Глава 36 Песня без Границ

      Рейгар       Ветер шелестел в скалах, принося с собой запах соли и дождя. Внизу бесконечно простиралось море, его поверхность напоминала беспокойную, вечно движущуюся бездну, волны вздымались и разбивались о зазубренные скалы в ритме, древнем, как само время.       Небо над головой раскалывалось на части.       Последние отголоски грозы рассеивались, тяжелые серые тучи рассеивались, обнажая полоски расплавленного золота. Казалось, небеса разверзлись, чтобы впустить солнечный свет.       А потом— зазвучала музыка.       В воздухе пронеслась одинокая нота, нежная, как дуновение, протяжная, как тишина перед рассветом.       Я напрягся.       Мой разум сопротивлялся.       Он пытался разобрать ритм, найти его форму, превратить его в знание — классифицировать как балладу, гимн, боевой марш. Но это было ни то, ни другое.       Это не подходило.       Мелодия ускользала из моих рук, как туман на рассвете, как песок сквозь пальцы — ненаписанная, невостребованная, бросающая вызов всем структурам, которые я когда-либо знал. Ее невозможно было измерить. Ее невозможно было удержать.       Я сжал челюсти и медленно выдохнул, заставляя себя разгадать его смысл и проследить закономерность, скрытую за звуком. Но чем сильнее я старалась уловить его, тем дальше он ускользал от меня.       Я отвернулся, как будто, отведя взгляд, могла разорвать его власть надо мной. Но музыка цеплялась за мои ребра, за мое дыхание, за что—то более глубокое, чем мысль, — за что-то, чему я не мог дать названия.       Я не мог это контролировать.       Я мог это только чувствовать.       Эймон играл, и ноты были больше, чем просто звук — они были чем-то живым. Они витали в воздухе, как последние отблески заката, не угасая и не цепляясь, а просто существуя. Мягкие, затем резкие, как плеск волны, которая знает, что поднимется снова.       Я никогда не слышал ничего подобного.       Я никогда не испытывал ничего подобного.       Это была свободная, неукротимая песня без границ. Она не соответствовала строгим формам исторических произведений, которые я изучал, и не подчинялась жестким структурам придворных композиций.       Об этом не было написано ни в одной книге.       И все же — это заговорило со мной.       Что—то внутри меня — что-то, о чем я и не подозревал, чего мне не хватало, — заныло.       Я не осознал, когда наклонился вперед.       Я не осознал, когда у меня перехватило дыхание и когда мои пальцы вцепились в ткань рукавов.       Все, что я знал, это то, что впервые в своей жизни я не хотел понимать.       Я просто хотел слушать.       Момент менялся.       Зазубренные скалы, ревущий океан, бескрайнее небо — все, казалось, склонилось навстречу звуку, как будто даже сама земля остановилась, чтобы прислушаться.       Солнечный свет, до этого бледный и колеблющийся, скользил по волнам все дальше, словно притягиваемый звуком.       Море, некогда неспокойное, казалось, замедлило свой бег, как будто сам прилив был захвачен мелодией. Последние капли дождя висели в воздухе, мерцая в слабом солнечном свете, дрожа при каждом звуке, уносившемся в небо.       Колония чаек, круживших в вышине, начала бесшумно садиться на скалы, и их обычные пронзительные крики сменились тишиной.       Даже ветер, который неустанно завывал в скалах, не стихал…       Он прислушался.       Не исчез, не умолк, но смягчился. Тихий гул на заднем плане, гармонирующий с чем-то гораздо более древним, с чем-то более глубоким, чем слова.       И Эймон…       Он принадлежал всему этому.       Сидя там, купаясь в угасающем свете шторма, он выглядел так, словно всегда был здесь, такой же частью моря и неба, как волны и ветер.       Его пальцы скользили по струнам арфы с непринужденной грацией, тело слегка покачивалось, он не играл песню, а извлекал ее из самого воздуха, придавал ей форму, вдыхал в нее жизнь.       Кузен не был связан прошлым.       Эймон был здесь.       Жил настоящим моментом.       И впервые я позавидовал ему.       Мой мир всегда был ограничен пергаментом и чернилами, именами давно умерших королей и битвами, которые происходили за столетия до моего рождения.       Я провел свою жизнь, оглядываясь назад — изучая, впитывая, прослеживая пути тех, кто был до меня, пытаясь постичь судьбу, которую я еще не видел.       Но Эймон — он не оглядывался назад.       Ему не нужны были книги, чтобы понять мир.       Он жил в нем.       И впервые я тоже хотела спросить.       Я с трудом сглотнул, бросив взгляд на королевских гвардейцев.       Даже гвардейцы не были застрахованы от этого.       Сир Барристан, всегда непоколебимый рыцарь, подался вперед, словно мелодия положила невидимую руку ему на спину. И все же в его глазах, таких внимательных, таких исполненных долга, появилось что—то более мягкое. Что-то близкое к благоговению.       Сир Джонотор, всегда державший руки на груди в знак строгой дисциплины, расслабился. Его пальцы, закаленные годами работы со сталью, едва заметно подергивались в такт ритму, как будто музыка проникала в его кости.       И сир Освелл, когда…       Он выдохнул.       Это был самый незначительный звук, тихий вздох на свежем воздухе, но это был вздох человека, который на мгновение забылся. А потом, за этим…       Он улыбался.       Маленькая, незаметная улыбка. Едва едва. Но, несомненно, настоящая.       Даже они почувствовали это.       Даже они понимали то, чего не понимал я.       Я повернулся к кузену.       Я наблюдал за тем, как его пальцы скользили по струнам. Как замедлялось его дыхание в такт ритму. Как расслаблялись его плечи, которые он так часто целеустремленно расправлял.       Он не был обременен.       Он не был пойман в ловушку долгом или пророчеством.       Он просто был здесь.       И осознание этого поразило меня, как удар грома.       Все, что я когда—либо делал — каждое прочитанное мной слово, каждый усвоенный урок — было служением чему-то большему.       Будущее, которого я еще не видел.       Пророчество, которого я еще не понимал.       Я ждал, всегда ждал того момента, когда стану кем-то.       Но Эймон — он не ждал.       Он уже жил.       И впервые в своей жизни я почувствовал тяжесть каждого непрочитанного пророчества, каждой страницы, которую я перевернул, каждого имени, которое я запомнил.       В прошлом я потратил свою жизнь на поиски смысла.       И все же — здесь и сейчас — Эймон нашел его на одном дыхании.       И я тоже этого хотел.       Мелодия замедлилась, переходя в мягкую финальную ноту, уносимую ветром. Мир, казалось, выдохнул, как будто он тоже задержал дыхание.       Момент закончился.       И я…       Я хотел услышать это снова.       Я не хотел, чтобы это прекращалось.       Я не хотел возвращаться к тишине своих книг, к пустым страницам, заполненным давно умершими королями и давно минувшими войнами.       Я хотел этого.       Что—то внутри меня шевельнулось — чувство чуждое и пугающее.       Я провел всю свою жизнь, погруженный в знания, в то, что я мог изучить, освоить и понять.       Но это?       Это была любовь.       Любовь.       В истории часто говорилось об этом.       Любовь короля к своему народу. Любовь рыцаря к своей чести. Любовь мужа, заключенная в чернилах и долге.       Я всегда воспринимал ее как обещание, оружие, бремя — вещь, которой нужно владеть, а не как что-то… простое.       Но музыка кузена не требовала, чтобы ее записывали.       Она ничего не требовала и не служила цели, выходящей за рамки ее существования.       И впервые в моей жизни любовь была не тем, о чем я читал.       Это было то, что я чувствовал.       Это была любовь. Не долг, не пророчество, не история, которую нужно изучать. Любовь без ожиданий и цели. И я никогда не знал, что она может существовать таким образом.       Эймон повернулся ко мне, и понимающая улыбка изогнула его губы.       Он видел все это — то, как я наклонился к нему, как стиснул руки, как затаил дыхание, словно боясь разрушить чары.       — Ты почувствовал это? — спросил он, теперь его голос звучал мягче. Без поддразнивания, без высокомерия. Только уверенность.       Я приоткрыл рот, но затем заколебался.       Один вдох.       Одно мгновение.       Затем я закрыл глаза.       И кивнул.       Эймон улыбнулся еще шире. — Хорошо.       Он взял еще одну ноту.       И я позволил себе утонуть в ней.

***

      Эймон       Последняя нота унеслась по ветру, поглощенная бескрайним простором моря и неба. Струны моей арфы все еще дрожали под моими пальцами, вторя последним аккордам песни, но момент уже прошел.       И все же никто не двигался.       Никто не дышал.       Мир замер.       Но Рейгар все еще был захвачен происходящим.       Его дыхание было медленным и неровным, как будто он забыл, как правильно вдыхать воздух. Грудь едва поднималась, каждый вдох был неглубоким и неуверенным. Морской бриз шевелил его серебристые волосы, но он не моргал. Не шевелился. Никак не реагировал.       Это было так, словно он был оторван от настоящего, брошен дрейфовать между последней нотой и тишиной, которую она оставила после себя.       Тишина простиралась между нами, огромная и нерушимая.       А затем — едва заметное движение.       Его пальцы сжались, затем разжались, как у человека, пытающегося ухватиться за что-то ускользающее из его рук. В горле у него перехватило, но он ничего не сказал. Он не мог.       Медленно, сосредоточенно моргнул, с трудом, словно заставляя себя вернуться в реальность. Его плечи напряглись, он втянулся внутрь, борясь с пустотой, оставшейся после песни.       Что он увидел?       Что показала ему музыка?       Его руки сжались на коленях, пальцы вцепились в тунику с такой силой, что костяшки пальцев побелели. По его телу пробежала легкая дрожь — едва заметная, почти незаметная. Но я заметил.       Он сглотнул, борясь с эмоциями, которых пока не понимал.       Его губы приоткрылись, но не раздалось ни звука — как у человека, очнувшегося ото сна, из которого он не хотел уходить.       Рейгар Таргариен не колебался.       Рейгар Таргариен не сомневался.       И все же — он был здесь. Неопределенный. Расстерянный       Мальчик, который всю свою жизнь искал смысл в чернилах и пророчествах, только для того, чтобы попасться на глаза чему—то гораздо более простому — тому, что нельзя было ни написать, ни предсказать.       Впервые я увидел его таким, каким он был на самом деле.       Не принцем.       Не наследником.       Просто мальчиком.       Мальчиком, тонущим в чувстве, которое невозможно выразить словами.       Ветер шелестел в скалах, неся запах соли и дождя, кружась вокруг нас, словно дыхание чего-то невидимого. Море, когда-то неспокойное, теперь жило в ровном ритме, как будто даже прилив уступил песне.       И все же никто не проронил ни слова.       Тишина затянулась, хрупкая и нетронутая, как будто даже шепот мог разрушить то, что только что произошло между нами.       Затем…       Резкий выдох.       Сир Освелл Уэнт, обычно спокойный и непоколебимый, заколебался. Его губы приоткрылись, произнося слова, затем снова сомкнулись. Как будто, если он скажет это слишком рано, это может разрушить чары, может украсть то, что оставила музыка. Его дыхание стало медленным и размеренным, как у человека, очнувшегося ото сна, из которого он не был готов выйти.       Его пальцы в перчатках сжали рукоять меча, прежде чем опуститься на бок.       — …Это, — пробормотал он наконец хриплым от невысказанного голосом, — было… захватывающе.       Так оно и было.       Не только из—за ее красоты, но и из-за того, что она звучала долго — мелодия, которая не угасала, а проникала глубоко в душу, отказываясь быть забытой.       Сир Джонотор Дарри, все еще скрестив руки на груди, медленно выдохнул через нос. Он не был человеком склонным к поэзии, но его молчание говорило больше, чем любая другая речь. Его взгляд, острый и задумчивый, казался отстраненным, как будто он вспоминал что—то давно похороненное. Песню, услышанную в детстве. Лицо, затерянное во времени. Момент, который уже никогда не вернуть.       Сир Барристан Селми, рыцарь, повидавший больше войн и смертей, чем большинство мужчин за десять жизней, стоял неподвижно.       Он уже слышал мою игру раньше. Много раз.       И все же — каждый раз казалось, что это в первый раз.       Мелодия была навязчивой, меланхоличной. В нем были печаль и страстное желание, но также и что—то еще — то, чего Барристан не испытывал уже много лет.       Непрошеное воспоминание промелькнуло в его голове.       Не о битве. Не о долге.       Но о юности.       Золотистое поле, раскинувшееся под лучами послеполуденного солнца. Запах земли и летней пшеницы. Звук смеха — легкого, беззаботного — до того, как бремя рыцарства, до того, как бремя чести и войны превратили его во что-то другое.       Однажды чей-то голос позвал его по имени.       Но этот голос давно затих.       На мгновение — одно, мимолетное мгновение — он перестал быть сиром Барристаном Смелым.       Он был просто человеком.       Человеком, который прожил достаточно долго, чтобы понять, что значит терять.       Его выдох был медленным, контролируемым и сдержанным. И все же — боль оставалась.       Джонотор, наконец, пошевелился, меняя позу, как будто стряхивая с себя какие-то мысли, овладевшие им. Его взгляд метнулся к Барристану, но ничего нельзя было прочесть, прежде чем он, наконец, заговорил.       — И все же, — тихо сказал он, — несмотря на всю эту глубину, когда все заканчивается, человек все равно чувствует пустоту.       Когда Барристан ответил, его голос был ровным, но мягче, чем обычно.       — Как и все великие дела.       Ветер шептал между нами, завиваясь в скалах, словно призрак песни, не желая отпускать.       Сир Освелл выдохнул еще раз, качая головой, выражение его лица по-прежнему оставалось непроницаемым. Но в его голосе… в его голосе было что—то благоговейное.       — В свое время я слышал много песен, — сказал он, теперь уже тише. — Но это… это было что-то совсем другое.       — У меня было такое чувство, будто я слушаю само прошлое. За все то, что люди потеряли и никогда больше не найдут.       Что-то в его голосе дрогнуло, совсем чуть-чуть.       И тогда я понял, что моя музыка затронула в нем что—то древнее — что-то, погребенное под годами долга и стойкости.       Барристан наконец пошевелился.       Он долго молчал.       Затем, своим обычным размеренным тоном, он просто сказал:       — В вашей музыке есть что-то такое, на что люди тратят целые жизни, пытаясь понять.       Он не стал вдаваться в подробности.       В этом не было необходимости.       Джонотор, все еще скрестив руки на груди, выдохнул через нос и взглянул на Барристана.       — И все же, несмотря на всю эту глубину, когда все заканчивается, человек чувствует пустоту.       Барристан кивнул.       — Как и все великие дела.       Последняя нота давно затихла, но ее отголоски еще звучали — не в воздухе, а где-то глубже, в чем-то невидимом.       Я осторожно и благоговейно отложил арфу, чувствуя, как полированное дерево согревается под моими пальцами. Струны задрожали от едва заметного прикосновения, но нового звука не последовало. Только тишина.       И все же Рейгар не шевелился.       Он оставался совершенно неподвижным, только грудь его медленно, неровно поднималась и опускалась. Морской ветер шевелил его серебристые волосы, неся с собой соль океана и остатки дождя, но он даже не моргал. Он никак не отреагировал.       Казалось, он был высечен из камня.       Его пальцы снова дернулись — маленькие, нерешительные. Движение было таким слабым, что его можно было только вообразить.       На мгновение они замерли, едва оторвавшись от его колен.       Потянулись за чем-то.       Затем, так же внезапно, они снова сжались, вцепившись в его тунику, словно отстраняясь. Как будто неуверенный.       Его губы приоткрылись, но он не произнес ни слова.       Воцарилось молчание.       Толстое. Натянутое между нами.       И впервые я увидел в нем нерешительность.       Мальчик, который анализировал историю с непоколебимой точностью. Тот, кто искал ответы на страницах и в пророчествах, всегда искал смысл в окружающем мире — сейчас у него не было слов.       И, возможно, именно это выбило его из колеи больше всего.       Ветер шептал в скалах, шелестя сухой травой вдоль каменистой тропинки. Где-то далеко вверху, затерявшись в бескрайних просторах неба и моря, закричала одинокая чайка.       Рейгар по-прежнему ничего не говорил.       Он только смотрел на меня.       Фиалковые глаза были широко раскрыты, взгляд был рассеянным — как будто он оставил что-то от себя в музыке и не знал, как вернуть.       Его пульс бился под нежной кожей горла, слишком быстро, слишком неровно — как у человека, очнувшегося от сна, который он не мог осознать.       Еще один вдох. Неустойчивый.       Его дыхание стало прерывистым, едва заметным, как будто он находился между явью и воспоминаниями.       Его горло сжалось, пытаясь справиться с тем, что боролось внутри него.       Затем…       Чуть громче шепота, его голос был хрупким и хриплым, он спросил:       — …Что это было?       Вопрос был задан тихо, но он прозвучал, как камень, брошенный в тихую воду, и от него пошла рябь.       Его маленькие ручки снова сжались на коленях, как будто они могли уловить ответ до того, как я его произнесу.       Я позволил тишине затянуться еще немного.       Потому что в этот момент я понял.       Он уже не просто спрашивал о песне.       Он спрашивал обо всем, это заставляло его чувствовать.       Я на мгновение задержалась с вопросом, глядя на бескрайнюю морскую гладь. Горизонт полыхал последними отблесками бури, золотой свет пробивался сквозь тяжелые облака, как нечто божественное, как будто само небо прислушивалось к нам.       — …Песня, — пробормотал я наконец, лениво проводя пальцами по струнам арфы.       Он сглотнул, все еще наблюдая за мной, как будто ответа было недостаточно.       — Но откуда?.. — Он заколебался.       — Откуда она взялась?       Я снова посмотрел на него, выражение моего лица было непроницаемым. Я всегда знала, что этот вопрос последует. Я пел песни, которые никто никогда раньше не слышал, и играла мелодии, которые принадлежали миру, которого здесь не существовало. Рано или поздно кто-нибудь спросит.       И Рейгар, который подвергал сомнению все, который искал смысл в словах и пророчествах, не мог этого оставить.       Я не мог сказать ему правду.       Поэтому вместо этого я рассказал ему другую правду.       Ту, которая принадлежала этому миру.       Я выдохнул, позволяя своему взгляду устремиться к морю, наблюдая, как свет танцует на волнах, уходя за горизонт.       Ветер вился между нами, прохладный и терпеливый, как будто тоже прислушиваясь.       — Это старая песня, — пробормотала я, теперь уже тише. — Очень старая.       Он ждал, не отрывая от меня взгляда.       Я дернул за струну, и нота зазвенела на ветру.       — Это мелодия из Наата.       Он слегка нахмурил брови. — Наат?       Я кивнул, мои пальцы все еще скользили по струнам арфы. — Маленький остров в летнем море. Люди там… они не похожи ни на кого в этом мире.       Его интерес обострился, его ученый ум ухватился за незнакомое. — В каком смысле?       Я выдохнул, позволяя своему взгляду вернуться к морю.       — Они поклоняются только одному богу. Они называют Его Владыкой Гармонии — тем, кто создал все сущее.       Подул ветер, убрав серебристые пряди со лба Рейгара, который внимательно слушал.       — Для них любая жизнь священна. Они не убивают. Они не сражаются. Они не будут отнимать жизнь, независимо от причины.       Принц надолго замолчал.       Его взгляд скользнул — не в мою сторону, а мимо меня, к горизонту, где небо сливалось с морем, образуя сплошную полосу золотого и серого. Ветер шевелил серебристые пряди, обрамлявшие его лицо, но он, казалось, этого не замечал.       Я видел, как тяжесть этих слов давит на него, проникая в глубь его мыслей, изменяя что-то внутри него, чего он еще не понимал.       Он слегка нахмурился, его маленькие ручки вцепились в ткань туники. Между его бровями пролегла морщинка, едва заметная, но красноречивая.       — Наат… — пробормотал он, скорее для себя, чем для меня. — Они не сражаются?       Я наклонил голову. — Нет. Даже для того, чтобы защитить себя.       Его пальцы дрогнули. — Тогда… как они выживают?       Это не было вызовом. Не недоверие.       Это было любопытство — острое и неумолимое, из тех, что грызут грани понимания, требуя ответов.       — Они не стремятся выжить в войне, — сказал я, внимательно наблюдая за ним. — Они терпят, потому что верят, что мир не должен был быть разрушен насилием.       Что—то промелькнуло в выражении его лица — что-то, для чего у него пока не нашлось слов.       Он медленно сглотнул. — …И все же мужчины должны сражаться. Не так ли?       Вопрос был задан тихо, но за ним скрывалось что-то более глубокое. Семя конфликта. Мысль, к которой он будет возвращаться снова и снова.       Я ответил не сразу.       Вместо этого я позволяю морю говорить, позволяю ударам волн о камни напоминать нам о том, что даже самые спокойные воды со временем могут разрушить горы.       — Они видят это по-другому, — сказал я наконец. — Для них отнять жизнь — любую жизнь — это преступление против гармонии мира.       Он медленно выдохнул, словно пробуя на вкус тяжесть этих слов.       Затем, еще мягче, добавил:       — Это слабость… или это сила?       Его пальцы снова стиснули тунику, костяшки пальцев побелели.       Вопрос был задан тихо, но за ним скрывалось что-то более глубокое. Это было семя конфликта.       Я не ответил.       Вместо этого я позволяю морю говорить, позволяю ударам волн о камень напоминать нам о том, что даже самые спокойные воды со временем могут разрушить горы.       Рейгар Таргариен был мальчиком, рожденным в мире королей и завоевателей, где мечи говорили громче, чем слова, а власть создавалась из крови и огня.       И все же…       Он сидел здесь, пытаясь понять людей, которые никогда не поднимали меча. Люди, которые жили и умирали с верой в то, что мир, а не война, является более могущественной силой.       Принц, воспитанный на рассказах о завоеваниях, пытается примириться с мыслью, что королевство может быть построено на чем-то другом, кроме силы.       Я видел, что сейчас в нем идет война — маленькая, тихая, но настоящая.       Это не оставит его.       Не сегодня.       Никогда.       Однажды он вернется к этому моменту.       Однажды он снова задаст себе этот вопрос — не в безопасности на утесах Драконьего Камня, а в тени войны, когда пророчество будет слишком сильно давить на него.       И в тот день…       Будет ли он по-прежнему верить, что люди должны сражаться?       Рейгар снова перевел взгляд на горизонт, выражение его лица было непроницаемым. Его пальцы, лежавшие на коленях, слегка сжались, как будто он сжимал что-то невидимое. Мгновение колебания — короткое, но красноречивое.       — Мир без войн… — пробормотал он, почти про себя.       Но ответа не последовало — только бескрайнее море.       — А песня?» он спросил: — Что она значит?       Я снова посмотрел на него.       Подумал о своем старом мире.       Подумал о значении, которое здесь никогда не могло быть произнесено вслух.       Я подумала об имени, которое не принадлежало этой земле.       ჩუბინა.       Она не принадлежала ни Наату, ни Вестеросу, ни истории, которую он знал.       Это была песня о другом месте. О другом времени.       Но здесь, в этот момент, под этим небом, я позволил ей стать чем-то другим.       — …Это просто песня мира.       Рейгар долго смотрел мне в глаза.       А затем медленно кивнул.       Он не совсем понял.       Еще нет.       Но я увидел это — это мерцание, это крошечное, неуловимое движение.       Что-то изменилось в нем.       Что-то началось.       И однажды он вспомнит этот момент.       Однажды он вспомнит эту песню.       И, возможно, впервые в своей жизни…       Он перестанет искать ответы в пророчествах.       И вместо этого начнет прислушиваться к миру.       Молчание между нами затянулось, морской ветер нес тяжесть чего-то невысказанного.       Пальцы Рейгара еще раз сжались, прежде чем застыть, его маленькие ручки сжались на коленях. Он колебался — ровно столько, чтобы в него закралось сомнение.       Впервые с тех пор, как закончилась песня, что—то прояснилось в выражении его лица — не неуверенность, не колебание, а что-то спокойное. Какое-то страстное желание. Какая-то решимость.       И, наконец…       — …Научи меня.       Его голос был тихим и размеренным, но я уловил в нем что-то еще. Это было не просто любопытство. Это был не просто интерес.       Это было страстное желание.       Принц полностью повернулся ко мне, его фиалковые глаза больше не были отстраненными, а сосредоточенными, как будто он что—то решил для себя и не собирался отступать.       Он хотел этого.       Я выгнул бровь, изображая удивление. — Научить тебя?       Он кивнул, теперь уже прямее и решительнее. — Музыке. Я хочу учиться.       Я хмыкнул, наклонив голову и лениво проводя пальцами по струнам арфы. — Музыке не просто учатся, дорогой Рейгар. — Мой голос был ровным и дразнящим, но в словах была правда. — Это требует преданности, терпения и, прежде всего… послушания.       Выражение его лица изменилось — всего на мгновение. Как будто мысль о том, чтобы быть послушным кому-то, особенно мне, оставляла у него кислый привкус во рту.       Тем не менее, он продолжал настаивать. — Я могу быть терпеливым.       Медленная ухмылка появилась в уголках моих губ. — Это еще предстоит выяснить.       Я выжидал, наблюдая за ним. Затем наклонилась вперед, упершись локтями в колени.       — Очень хорошо. Я научу тебя. Но… — Я подняла палец, прежде чем он успел устроиться поудобнее. — Ты должен согласиться на мои условия.       Рейгар слегка нахмурился. «…Условия?»       — Три правила, — объявил я, подняв три пальца. — Нарушишь любое из них, и твои уроки немедленно закончатся.       На его лице промелькнула неуверенность, но, тем не менее, он кивнул. — И какие?       Я слегка наклонился, моя ухмылка стала шире.       — Первое — ты слушаешь меня. Никаких возражений. И никаких на самом деле, Эймон, в соответствующих исторических прецедентах говорится… — Я точно скопировал его тон, насмешливо взмахнув рукой.       Выражение лица принца стало бесстрастным. — Я так не говорю.       — О, да говоришь, — сказал я с усмешкой. — И ты хорошо сделаешь, если будешь сдерживать это желание.       Его губы сжались в тонкую линию, но он ничего не сказал.       — Второе — ты будешь усердно тренироваться. Никаких нерешительных попыток, не сдавайся, когда сталкиваешься с трудностями.       — Я не сдаюсь. — Его тон был резким, с оттенком тихого вызова.       Я медленно кивнул, признавая его решимость. — Посмотрим.       Затем я наклонился ближе, и мой голос понизился до приглушенного шепота, как будто я собиралась рассказать о последнем условии какого—то древнего ритуала.       — И третье… — я сделал драматическую паузу, наблюдая, как напряглись его плечи, словно он готовился к чему-то очень важному.       Затем, придав лицу самое серьезное выражение, на какое только была способен…       — Ты должен обращаться ко мне как к любимому и мудрому старшему брату. — Я усмехнулся.       Рейгар моргнул. Один раз. Два. Вся его душа покинула тело.       — Нет.       Я хмыкнул. — Мы можем договориться. Меня устроит просто «Старший брат».       Долгое молчание. Затем медленный, страдальческий вздох. Он уже жалел об этом.       — …Ты невыносим.       Я ухмыльнулся. — И тебе, младший брат, придется попотеть под моей опекой.       Он резко выдохнул и поднял голову к небу, словно молча моля богов о терпении. Затем, наконец, он снова посмотрел на меня, выражение его лица было чем-то средним между неохотным согласием и глубоким сожалением.       — …Прекрасно, — пробормотал он.       Я хлопнул в ладоши, чрезвычайно довольный собой. — Хорошо! Тогда наши уроки начнутся завтра на рассвете.       Рейгар моргнул, застигнутый врасплох. — Рассвете?       — О, да. — Я потянулся, откидываясь на камень. — Если ты хочешь учиться, ты должен тренировать и разум, и тело. А это значит, что нужно вставать рано, братишка.       На его лице отразилась сложная смесь страдания и предательства.       Позади нас сир Джонатан кашлянул — то ли от удивления, то ли от сочувствия, я не мог сказать.       Сир Барристан только вздохнул и покачал головой, уже смирившись с тем хаосом, который я принесу в следующий раз.       Сир Освелл, однако, улыбнулся.       Без насмешки. Не в шутку.       Просто тихая, понимающая улыбка.       Потому что сегодня он что-то увидел.       Что-то за пределами музыки.       За пределами слов.       Момент, когда два мальчика — один, связанный пророчеством, другой судьбой — обрели то, чего ни один из них не ожидал.       Ни один из нас пока не понимал, насколько глубоко это повлияет на нас.       Но пока…       У меня появился ученик.       А у Рейгара брат.