Глава 37 Шепчущий Холод

      Эймон       Я стоял один посреди бескрайнего пространства, покрытого льдом и снегом.       Холод был не похож ни на что, что я когда—либо испытывал — ни на резкий, пронизывающий холод морских ветров Драконьего камня, ни на сырую, ползучую изморозь зимнего утра. Это было что-то более глубокое, что-то древнее. Холод, который не просто касался кожи, но проникал до мозга костей, как будто само дыхание мира застыло.       Меня пробрала дрожь, но это никак не помогло избавиться от холода.       Это было в моих костях, в моей крови, проникая все глубже с каждым вдохом. Я попытался выдохнуть, но воздух, слетавший с моих губ, был не туманом — это был иней, который клубился в пустоте, прежде чем исчезнуть.       Мои пальцы болели. Не тупая скованность зимнего холода, а нечто худшее — что-то неправильное. Казалось, что сама плоть стала хрупкой, холод впивался в мою кожу тысячью крошечных иголочек. Я пошевелил руками, но движение было медленным и онемевшим, как будто сухожилия замерзли под поверхностью.       Я сделал еще один вдох. Это было больно.       Воздух не наполнял мои легкие — он обжигал их. Глубокая, жгучая боль, как будто я вдыхал осколки льда вместо воздуха. Каждый вдох был тяжелее предыдущего, и я не успевал его сделать. Мою грудь сдавило, тяжесть холода давила, давила, душила.       Я сжал челюсти, заставляя свое тело двигаться, сопротивляться.       Но холод побеждал.       Он был не только в воздухе.       Он был во мне.       Я медленно шагнул вперед, мои ботинки проваливались в снег, звук был приглушен, поглощенный огромной пустотой вокруг меня. Ветра не было. Никакого движения. Неба над головой не было — только огромная черная пустота там, где должно было быть солнце.       Где я?       Эта мысль прозвучала глухо в моем сознании, шепот, поглощенный тишиной.       Это был не Драконий Камень.       Такого я никогда раньше не видел.       Это было ничто. Бездна льда и руин, простирающаяся за пределы видимости, за пределы ощущений, за пределы времени.       Я обернулся в поисках чего—нибудь — чего угодно, — но там было нечего искать. Ни стен, ни горизонта, только бескрайняя белизна, колышущаяся, как замерзшее море под мертвым небом.       Мое дыхание клубилось в воздухе, густое и медленное, превращаясь в туман у меня перед глазами.       Что это за место?       Сон?       Видение?       Или что-то совсем другое?       Тишина давила на меня, тяжелая и удушающая, от тяжести которой у меня в груди все сжималось от беспокойства. Мое сердцебиение было единственным звуком, медленным и размеренным, отдававшимся эхом в ребрах, как далекий барабанный бой.       Затем…       Послышался шепот.       Поначалу мягкий. Слабый. Словно ветер, проникающий сквозь трещины в древнем камне.       Затем громче.       Шипение. Шепот. Тысячи голосов заговорили одновременно, пробираясь сквозь холод, словно пальцы, скользящие по моей спине.       Я резко обернулся.       Ничего.       Шепот нарастал, пробираясь сквозь иней, касаясь моей кожи, словно невидимые руки. Они обвились вокруг меня, дыша мне в ухо, слишком близко, слишком по-настоящему. Не голоса людей. Не голоса живых.       Слова были искажены, произнесены на незнакомом мне языке, но каким-то образом… Я сделал.       Голос, похожий на треск льда, низкий и бесконечный, проникающий в мои уши, как зимний ветер, который знает мое имя.       — Эксио… нухосо наэджот нухосо…       — Ликири наэджот элвон… юха дариларош…       Я не понял. Не полностью.       Но я почувствовал их.       Имя, похороненное в холоде. Зов. Мольба. Предупреждение.       Затем…       — Костилус… юха эксио…       От последнего шепота у меня по телу пробежала дрожь. У меня перехватило дыхание, грудь сдавило от чего-то, чему я не мог дать названия.       Я знал эти слова.       Я не должен был этого делать.       И все же они пульсировали в моем черепе, древние и тяжелые, сковывая мои мысли, как цепи.       — Вернись… мой король.       Холод проникал все глубже, проникая под кожу, в мозг, во что-то более глубокое, чем плоть и кости.       И я понял…       Они не разговаривали со мной.       Они звали кого-то другого.       Затем, впереди…       Тени зашевелились.       Фигуры двигались в вихре, меняясь и разворачиваясь, словно призраки, поднимающиеся из бездны. Сначала они были просто размытыми пятнами на белом фоне — обман зрения, мираж, порожденный бесконечным морозом. Но затем шторм рассеялся.       И я увидел их.       Высокие. Худые. Неправильные.       Не люди, а то, чего не должно быть.       Они бесшумно скользили вперед, их движения были невероятно плавными, как будто сам лед нес их вперед. Закованные в броню из льда и костей, они стояли, словно призраки, против бури, их плоть была бледна как смерть, их тела окутывал холод, который цеплялся за них, как за живые существа.       Затем их глаза.       Две точки застывшего света, горящие жутким, неестественным голубым светом — не пламенем, а чем-то более холодным, чем могила, более холодным, чем сама смерть.       Моя кровь превратилась в лед.       Белые Ходоки.       Они были настоящими и находились здесь.       Не сказки. Не мифы, о которых шептались в залах Винтерфелла. Не сказки-предостережения, чтобы пугать детей. Они стояли передо мной, страшные и молчаливые, их ледяное дыхание клубилось в холодном воздухе.       И они были не одни.       Позади них лед тронулся.       Земля содрогнулась.       Сначала я подумал, что это завывает ветер во время шторма. Но потом я увидел это — снег двигался, смещался, поднимался.       Руки.       Их были сотни.       Пальцы почернели от мороза, тонкая кожа натянулась на костях, которые не должны были двигаться, не должны были хвататься, не должны были подниматься из могилы. От некоторых рук остались лишь остатки скелета, хрупкие кости трещали, когда они пробивались наружу, ломаясь под действием силы неестественного движения. Иные были раздуты и расколоты, плоть отслаивалась, как обмороженная кора, обнажая вены, превратившиеся в лед, а плоть прилипала к костям так, что это было невозможно.       Воздух стал зловонным.       Не запах разложения — нет, это было еще хуже. Разложение было частью естественного цикла жизни и смерти. В этом было что—то неестественное — вонь плоти, которую замораживали и оттаивали снова и снова, вонь тел, слишком долго пролежавших на морозе, наполовину законсервированных, наполовину сгнивших. Это был запах разложения, погребенного подо льдом, чего-то, что должно было вернуться на землю, но было приведено в движение.       Первый труп выпрямился, его суставы заскрежетали сами по себе, замерзшие сухожилия на шее хрустнули, когда он повернулся ко мне лицом. Долгое, медленное, судорожное движение, от которого у меня мурашки побежали по коже — как будто его тело все еще сопротивлялось силе, которая его оживляла. Существо устояло, но его ноги дрожали, подгибаясь под тяжестью тела, которое уже давно превратилось в руины. Нога скелета хрустнула в лодыжке, но существо не упало — оно поползло вперед, скрежеща раздробленными костями по льду.       Воздух наполнился хором гротескных хлопающих звуков, когда все больше людей поднимались из снега, их тела были одеревеневшими от трупного окоченения, суставы с хрустом освобождались из своих ледяных тюрем. Звук был влажный и скрежещущий, как будто лед трескался под давлением, смешанный с тошнотворным хлюпаньем рвущейся плоти, когда он двигался так, как не должен был.       Сначала они двигались медленно.       Но потом лед сдвинулся.       Они одновременно вскинули головы, их пустые глаза уставились на меня.       И они пришли в движение.       Море трупов, вытащенных изо льда, связанных чужой волей.       Они дергались, конечности сгибались под неестественными углами, воздух наполнялся звуком треска сухих сухожилий, когда они продвигались вперед. Некоторые ползли на четвереньках, впиваясь пальцами в лед, с нечеловеческим отчаянием. Другие двигались, как марионетки с оборванными ниточками, их головы болтались, челюсти отвисли, как будто они забыли, как закрывать рот.       И командовал ими…       Фигура.       Выше остальных.       Белый Ходок, на доспехах которого выгравированы древние ледяные руны, длинные пальцы сжимали клинок, белый как молоко. Ярче всего горели его глаза — две звезды ледяного пламени.       Он ничего не сказал.       Он только поднял свой меч.       И мертвецы двинулись вперед.       Ужас обвился вокруг моих ребер, как живое существо. Шепот проник в мой череп, холод вгрызся в мою плоть, и бесконечный поток мертвецов двинулся вперед — море льда, костей и гнили, движущееся как единое целое.       Все инстинкты кричали мне бежать.       Но я не мог.       Мое дыхание участилось, пульс забился где-то в горле, но я не отступил. Мое тело напряглось — не от страха, а от чего-то другого. От чего-то более древнего.       В нем промелькнул вызов.       Я потянулся к поясу, сжимая пальцы, ожидая ощутить знакомую тяжесть валирийской стали. Но там ничего не было. Мои бедра были обнажены, а руки пусты. Там должен был быть кинжал. Оружие. Цель.       Я резко вдохнул, мои руки сжались в кулаки.       Затем — пламя.       Завыла буря, и мир изменился.       На мгновение я перестал ощущать, что стою в бесконечной белой пустоте. Лед, холод, тишина — все исчезло.       Вместо этого я увидел языки пламени.       Не тот теплый, золотистый огонь, что потрескивал в очагах, а огонь, который разгонял тьму, холод, саму смерть.       Люди кричали.       Сквозь дым и снег двигались фигуры — воины, одетые в меха и кожу, с лицами, испачканными кровью и пеплом. Они держали в руках оружие из необработанного обсидиана и древней бронзы, их мечи были окутаны мерцающим огнем, когда они сражались с неумолимой ордой мертвецов.       Первые Люди.       Они сражались, но проигрывали.       Какой-то мужчина взмахнул обсидиановым клинком, пронзив труп насквозь. Тело содрогнулось, но не упало. В следующий момент Белый Ходок шагнул вперед, и его ледяной клинок одним ударом сразил воина.       Снова крики.       Воздух огласил звук рога, глубокий и скорбный — призыв к отступлению, предупреждение, последний крик перед тем, как тьма поглотит их целиком.       А затем, сквозь хаос, появились они.       Не люди.       Не воины.       Но тени среди деревьев.       Дети Леса.       Маленькие, но быстрые — слишком быстрые — они метались между сугробами, двигаясь как призраки. Они подняли руки, и деревья ожили.       Земля содрогнулась.       Языки пламени вырывались из-под земли, принимая формы извивающихся виноградных лоз и горящих корней, окутывая как мертвых, так и Иных, их голубые глаза исчезали в пламени. Дети метали сферы зеленого пламени, которые загорались при ударе — драконье стекло и лесной огонь переплетались.       Это была не стычка.       Это была война.       Первые Люди, Великаны и Дети Леса сражались вместе.       Первая война против Белых Ходоков.       Первая долгая ночь.       И мир горел.       Мне следовало бы испугаться.       Холод пробирал меня до костей, шепот проникал в уши, и тени двигались с медленной неотвратимостью самой смерти. И все же под страхом, под явным ужасом стоять перед вещами, которых не должно быть, шевелилось что-то еще.       Распознавание.       В этом не было никакого смысла. Я никогда не был здесь раньше. И все же я был.       Где—то в глубине моих костей, в глубинах моей крови, в отголосках моей души я уже переживал эту бесконечную зиму.       Дрожь пробежала по моей спине, но не от холода.       Это был не просто сон.       Это было что-то еще.       Я резко вдохнул, и воздух показался мне неправильным — слишком тяжелым, слишком густым, как будто я вдыхала груз прошедших столетий. Мои пальцы сжались в кулаки, и под кожаными перчатками руки онемели, но не от холода, а от чего-то более глубокого, от чего-то опустошенного внутри меня.       Я не в первый раз бродил по этому замерзшему кладбищу.       Я не знал, откуда я это знал. И не понимал почему.       Но я чувствовал это.       Как шепот из похороненной жизни.       Словно призрак боевого клича застрял в моем горле, ожидая, когда его выкрикнут в темноту.       Как воспоминание, я не мог вспомнить.       Я перевел взгляд на мертвое небо, и меня охватило что—то почти знакомое — чувство, что я должен знать, что лежит за пределами пустоты, что было погребено под снегом еще до того, как возникло первое королевство, до того, как была построена первая стена.       Я уже слышал эти перешептывания раньше.       Я уже видел этих чудовищ раньше.       И лед под моими ногами — он знал меня.       Дрожь пробежала по моей спине, но не от пронизывающего ветра. Это было нечто гораздо худшее.       Уверенность в том, что все это уже случалось раньше.       И пугающее, непоколебимое чувство, что это случится снова.       На краткий миг я перестал наблюдать издалека.       Я был там.       Языки пламени лизали мою кожу. В моей руке лежал меч. Чей-то голос позвал меня по имени…       И тут меня снова сковал холод.       Видение изменилось.       Битва превратилась в дым, пламя погасло, мир снова превратился в лед.       И затем я увидел это…       Крепость, охваченную огнем.       Стены рухнули.       Темные силуэты вбежали в горящие ворота, их мечи были подняты в тщетном сопротивлении. Раздались крики, затерявшиеся в треске пламени. Я увидел воинов, стоявших на зубчатых стенах и терявших стрелы в бурю, прежде чем что—то прорвалось сквозь них.       Огромная тень упала на пламя.       Это был Винтерфелл?       Ночной Замок?       Что-то более древнее?       Землю поглотил лед.       Пламя замерцало и погасло.       И на его месте остался только холод.       Затем тень надвинулась.       Я почувствовал его присутствие еще до того, как увидел, — непреодолимую силу, которая вышибла воздух из моих легких.       Оно нависало надо мной, огромное и непостижимое, само его существование заставляло содрогаться землю у меня под ногами. Я попыталась пошевелиться — убежать, — но ноги не слушались.       Затем оно заговорило.       Шепот, холодный и далекий, пронизывал мои уши, как вой ветра на замерзшем кладбище.       Я не понимал слов.       Я чувствовал, как они проникают в мои кости.       Я попытался закричать.       Шествие мертвых заполнило мир, бесконечный поток льда и гнили, движущихся как единое целое.       Затем — тишина.       Единый вздох.       И мир сгорел.       Вспышка красного.       Темнота рассеялась, разбилась вдребезги, как стекло.       И я увидел его.       На краю пропасти стоял человек.       Один.       Его доспехи, черные, как полночь, изношенные и покрытые боевыми шрамами, отражали угасающий свет пламени. Его волосы, когда-то серебристые, потемнели от сажи и крови. И в его руках…       Меч.       Он горел.       Огромный огненный клинок, пронзающий тьму, рассекающий холод каждым отблеском своего пламени.       Он стоял один против бесконечного прилива, последний луч света в мире, погруженном во тьму.       И что-то во мне шевельнулось.       Шаг вперед — маленький, инстинктивный. Мои ноги поняли это раньше, чем мой разум.       Подойди к нему. Останься с ним.       Но у льда были другие планы.       Земля треснула. Я поднял ногу — всего на дюйм, — но что-то схватило меня.       Холод проник в мои кости, невидимая сила обвила мои конечности ледяными цепями.       Оно не просто заморозило меня. Оно держало меня. Оно отказывалось отпускать.       Я пытался двигаться, проталкиваться вперед. Мои мышцы горели, легкие болели, а пальцы тянулись к чему-то, чего там не было. Но холод не просто окружал меня. Он сковал меня. Он поглотил меня. Оно всегда ждало.       Он поднял свой меч.       И произнес имя.       — З’Ксхаул-Грыз’Хаирн…       Имя эхом разнеслось сквозь шторм.       Оно обжигало, как огонь, бьющийся о лед, это слово было полно силы — о войне, долге и потере.       Я слышал его раньше. Я был уверен в этом.       Но как только оно коснулось моих ушей, оно исчезло.       Холод поглотил меня. Стерся из моего сознания.       Тень рванулась вперед.       Я стиснул зубы, подавляя дрожь, пробежавшую по спине. Мои мышцы горели от необходимости что—то делать — что угодно. Бороться. Бежать. Закричать.       Но я не мог сделать ничего из этого.       Лед не отпускал меня.       Лед подо мной раскололся, и мир закружился…       И я упал.       Погружаясь в темноту, тоня в холоде, он не сводил с меня глаз.       И последнее, что я увидел…       Это были глаза.       Застывшие голубые звезды, смотрящие в мою душу.

***

      Эймон резко проснулся, распахнув глаза. Дыхание вырвалось из его горла, резкое и прерывистое, но какое—то мгновение он не мог пошевелиться, его грудь неровно поднималась и опускалась, как будто его тело забыло, как дышать.       Его сердце колотилось так сильно, так неистово колотилось о ребра, что на мгновение ему показалось, будто в груди бьется что—то еще — что-то холодное, что-то древнее.       Его тело было скользким от пота, льняные простыни под ним были влажными и прилипали к коже, как второй слой. Но, несмотря на исходящий от него жар, холод не покидал его.       Его конечности словно отяжелели, окоченели, как будто лед все еще сковывал его. Его пальцы подергивались, но холод все еще цеплялся за них, медленно и удушающе.       Холод все еще был здесь.       Не в воздухе, а внутри него.       Не холод морских ветров Драконьего Камня. Не сырой холод шторма, накатывающего на залив.       Что-то более глубокое. Что-то, что не принадлежало этому миру.       Когда его дыхание выровнялось, вернулась тишина.       Почти.       Как только он вырвался из этого кошмара — как только проснулся…       В темноте послышался шепот.       — Костилус…… юха эксио…       У Эймона перехватило дыхание. Его тело застыло неподвижно.       Эти слова должны были превратиться в ничто.       Но они этого не сделали.       Они ждали.       И всего на мгновение — на мгновение, на мгновение, когда сердце бьется быстрее…       Ему казалось, что вместе с ним в комнате что-то есть.       Слова цеплялись за него, растворяясь в тишине.       Он прижал дрожащую руку к груди. Его сердце все еще колотилось о ребра.       Это был всего лишь сон.       Он повторил это про себя. Один раз. Дважды. Но это была ложь.       От его дыхания в воздухе повис туман.       Принц замер.       В комнате было тепло — но для этого не должно было быть достаточно холодно.       И все же, когда он выдохнул, перед его глазами повисла легкая пелена инея, которая рассеялась всего через секунду.       Его пальцы болели так, словно они действительно были заморожены. Он инстинктивно согнул их, но они двигались медленно, скованно, фантомная боль оставалась под поверхностью, как старая рана. Он сглотнул, затем потянулся к своим рукам и прижал к ним ладони.       Холод.       Все еще слишком холодно.       Он потер руки, его кожа все еще была холодной — слишком холодной.       Его тело уже должно было согреться.       Лед не хотел уходить.       Дрожь пробежала по его телу, но он подавил ее. Заставил себя пошевелиться.       Его руки слегка дрожали, когда он вытирал пот со лба, убирая с лица влажные пряди серебристых волос. Движение было вялым, как будто его тело только сейчас начало оттаивать после пребывания в ледяной ловушке.       Это было нереально.       Слова пытались укорениться в его сознании, но не удерживались.       Это казалось реальным.       Лед под его ногами. Холод пронизывал до костей. Шепчущие голоса, зовущие кого-то еще.       Марш мертвецов.       Эймон стиснул зубы, подавляя дрожь, которая грозила вырваться наружу.       В комнате было тихо, но его не покидало ощущение замерзшей пустыни.       За окном он слышал отдаленный грохот волн о скалы Драконьего Камня, рев беспокойного моря под стенами замка. Ветер доносил запах соли и камня, знакомый привкус островной крепости.       Он был здесь. Он был в безопасности.       И все же… ему все еще казалось, что внутри него лед.       Вокруг должен был воцариться мир.       Но его тело не ощущало покоя.       Ему показалось, что к нему прикоснулось что-то потустороннее.       Его взгляд метнулся к окну, где луна висела высоко над неспокойными водами, заливая комнату бледным серебристым светом. Мерцающий огонек свечи, горевшей у его кровати, отбрасывал тени на стены, но не прогонял холод.       Эймон протянул руку, и его пальцы зависли прямо над пламенем. Чувствуя тепло.       Доказывая себе, что это реально.       Он медленно вдохнул, наполняя легкие. Грудь все еще болела, но, по крайней мере, воздух больше не обжигал.       Но как бы глубоко он ни вдыхал — видение не покидало его.       Перед его мысленным взором все еще стоял лед. Бесконечное шествие мертвецов. Сверкающий меч. Тень, нависшая над бурей.       Предупреждение.       Это был не сон. Предупреждение.       Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.       Он всегда знал, что этот мир опасен.       Он был воспитан на рассказах о войнах и завоеваниях, о людях, сражающихся за короны и троны, о восстаниях и предательствах.       Но это— это было другое.       Он медленно, прерывисто вздохнул и выдохнул сквозь стиснутые зубы.       Была ли такая судьба уготована Вестеросу?       На Севере сложены легенды. Ночной Дозор рассказывал о тенях за Стеной, о существах, скрывающихся во тьме Клыков Мороза. Старки восприняли слова «Зима Близко» как молчаливое обещание.       Всегда ли они знали?       Всегда ли они боялись этого?       И если они это сделали, то почему никто другой не сделал?       Белые Ходоки.       Эймон прижал ладони к коленям, пытаясь успокоиться. Он все еще слышал шепот в своей голове, хотя он и затих.       Белые Ходоки.       Никто больше в них не верит.       Это напугало его больше, чем само видение.       Потому что он знал.       Он видел.       Мир не был бы готов.       Ни лорды, слишком занятые склоками из-за мелких войн.       Ни короли, ослепленные своими золотыми коронами.       Даже Таргариены…       Со всем их огнем. Со всеми их драконами — не понимали, что грядет.       Они не были готовы.       Но он был готов.       Он прижал ладони к каменному полу, его пальцы сжались на прохладной поверхности, ощущая шероховатости.       Он был ребенком, но не всегда будет им.       Однажды он вырастет.       Однажды он станет сильным.       Будет ли он готов?       Эймон оглянулся на свечу, наблюдая, как пламя мерцает и танцует, как его свет борется с тенями, лежащими на стенах.       Она была маленькой.       Хрупкой.       И все же — это жгло.       Он резко выдохнул, заставляя свои руки успокоиться.       Не имело значения, готов он или нет.       Однажды мертвые придут.       И когда они придут…       Он будет ждать.