя более одиноким.       — Все говорят, что теперь ты обрела покой, — продолжил он, понизив голос. — Что ты воссоединилась со своим мужем и семьей. Я надеюсь, что это правда. Я надеюсь, что ты счастлива там. Я надеюсь, что ты обрела покой, которого у тебя никогда не было в жизни.       Он попытался представить себе это — мир по ту сторону завесы, где она снова была цельной, где горе не могло коснуться ее. Но образ не приходил. Осталась только тишина.       Его взгляд переместился на могилу рядом с ее могилой — Джейхейриса, его дяди, мудрого правителя, который всего за три года положил конец войне, грозившей расколоть королевство на части, и скончался, обеспечив мир. Что бы он подумал обо всем этом? Обрел бы он покой, зная, что его жена сейчас покоится рядом с ним? Или он тоже проклинал богов за их жестокость?       Губы Эймона сжались в тонкую линию. Он не знал. Он сомневался, что когда-нибудь узнает.       — Я не знаю, что теперь делать, — признался он.       Слова были горькими на вкус. У него всегда был путь, цель. Но что теперь?       Он знал только потери.       По его телу пробежала дрожь, но не от холода.       — Я не подведу тебя, — прошептал он твердым, несмотря на горе, голосом. — Я клянусь в этом. Не сейчас. Никогда.       Он долго стоял так, тишина давила на него, как тяжесть самого склепа.       Наконец, он сделал шаг назад. Затем еще один.       Он обернулся, бросив последний взгляд через плечо.       — Прощай, мама, — прошептал он наконец. — До новой встречи.       Затем он поклонился остальным членам своей семьи — призракам, которые таились в темноте, — и ушел.       Его взгляд задержался еще на мгновение, прежде чем он отвернулся.       Тяжелые двери закрылись за ним, погрузив мертвых в их сон.       Когда он вышел из склепа в мир живых, его не покидала единственная мысль — это была не последняя могила, перед которой он стоял.       Воздух здесь был другим.       Там, где в склепах царила тяжелая тишина, утесы были живыми — ветер завывал в зазубренных скалах, море ревело внизу, а небо простиралось перед ним, огромное и нерушимое.       Эймон стоял на краю утеса, его черный плащ развевался за спиной, серебристые волосы развевал ветерок. Запах соли и свободы наполнил его легкие, свежий и пряный, неся с собой отголоски прошлого, которое, казалось, было ему недоступно.       Это было ее место.       Ей нравилось здесь — то, как ветер доносил шепот морских глубин, бесконечный горизонт, простиравшийся за пределы видимости, место, где небо встречается с морем в тихих объятиях. Они часто бывали здесь, только вдвоем.       Эймон на мгновение закрыл глаза, вспоминая.       Он почти мог видеть ее.       Она сидела на плоском каменном выступе, где сидела всегда, ее серебристые волосы развевались на ветру, фиалковые глаза были полны тихой задумчивости. В те моменты она почти не разговаривала — только наблюдала, слушала, как будто слышала что-то в шуме волн, чего не мог уловить он.       Он никогда по-настоящему не понимал, почему она так сильно любила это место.       Теперь он понял.       Здесь мир казался нетронутым горем, долгом, тяжестью истории.       Здесь не было ни королей, ни дворов, ни тронов, ни шепотков.       Только ветер, море и небо.       Он медленно выдохнул, позволяя соленому воздуху наполнить легкие, прежде чем расстегнуть кожаный ремешок на бедре. Это был альбом для рисования.       С тихим благоговением он раскрыл его, пробежав пальцами по шершавому пергаменту. За эти годы он много чего рисовал — битвы, пейзажи, лица королей и воинов.       Но никогда не рисовал ее.       Только не так.       Эймон поднял угольную палочку и прижал ее к странице. Его руки не колебались.       Воспоминание.       Его мать, не как королева, не как правительница, но кем она была для него. Она держала его, как младенца, крепко прижимая к себе, с легкой, нежной улыбкой на губах.       Теплая. Любящая. Реальная.       Его удары были медленными, обдуманными. Он обводил взглядом изгибы ее лица, нежный наклон головы, то, как ее серебристые волосы ниспадали каскадом волн. Затем он осторожно обвел взглядом свою детскую фигурку в ее руках — маленькую, безопасную, довольную.       Его пальцы размазали угольные линии, смягчая тени на ее лице. Он задержался на ее глазах — это всегда было самое трудное, — прежде чем сжать губы и продолжить. Штрихи были осторожными и обдуманными, как будто он возвращал ее к жизни одними чернилами.       Тень улыбки промелькнула в уголках его губ.       Он не помнил того времени, по правде говоря, не помнил. Но он помнил то теплое время.       Внезапный порыв ветра пронесся над скалами, зашелестев страницами его альбома для рисования. Эймон прижал к ним руку, удерживая момент на месте, как будто боялся, что он ускользнет.       Он работал в тишине, нарушаемой лишь отдаленным плеском волн внизу и завыванием ветра в скалах.       Принц едва замечал, как ветер треплет его плащ. Его мир сузился до линий на пергаменте, до лица, которое он отказывался забыть. Если бы он только мог все сделать правильно…… может быть, она не чувствовала бы себя такой далекой.       Впервые с тех пор, как ее у него забрали, он не чувствовал себя одиноким.       Ветер приносил запах соли и шторма, завиваясь между утесами, когда волны разбивались внизу. Небо над головой было затянуто серыми тучами, обещавшими дождь, но гроза еще не разразилась.       Сир Джонотор Дарри стоял в нескольких шагах позади сира Барристана Селми, оба рыцаря молча наблюдали за происходящим, их белые плащи развевались на беспокойном ветру. Они были стражами, хранителями прошлого и настоящего, но в этот момент они были просто свидетелями горя.       Принц Эймон в одиночестве сидел на краю обрыва.       Он сидел на плоском каменном выступе, где земля встречалась с небом, и некоторое время не двигался. Его серебристые волосы, слишком длинные для мальчика его возраста, развевал ветер, но он оставался неподвижным, слегка склонив голову, расправив плечи, но сохраняя спокойствие.       Джонотор долго изучал его, прежде чем, наконец, заговорил, его голос был тихим, едва слышным за шумом волн.       — Он не плакал, ни разу.       Рядом с ним Барристан тихо выдохнул. — Нет, он не плакал.       Они видели, как горе принимало разные формы — громкое, жестокое, как люди тонули в ярости и скорби. Они видели, как великие лорды кричали в агонии, и видели, как солдаты оплакивали павших товарищей. Но горе Эймона было безмолвным. Измеренным. Шторм, сдерживаемый в страхе.       Джонотор ожидал гнева. Ожидал увидеть принца, который будет проклинать богов, который будет возмущаться судьбой за то, что она отняла у него мать.       Вместо этого мальчик ушел в себя.       Никаких стенаний, никаких вспышек гнева.       Он скорбел не криками, а чернилами и памятью.       Его руки уверенно двигались по блокноту, уголь вдавливался в пергамент медленными, обдуманными штрихами.       Дарри поколебался, затем спросил, хотя уже знал ответ. — Что он рисует?       Барристан ответил не сразу. Его острые глаза, натренированные замечать каждую деталь в бою, задержались на изящных движениях принца, на том, как целеустремленно его пальцы обводили каждую линию.       Наконец, его голос стал тихим и уверенным. — Его мать.       Джонотор медленно вздохнул. Он не должен удивляться.       — Он не горюет, как большинство людей.       — Нет, — согласился Барристан, словно услышав его невысказанную мысль. — Он горюет, как мальчик, потерявший единственного человека, который любил его безоговорочно.       Джонотор крепче сжал рукоять своего меча.       Они оба потерпели неудачу.       Они защищали ее сталью, долгом, клятвами, которые они дали, но всего этого было недостаточно.       Шейры Таргариен больше не было.       И мальчик, которого она оставила позади, в одиночку перенес тяжесть этой потери.       Джонотор переминался с ноги на ногу, борясь с желанием шагнуть вперед, сказать что—нибудь — что угодно. Но что можно было сказать? Мальчик был так одинок, что ни мечи, ни короны не могли этого исправить.       Снова послышался задумчивый голос Барристана. — Он все еще ребенок.       Джонотор наблюдал за тем, как сидел принц — его поза была слишком неподвижной, слишком собранной. То, как он держал уголь в пальцах, словно воин держал клинок.       — Уже нет.       Барристан вздохнул, но в его взгляде было понимание.       — Даже драконы скорбят, — сказал он. — Но не вечно.       Они стояли молча, наблюдая, как Эймон прижимает пальцы к рисунку, словно пытаясь удержать что-то давно утраченное.       Ни один рыцарь не пошевелился. Никто не произнес ни слова.       Они просто стояли на страже, как и всегда, охраняя принца, который скорбел единственным известным ему способом.       Ветер тихо завывал в скалах, донося шум далекого моря.       Затем послышался тихий, но размеренный стук бронированных сапог по каменной дорожке.       Сир Харлан Грандисон, с коротко подстриженными серебристыми волосами и постаревшим лицом, изборожденным морщинами от пережитого, приближался уверенными шагами. Его белый плащ, такой же чистый, как и у них, едва развевался на ветру.       Он коротко кивнул им обоим, прежде чем заговорить. — Ее светлость, королева Рейлла, ищет принца Эймона.       Селми слегка повернулся, выражение его лица было непроницаемым. Джонотор бросил взгляд на принца, все еще сидевшего на краю утеса, все еще погруженного в свой тихий мир чернил и воспоминаний.       Барристан выдохнул через нос. — Он там. Рисует. — Его взгляд не дрогнул. — Дайте ему немного времени.       Сир Харлан заколебался. — Королева сказала, что это важно.       Джонотор слегка нахмурился. Рейлла не собиралась так просто звать Эймона.       Барристан долго стоял неподвижно, затем наконец повернулся к Харлану.       — Скажите ей, что мы скоро приведем его. — Его голос был твердым, но уважительным. — Ему это нужно.       Сир Харлан издалека изучал принца. Его взгляд задержался на одинокой фигуре, сидевшей на скале с альбомом в руке, ветер трепал его серебристые волосы.       Наконец, старший рыцарь коротко кивнул.       — Я сообщу ее светлости.       Он повернулся и направился обратно к замку.       Джонотор проводил его взглядом, прежде чем взглянуть на Барристана. — Ты думаешь, она будет ждать?       Губы Барристана сжались в тонкую линию.       — Да, — просто сказал он. — Она поймет.       Они повернулись к морю, где мальчик, потерявший свою мать, цеплялся за память о ней, запечатлевая ее в чернилах, прежде чем ветер успел унести ее прочь.       Они позволят ему насладиться этим моментом, хотя бы сейчас. Но Барристан знал то, чего еще не понимал Джонотор, — горе может сделать людей мудрыми, а может и жестокими. И вскоре мир узнает, кем станет Эймон.