Глава 34 Отголоски Пепла и Воспоминаний

      Ветер сопровождал меня, когда я спускался со скал, шепча что-то мне в спину, неся с собой запах соли и тихие отголоски воспоминаний, нарисованных углем.       Сир Барристан Селми и сир Джонотор Дарри стояли по бокам от меня, их белоснежные плащи выделялись на фоне древнего серого Драконьего Камня. Они молчали, да в этом и не было необходимости. Одно их присутствие было молчаливой поддержкой — надежным якорем в изменчивых волнах горя.       Каждый шаг назад, к замку, давался мне все тяжелее, как будто груз прошлого пытался оттащить меня назад. Мои мысли задержались на рисунке, который я сделала: мама, держащая меня на руках, когда я была ребенком, тепло ее объятий, увековеченное нежными мазками. Это был не просто набросок. Это была привязь, щит от пустоты, которая воцарилась в ее отсутствие. комментарий       Когда мы приблизились к коридору, ведущему в покои королевы Рейллы, я заметил сира Харлана Грандисона, стоявшего на страже у тяжелых деревянных дверей. Его серебристые волосы были коротко подстрижены, обветренные черты лица были спокойными, но непреклонными. Даже в неподвижности он излучал спокойную бдительность.       В тот момент, когда его взгляд встретился с моим, он слегка выпрямился, почтительно склонив голову в знак признательности.       — Принц Эймон, — поприветствовал он меня, его голос был одновременно мягким и официальным. — Ее светлость ожидает вас внутри.       Я помолчал, изучая его лицо — глядя поверх доспехов, поверх долга. Непрошеные воспоминания всплыли на поверхность. Мерцающий свет свечей той ночи. Холодный укус стали. Клинок убийцы предназначался мне и моей матери — только для того, чтобы быть перехваченным рыцарем, стоявшим передо мной.       Чувство чего-то более глубокого, чем благодарность, кольнуло меня в груди. Прошли годы, но я никогда не говорил об этом. Никогда не признавал жертву, принесенную в тот момент.       Теперь я это сделал.       — Сир Харлан, — тихо произнесла я, выдерживая его взгляд. — Я так и не поблагодарил вас должным образом. В ту ночь вы рисковали всем. Вы спасли мою мать. Вы спасли меня. Я благодарю вас за вашу храбрость, вашу честь и ваш непоколебимый долг.       Что-то промелькнуло в глазах старшего рыцаря. Не удивление, а что-то более мягкое, невысказанное. Он склонил голову, на этот раз более низко, в знак тихого почтения.       — Это был мой долг, мой принц, — ровным голосом ответил он. — Ваша благодарность делает мне честь, хотя она и незаслуженна. Мы поклялись защищать королевскую семью. Я сожалею только о том, что мы не смогли сделать большего.       По его лицу пробежала тень, что-то серьезное и беззащитное. Когда он заговорил снова, его голос смягчился, в нем звучала неподдельная печаль. — Мне очень больно, что мы не смогли спасти ее светлость. Я бесконечно скорблю вместе с вами.       Его слова задели что-то живое во мне. Горе никогда по—настоящему не исчезало — оно просто оседало, затаившись, пробуждаясь в такие моменты, как этот. Я сглотнул комок, подступивший к горлу, и заставил себя кивнуть.       — Вы сделали больше, чем осмелились бы многие, — сказал я спокойным голосом. — Я никогда не забуду вашу храбрость.       Сир Харлан ответил не сразу. Вместо этого он выдержал мой взгляд, и что-то нечитаемое промелькнуло за его обветренным выражением лица, прежде чем, наконец, склонить голову в торжественном знак признательности.       Он отступил в сторону, не сказав больше ни слова, его молчание выражало невысказанное понимание.       За его спиной возвышались двери в покои королевы Рейллы, на полированном дереве которых был изображен трехглавый дракон дома Таргариенов. Герб был знакомым, но в этот момент он казался другим — больше, чем символ, больше, чем история. Порог между тем, что было, и тем, что осталось.       Я заколебался, всего на мгновение, мои пальцы коснулись прохладной поверхности двери. Тяжесть невысказанных слов давила мне на грудь — слов, которые я не произносил годами, возможно, слов, которые я вообще боялся произнести. Прошло слишком много времени с тех пор, как я стоял перед ней, моей кузиной, моей королевой. Слишком много времени с тех пор, как я разговаривал с женщиной, которая когда-то баюкала тело Шейры, которая молча скорбела рядом со мной. Я выдохнул, успокаиваясь.       Затем я распахнул двери.       Комната была залита золотистым светом, бесчисленные свечи отбрасывали мягкий отблеск на богато вытканные гобелены с изображением драконов и огня. С открытого балкона задувал легкий ветерок, неся с собой соленый запах моря, смешанный с ароматом горящей мирры. В воздухе царило умиротворение, но за этим теплом скрывалось что—то тяжелое, невысказанная печаль, которая вплеталась в тишину.       В дальнем конце комнаты, возле арочного окна, выходящего на скалы, сидела королева Рейлла.       Она была уравновешенной, царственной, но в то же время изнуренной усталостью, которую не могла скрыть никакая корона. Ее распущенные серебристые волосы каскадом падали на плечи, отражая свет свечей, словно пряди лунного света. Даже под мягкими слоями ее платья я мог видеть это — небольшую, но безошибочно узнаваемую выпуклость ее живота. Четвертый месяц беременности.       Она была дочерью королей, женой одного и матерью другого.       Но в тот момент она была просто женщиной в трауре.       При звуке моего приближения ее сиреневые глаза поднялись, мерцающий свет отразил тихую печаль в них. Какое-то время никто из нас не произносил ни слова.       Я сделал шаг вперед и склонился в глубоком поклоне. — Ваша светлость.       Рейлла тихо вздохнула, и в этом звуке было нечто большее, чем просто признание. В нем были печаль, привязанность и утрата.       — Эймон, — прошептала она, и ее голос прорезал тишину, словно шепот чего-то давно невысказанного.       Она поднялась со своего места, ее движения были столь же плавными, сколь и скованными. В каждом ее шаге была грация, но при этом никакой строгой официальности — только спокойная фамильярность. Когда она подошла ближе, ее испытующий взгляд скользнул по моему лицу. Возможно, из-за фамильярности. Возможно, как напоминание о женщине, которую мы оба потеряли.       Ее рука слегка приподнялась, словно потянулась к чему—то невидимому, а затем она мягко коснулась моего плеча.       — Не нужно быть таким официальным, — мягко упрекнула она, и в ее тоне звучала тихая нежность. Не королева обращается к принцу. Но старшая сестра отчитывает младшего брата.       Я заколебался. — Я только хотел выказать должное уважение, ваша светлость.       Она снова вздохнула, на этот раз мягче, как будто понимая всю тяжесть моих слов. Ее пальцы слегка задержались на моем плече, прежде чем она встретилась со мной взглядом, и что-то теплое промелькнуло за печалью в ее глазах.       Ее губы слегка скривились, но в них чувствовалась печаль. — В первую очередь, ты мой кузен, Эймон. Не просто принц. Не просто еще один подданный при дворе. — Она снова потянулась ко мне, положив ладонь мне на плечо, твердую и теплую, ее прикосновение было проникновенным. — Когда мы будем вдвоем, зови меня Рейла… или Мандия, как и положено на высоком валирийском.       Мандия. Старшая кузина.       Это слово подействовало на меня как что-то иностранное и в то же время знакомое, как кусочек нашего общего прошлого, о котором я почти забыла.       Я медленно кивнул. — Как пожелаешь… Мандия.       Едва заметная улыбка тронула ее губы, на этот раз более искренняя. Я увидел в ней облегчение — как будто на мгновение тяжесть, которую она несла, уменьшилась.       — Проходи, — сказала она, указывая на мягкие кресла у камина. — Посиди со мной.       Я повиновался, осторожно опускаясь на мягкие подушки. Они показались мне странными, слишком мягкими после холодного, неподатливого камня одиночества.       На мгновение воцарилась тишина — уютная, невысказанная, наполненная пониманием.       Огонь тихо потрескивал, и его отблески мерцали между нами. За балконом волны разбивались о скалы Драконьего Камня, далекие и неумолимые.       И хотя никто из нас не произнес ни слова, тяжесть нашего общего горя лежала между нами, как старый товарищ.       — Ты сильно вырос, — наконец заговорила Рейла, нарушив тишину спокойным замечанием. Ее глаза задумчиво изучали меня. — Возможно, слишком сильно и слишком быстро.       Я слегка кивнул, не в силах отрицать странность своего быстрого роста. — Такое чувство, что я…… иногда это неестественно, — тихо признался я. — Даже стражники теперь смотрят на меня по-другому. Я слышу, как они перешептываются.       Рейла изучала меня, ее фиалковые глаза изучали мои, словно взвешивая что-то невысказанное. Ее губы слегка приоткрылись, затем снова сомкнулись, на ее лице промелькнуло сомнение. Но когда она наконец заговорила, ее слова были нежны.       — Перемены трудны для тех, кто их не понимает.       Простая истина — но было ли это все, о чем она подумала?       Между нами повисла тишина, нарушаемая лишь отдаленным плеском волн о скалы. Затем, более тихим, хрупким шепотом, она добавила: — Жизнь редко дает нам время осмыслить те перемены, которые она приносит. Мы выстоим, Эймон… потому что мы должны.       Она слегка отвернулась, устремив взгляд на огонь, но не раньше, чем я заметил в ее глазах блеск непролитых слез. В комнате стало тяжелее не только от горя, но и от чего—то более глубокого — возможно, неуверенности или страхов, которые никто из нас не осмеливался назвать.       Ее пальцы, лежавшие на коленях, слегка сжались, выдавая печаль, которую она изо всех сил старалась сдержать.       — Она очень любила тебя, — прошептала Рейла дрожащим от волнения голосом. — Так сильно, что не передать словами. Мама всегда говорила о тебе с такой теплотой… с такой гордостью.       У меня перехватило горло. Я почувствовал, как горе нарастает, густое и тяжелое, давя на мои ребра. Встретившись взглядом с Рейллой, я слегка наклонил голову, и мой голос стал едва громче шепота.       — Она была для меня больше, чем мать, — признался я. — Она была моей силой, моим утешением. Я обязан ей всем, чем являюсь.       Фиалковые глаза Рейллы заблестели от непролитых слез, когда она повернулась ко мне лицом. — Я скучаю по ней, — пробормотала она. — Каждый день, каждый час я ощущаю ее отсутствие. Она всегда была рядом — когда я больше всего в ней нуждалась, когда мне больше не к кому было обратиться, — ее голос дрогнул. — А теперь ее нет.       Было что-то хрупкое в том, как она говорила, тихое опустошение, которое она больше не могла сдерживать.       Она всегда была прежде всего королевой, женщиной, которая несла свое бремя со спокойным достоинством. Но в этот момент она не была ни тем, ни другим. Она была просто дочерью, потерявшей мать.       — Я тоже по ней скучаю, — сказал я, сжимая руки на коленях в кулаки.       Ее губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но заколебалась. Затем, вместо того чтобы заговорить, она потянулась вперед и взяла мою руку в свои — теплые, надежные, предлагающие утешение, хотя она сама искала его.       — Ты был для нее всем, Эймон, — прошептала она. — Ты знаешь об этом?       Я посмотрел на наши соединенные руки, и у меня еще сильнее сжалось горло.       — Я был ей как сын, — тихо сказал я. — Она была моим миром и путеводной звездой.       Легкая задумчивая улыбка промелькнула на губах Рейллы. — Я видела, как она смотрела на тебя. Это отличалось от того, как она смотрела на меня, даже когда я была ребенком. Это было больше, чем любовь — ты был для нее светом, Эймон. Ее величайшей радостью.       Я на мгновение закрыла глаза, позволяя тяжести ее слов проникнуть в меня, позволяя горю еще глубже проникнуть в мои кости.       — Она была и моим светом тоже, — пробормотал я. — А теперь…       Слова растаяли в тишине.       Рейла поняла то, что я не мог заставить себя сказать.       Мир казался более тусклым. Тени удлинились в ее отсутствие.       Ее пальцы крепче сжали мои, нежно, успокаивающе, как якорь. — Она бы хотела, чтобы ты помнил о ней, — прошептала она, — но не хотел, чтобы ты утонул в ее отсутствии.       Я с трудом сглотнул. — Как?       — Живя, — просто ответила она. — Неся свою любовь с собой. Делая выбор, которым она гордилась бы. Может, ее и нет, но она не потеряна для нас. Она здесь. — Она прижала руку к груди. — Всегда.       Не задумываясь, я дотронулся пальцами до медальона на шее — того, который она подарила мне, своего последнего подарка перед тем, как……       Боль вспыхнула снова, острая и внезапная.       Рейлла увидела это в моих глазах, прежде чем я успел это скрыть. Без колебаний она заключила меня в нежные объятия.       На мгновение я застыл в нерешительности. Затем медленно позволил себе прижаться к ее теплу. От нее пахло лавандой и дровами, теплом и воспоминаниями, чем—то далеким, но знакомым — запахом дома задолго до того, как я понял, что потерял его.       Она не была моей матерью.       Но в тот момент она была моей семьей.       И впервые за много дней я позволил себе погоревать — не в одиночестве, а с кем-то, кто понимал меня.       Долгое время мы просто сидели там, тишина больше не давила, а оседала, как угли, остывающие после пожара, их тепло скорее сохранялось, чем поглощало. Тяжесть горя не исчезла, но смягчилась, разделившись между нами, как невысказанное понимание.       Огонь в камине мерцал, отбрасывая подвижные тени на каменные стены, их беспокойный танец был тихим эхом невысказанных мыслей. Я позволяю мгновению дышать, позволяю ему осесть в пространстве между воспоминаниями и принятием.       Но горе не могло быть единственным, что мы переносили. За этими стенами все еще был мир, за пределами нашей утраты.       Я так долго оглядывался назад, погружаясь в воспоминания. Но память сама по себе не могла повлиять на будущее. За этими утесами меня по-прежнему ждали королевство, семья и долг. И когда я, наконец, заговорил, в моих словах не было печали, но был долг.       — А как поживает Королевская Гавань?       Рейлла вздохнула, слегка поудобнее устраиваясь на своем мягком сиденье. Ее пальцы лениво выводили узоры на вышитой ткани платья, а мысли на мгновение были далеко.       Мгновение она ничего не говорила, затем выдохнула, и слабая улыбка тронула ее губы — в ней были теплота и сдержанность. Она пошевелилась, разглаживая платье с привычной легкостью, словно подбирая слова.       — На самом деле, на удивление мирно, — сказала она, наконец, легким голосом, в котором слышалось что-то почти задумчивое. — Правление Эйериса было спокойным. Ни восстаний, ни настоящих раздоров. Это были редкие годы тишины. Тайвин Ланнистер приложил к этому все усилия.       Тайвин Ланнистер.       Даже будучи ребенком, я осознавала силу, заключенную в этом имени. В нем была властность, что—то непоколебимое — расчетливое, холодное и непоколебимое. Тайвин Ланнистер был не из тех, кто тратит слова впустую или терпит неудачи.       Задумчиво продолжила Рейлла. — Тайвин — лорд Тайвин — служил в качестве Десницы усердно, даже неутомимо. По правде говоря, именно из-за него долги короны наконец-то начали уменьшаться. Торговля процветает, и у лордов нет серьезных разногласий, о которых стоило бы говорить. Он суров — возможно, даже чересчур, — но эффективен.       Она замолчала, и в ее глазах мелькнула искорка веселья. — Хотя им с Эйрисом бывает… трудно друг с другом, его присутствие бесценно.       Я не смог сдержать легкой улыбки. Я хорошо помнила строгую, всегда собранную фигуру Тайвина Ланнистера. — Могу себе представить, — пробормотал я, позволив ноткам юмора проскользнуть в моем голосе. — Трудно представить, как Эйрис и Тайвин проводят приятный вечер, и ни один из них не теряет терпения.       Рейлла тихо рассмеялась, ее смех прозвучал мягко, почти снисходительно. На краткий миг выражение ее лица просветлело, тяжесть горя на мгновение спала.       — О, у них бывают свои моменты, — призналась она, прежде чем заколебаться. По ее лицу пробежала тень — что-то более сдержанное, что-то, о чем она еще не сказала. Ее пальцы замерли на ткани платья.       — Эйрису стало… удобно, — осторожно произнесла она. — Возможно, даже слишком. Было время, когда он был осторожен. Теперь он позволяет себе это более открыто.       Я промолчал, чувствуя, что это еще не все.       Она вздохнула и, наконец, перевела взгляд на огонь. — Иногда я волнуюсь, что он забывает об осторожности, которая, в первую очередь, принесла нам этот мир.       Я внимательно посмотрел на нее. — Ты имеешь в виду снисходительность.       Ее губы на мгновение сжались, прежде чем она кивнула. — Да. Уверенный в себе, он начал склоняться к экстравагантности — пышным праздникам, щедрым подаркам, дорогостоящему ремонту Красного Замка. — Она тихо выдохнула. — Это… вызывает беспокойство.       — Почему? — Подсказал я.       Она снова заколебалась, в ее фиалковых глазах промелькнуло что—то непонятное — что-то более глубокое, чем просто беспокойство по поводу расходов Эйриса.       — Король всегда должен быть бдителен, — сказала она наконец. — Не только из-за ресурсов, но и из-за слухов вокруг него. И такие слухи есть, Эймон.       Я слегка наклонился вперед, ожидая.       Она выдохнула и слегка покачала головой, словно отгоняя эту мысль. Но я уловил напряжение в ее позе, в том, как она слегка сжала пальцы на коленях.       — При дворе есть люди, которые считают растущую снисходительность Эйриса слабостью. Кое-кто шепчется, что он слишком доверяет лорду Тайвину, что тот позволяет ему править, в то время как сам наслаждается роскошью королевского титула.       Я нахмурился. — А ты что думаешь?       Рейлла перевела взгляд на огонь, наблюдая, как тлеют угли. — Я думаю, что… это опасно, когда король не осознает, как его воспринимают другие.       Ее голос изменился. Мягче, но тяжелее. Теперь она говорила как королева, а не как скорбящая кузина.       — А лорд Тайвин? — Осторожно спросил я.       Ее пальцы, сжимавшие ткань платья, слегка напряглись. — Тайвин Ланнистер лоялен, пока это ему выгодно.       Она снова заколебалась. Всего на мгновение, но этого было достаточно.       — Он эффективен, но мне интересно, останется ли он таким, если когда-нибудь сочтет короля недостойным.       Вот оно что. Невысказанный страх.       Теперь Эйрис успокоился, но покой не может длиться вечно. И если он станет беспечным, если позволит потворству своим желаниям притупить его чувства…       Всегда найдутся те, кто будет ждать в тени.       Я переваривал ее слова, позволяя им подействовать на меня. Эйрис еще не был тем безумным королем, которого запомнит история, но, возможно, семена его падения уже были посеяны.       Красный Замок всегда была средоточием власти и изменчивой лояльности.       И если Эйрис больше не будет внимательно наблюдать… кто-то другой был бы рад.       На данный момент в королевстве все было спокойно.       На данный момент.       Между нами повисла нежная тишина, нарушаемая только мягким потрескиванием камина. Мой взгляд скользнул вниз, останавливаясь на изящном изгибе ее живота под складками платья.       Пальцы Рейллы рассеянно коснулись выпуклости, жест был настолько инстинктивным, что она, вероятно, не осознавала, что делает это. Тихое, оберегающее прикосновение.       Она делала это на протяжении всего нашего разговора, хотя еще ни разу не говорила об этом вслух.       В моей груди шевельнулось тепло, смешанное с тенью беспокойства. Я знал, что значил для нее этот ребенок — какие надежды и страхи он нес, особенно после горя, которое она пережила в прошлом году.       Я немного помолчал, прежде чем заговорить, и мой голос стал мягче.       — А ты сама? — Тихо спросил я. — Как у тебя дела?       Ее фиалковые глаза метнулись ко мне, и в них промелькнуло что-то нечитаемое.       — Как ты себя чувствуешь, Мандия? — Добавил я, давая ей возможность быть честной.       Она медленно выдохнула, все еще прижимая пальцы к округлости живота, словно удерживая равновесие.       — Я… я стараюсь не терять надежды, — призналась она, понизив голос почти до шепота. — Но это действительно трудно. Бывают ночи, когда я просыпаюсь и… — Она запнулась, отведя взгляд, когда уязвимость промелькнула на ее лице. — Я мечтаю о последнем. О ребенке, которого я потеряла. И мне интересно, уйдет ли этот ребенок так же легко.       О горе, которое она не высказала вслух. О страхе, который никогда по-настоящему не покидал ее.       Я поколебался лишь мгновение, прежде чем податься вперед и нежно накрыть ее руку своей.       — Этот ребенок сильный, — пробормотал я со спокойной уверенностью. — И ты тоже. Ты всегда была сильной, Мандия.       Губы Рейллы слегка дрогнули, прежде чем сложиться в мягкую улыбку. Она сжала мою руку, тепло ее пальцев вселяло уверенность. — Когда я слышу, как ты зовешь меня, это всегда успокаивает.       Я выдержал ее взгляд, моя хватка была твердой, но нежной. — Ты не одинока в этом, Рейлла. Ты никогда не была такой.       Она приоткрыла рот, как будто хотела что-то сказать, но не смогла произнести ни слова. Вместо этого она просто выдержала мой взгляд и через мгновение кивнула.       — Спасибо, — прошептала она, сжимая мою руку, прежде чем отстраниться.       На моих губах промелькнула слабая улыбка. — Мама говорила, что младенцы могут чувствовать эмоции своей матери. Возможно, твоя надежда и любовь передадутся и этому ребенку. — Я помолчал, а затем добавил: — Я верю, что так и будет.       Глаза Рейллы заблестели, в них отразились эмоции. Ее улыбка стала шире, в ней были и нежность, и печаль. — Мама была мудрой. Я буду придерживаться ее слов… и твоих. — Она тихо выдохнула. — Возможно, ты прав — моя любовь защитит этого ребенка там, где я не смогла защитить предыдущего.       — Ты сделала все, что могла, — твердо прошептал я, желая прогнать чувство вины, звучавшее в ее голосе. — Иногда что-то происходит вне нашего контроля, но это не значит, что мы потерпели неудачу.       Она еще раз сжала мою руку, уголки ее губ слегка приподнялись. — У тебя такое нежное сердце, Эймон. Иногда я задаюсь вопросом, кто кого утешает.       Я улыбнулмч, и мои щеки слегка порозовели. — Мы утешаем друг друга. Разве не этим занимается семья?       Ее смех был мягким, искренним — такого я уже давно от нее не слышал. — Да… именно так. — Она долго изучала меня, прежде чем заговорить снова, ее голос стал более спокойным. — И когда ты здесь, у меня на сердце уже становится легче.       — Тогда я останусь столько, сколько тебе нужно, — пообещала я, и мой голос был полон тихой решимости. — Ради тебя и ребенка.       Рейлла благодарно кивнула и потянулась ко мне, чтобы заключить в нежные объятия. Я легонько положила голову ей на плечо, и впервые за много дней мы просто посидели в тишине. Слова были не нужны.       Мы горевали вместе. Мы переживали вместе.       Огонь тихо потрескивал, окутывая нас теплом.       Через мгновение я заговорил снова, стараясь говорить осторожным тоном. — Есть несколько вещей, которые могут помочь.       Рейлла слегка отстранилась, изучая меня. — В?       Я колебался, не желая переходить границы дозволенного, но мое беспокойство перевесило осторожность. — Я тайно изучал медицину, — признался я. — Есть определенные чаи — из листьев малины, крапивы — которые могут укрепить матку и уменьшить осложнения. Легкие растяжки и медленные прогулки облегчат твой дискомфорт. И… — Я поколебался, потом добавил: — Отдыхай. Столько, сколько сможешь. Держи себя в тепле. И постарайся не переносить слишком много не только физически, но и эмоционально.       На лице Рейллы промелькнуло удивление, за которым последовало что-то более мягкое. — Ты говоришь так уверенно, — сказала она, слегка наклонив голову. — Откуда ты все это знаешь?       Я проглотил. — Я… я узнал об этом в библиотеке, — сказала я, и с моих губ сорвалась полуправда.       Она тихо вздохнула и покачала головой с выражением, средним между удивлением и нежностью. — Библиотека… — эхом повторила она. Затем, с легкой понимающей улыбкой, добавила: — Ты не похож ни на одного ребенка, которого я когда-либо знала, Эймон. Иногда, разговаривая с тобой, я чувствую себя так, словно разговариваю со старшим, а не со своим маленьким кузеном.       От ее похвалы по моей шее пробежал жар, но я серьезно встретила ее взгляд. — Я только хотел помочь, — пробормотал я. — Я знаю, что в прошлый раз… это было тяжело для тебя.       Выражение ее лица смягчилось. Она протянула руку и легко провела по моим волосам редким нежным жестом.       — И ты мне помог, — тепло сказала она. — Мой маленький целитель.       Тихое тепло разлилось по моей груди — не от гордости, а от осознания того, что она чувствовала себя непринужденно, пусть даже всего на мгновение.       Рейлла откинулась назад, тихо выдохнув. — Великий мейстер Пицель уже дал мне подробные инструкции, и он часто проверяет, как я себя чувствую. Тебе не стоит беспокоиться по этому поводу, милый. Но осознание того, что ты беспокоишься, … само по себе приносит мне утешение.       Я поколебался, прежде чем кивнуть. — Я знаю. Но все равно это сделаю.       Затем она рассмеялась, легко и тепло, слегка покачав головой. — Меньшего я и не ожидала.       Тепло на лице Рейллы замерло, словно тлеющий уголек в полутемной комнате, прежде чем смягчиться и стать более задумчивым. Она слегка опустила взгляд, словно тщательно взвешивая свои следующие слова.       — Эймон, — пробормотала она, ее голос был едва слышен за потрескиванием огня. — Ты видел Рейгара с тех пор, как вернулся?       Я колебался.       — Совсем недолго, — признался я. — На похоронах, но… он держался особняком. Он казался… замкнутым.       Рейлла вздохнула, рассеянно проводя пальцами по вышивке своего платья. — Он всегда был таким, — тихо сказала она. — Даже в младенчестве он был тихим. Задумчивым. Всегда наблюдающим, всегда слушающим, но никогда не бывая полностью… там.       Ее слова повисли между нами, неся в себе материнскую тревогу, которая никогда по—настоящему не исчезала.       — Он находит утешение в книгах, — продолжила она, и ее голос стал тише. — Сейчас они — его единственная компания. Он говорит мало, а когда говорит, то о вещах, которые не по годам ему знакомы. При дворе шепчутся, что он странный, и даже дети знати держатся от него на расстоянии. — Ее пальцы, лежавшие на коленях, слегка сжались. — У него нет друзей, некому его направлять.       Я молчал, чувствуя глубину ее беспокойства.       — Я боюсь, что он всегда будет одинок, Эймон, — призналась она, ее голос был едва слышен. — Что он потеряется в своих мыслях и однажды проснется и обнаружит, что рядом с ним никого не осталось.       Тихий страх матери — невысказанный, но вездесущий.       Я встретил ее пристальный взгляд, твердый и непоколебимый.       — Эймон, — мягко сказала она, ее фиалковые глаза изучали мои. — Ты всегда вел себя не по годам взросло. Ты сильный, добрый и мудрый. Если это не будет слишком большой просьбой… не мог бы ты присмотреть за Рейгаром? Будь ему братом — не только по крови, но и по правде? Другом, к которому он может обратиться?       Было что-то уязвимое в том, как она спросила, в том, как слегка дрогнул ее голос.       Я позволил ее словам подействовать на меня.       Мог ли я быть тем, в ком он нуждался?       Рейгар всегда был отстраненным — погруженным в книги, в мысли, слишком обширные для его лет. Я наблюдал издалека, но подойти ближе означало шагнуть в неизведанное. И все же, что, если я потерплю неудачу? Что, если, несмотря на все мои усилия, он останется один?       Или, что еще хуже, что, если бы меня было недостаточно, чтобы уберечь его от его судьбы?       Но в глазах Рейллы была надежда, и я бы не стал отнимать ее у нее.       Я встретил взгляд королевы, мой голос был тверд. — Конечно, Рейлла. Я буду заботиться о нем, как о своем брате. Даю слово.       Облегчение отразилось на ее лице, а глаза смягчились от благодарности. — Спасибо тебе, Эймон, — прошептала она. — Ему нужен кто-то вроде тебя — кто-то, кто будет направлять его, напоминать ему, что он не одинок.       Она потянулась и нежно сжала мою руку. Тепло ее прикосновения оставалось, успокаивающее и уверенное.       — Вместе, — пробормотала она, — возможно, мы сможем помочь ему найти свое место.       Впервые с начала нашего разговора ее плечи, казалось, расслабились, как будто разговор о Рейгаре снял часть тяжести, которую она несла. Ее рука задержалась на животе, пальцы лениво водили кругами по ткани платья.       Слабая улыбка тронула ее губы, мимолетная, но настоящая. Она отпустила мою руку и откинулась на подушки кресла. Между нами мерцала свеча, отбрасывая золотистый свет на тонкие черты ее лица, подчеркивая спокойную силу, скрытую за ее горем.       — Если ты сейчас свободен, — сказала она после паузы, — возможно, тебе стоит поискать Рейгара. Я уверена, он был бы рад тебя видеть, … даже если он не признается в этом открыто. У нее вырвался тихий понимающий смешок. — Если его нет в его покоях, вы наверняка найдете его спрятанным среди библиотечных полок.       Я улыбнулся ей в ответ. — Я найду его.       Ее взгляд задержался на мне еще на мгновение, нежный, задумчивый. — Знаешь, ты напоминаешь мне ее.       Эти слова застали меня врасплох.       — Твою маму? — Спросил я.       Она кивнула, и выражение ее лица стало задумчивым. — Во многих отношениях. Твоя доброта, твоя сила. То, как ты видишь людей — по-настоящему видишь их. Это то, что она всегда делала.       У меня в горле образовался комок, но я проглотила его, тихо кивнув в знак согласия.       — Хорошо отдохни, Мандия, — мягко сказал я, поднимаясь на ноги. — Я скоро навещу тебя снова.       — Буду рада.       Она смотрела, как я поворачиваюсь к двери, нежно сложив руки на животе.       Я вышел наружу, тихо прикрыв за собой дверь комнаты. Тепло, исходившее от ее слов, окутывало меня, как далекое объятие.       Боль утраты не уменьшилась, но что-то внутри меня стало легче. Я успокоился.       Меня встретил свежий ветер, несущий запах взбаламученного штормом моря. Он прижался ко мне, резкий, как предостерегающий шепот. Над Драконьим Камнем клубились тяжелые облака, их тени ползли по древним стенам, словно безмолвные стражи.       Я плотнее закуталась в плащ, защищаясь от холода. В воздухе чувствовалась тяжесть чего—то невысказанного — возможно, перемен. Или судьбы.       Где—то в замке ждал Рейгар — один, погруженный в свои книги, в свои мысли, в убежище, которое он построил, чтобы держать мир в страхе.       Но ненадолго.       Я произнес эти слова, а слова, однажды произнесенные, связывают сильнее, чем клятвы. Они определяют дальнейший путь. Они приводят в движение судьбы.       Со спокойной решимостью я направился к библиотеке. К своему кузену. Приближалось начало чего-то, чего никто из нас еще не мог разглядеть.