Глава 40 Песня Пророчества

      Солнце стояло высоко в небе, бросая острые лучи на суровый ландшафт Драконьего Камня. Было уже далеко за полдень, и послеполуденная жара висела в воздухе, делая черный камень под их ботинками неприятно теплым.       Эймон вытер со лба бисеринку пота, когда они с сиром Барристаном спускались по узкой тропинке к побережью. Их первая трапеза за день была поздней, съеденной в спешке, но ни у кого из них не хватило терпения на неторопливую трапезу, когда предстояло раскрыть тайну.       В поисках они обошли весь остров.       Сначала они направились к маленькому изолированному порту, где несколько рыбаков с Драконьего Камня швартовали свои лодки. В воздухе стоял густой запах соли и гниющей рыбы, а деревянные причалы скрипели под ногами. Но в доках ничего не было видно. Ни скрытых пещер, ни забытых тропинок, только медленная, методичная работа людей, которых мало интересовали древние тайны.       Оттуда они обследовали утесы — коварные, зазубренные образования из почерневших скал, под которыми пенилось и завывало море. Принц изучил каждую расщелину, каждый затененный выступ, где волны истончили камень, но не нашел ничего, кроме нескольких морских птиц, гнездившихся между трещинами.       Затем, наконец, они осмотрели саму Драконью гору — огромный дымящийся пик, возвышающийся над островом, склоны которого представляли собой смесь застывшей лавы и коварного рыхлого камня. В последний раз, когда они были здесь, их чуть не погребло под обвалившимися туннелями, и Барристан даже не пытался скрыть своего раздражения, когда они снова взбирались на гребни.       Но пещера снова ускользнула от них.       Селми резко выдохнул и покачал головой, отряхивая пыль со своей туники. Его терпение было на исходе. — Мой принц, я говорю это с величайшим уважением, но вы уверены, что эта пещера вообще находится на Драконьем Камне? Или это еще одно из ваших чувств?       Эймон, скрестив руки на груди, с непоколебимой решимостью разглядывал остров. — Она здесь.       — Вы говорите уверенно для того, кто еще не нашёл ни одного камешка не на своем месте.       Принц ухмыльнулся. — Вы сомневаетесь во мне, сир?       — Я задаю тебе вопрос, — поправил Барристан, проводя рукой по лицу. — И я сомневаюсь, стоило ли мне приносить еще вина для этого.       Эймон издал короткий смешок, но не дрогнул. — Я знаю, что это здесь. Я чувствую это.       Селми вздохнул, скрестив руки на груди. — Тогда что мы будем искать дальше?       Мальчик снова перевел взгляд на далекий берег. Он не знал, где находится пещера, но знал, что она ждет его.       Где-то на этом острове прошлое было погребено под камнем и тенью.       И он намеревался найти ее.       День плавно перешел в долгий вечер, солнце начало медленно клониться к горизонту. Тени на острове сгустились, протянув длинные пальцы к черным каменным утесам, и все же Эймон и Барристан продолжали свой путь.       Поиски были безрезультатными.       Гвардеец, хоть и был терпелив, начал бормотать себе под нос о потерянном времени и упрямых принцах. Они прочесали береговую линию, перелезли через неровные хребты и даже еще раз обошли Драконью гору. Тем не менее, ничто не выдавало себя — ни потайного хода, ни потайного входа, только непрекращающийся грохот волн о камни и тяжелая тишина острова.       Впервые на краю сознания Эймона промелькнуло сомнение. Что, если он ошибался? Что, если видение ввело его в заблуждение? Часы бесплодных поисков подорвали его уверенность, угрожая разрушить ее.       Но потом…       Принц остановился.       Сомнения мгновенно улетучились, сменившись чем-то более сильным.       Притяжение. Уверенность.       Странное ощущение скрутилось в груди, невидимая сила тянула его вперед. Это был не инстинкт и не простое любопытство — это было что-то более глубокое, неоспоримое.       Словно невидимая нить обвилась вокруг его ребер, притягивая его к незримой истине.       У него перехватило дыхание, и, не говоря ни слова, он двинулся вперед.       — Принц? — настороженно позвал Барристан, когда Эймон прошел мимо него уверенными, непоколебимыми шагами.       Мальчик не ответил.       Ботинки несли его по неровной земле, мимо зазубренных валунов и выветрившегося камня. Мир вокруг расплывался по краям, его зрение сужалось до тропинки впереди. Он чувствовал это — как шепот на краю своих ощущений, как огонь, манящий холод.       И затем…       Он увидел это.       Массивная каменная арка, наполовину погребенная под древним камнепадом, была скрыта временем и самой природой. На первый взгляд это были всего лишь еще одни руины — просто еще одна часть суровой и неподатливой местности Драконьего камня.       Барристан нахмурился, глядя на камень. — Это то, что мы искали? — Он провел рукой по камню, но не нашел ничего, кроме холодной шероховатой поверхности.       Принц, однако, увидел больше.       Руны.       Слабые, дремлющие, едва различимые на фоне темного камня, но в его глазах они мерцали, мягко и пульсирующе, как будто ждали его. Символы извивались вдоль арки, как тлеющие угольки, скрытые от обычного взгляда, но светящиеся целеустремленностью под его взглядом.       Эймон медленно выдохнул, его дыхание было едва слышно за шумом волн далеко внизу. Перед ним замаячила арка, наполовину погребенная под веками обрушившихся скал, забытая рана на коже острова. В тот момент, когда его взгляд остановился на ней, мир, казалось, изменился.       Воздух стал тяжелее.       Толще.       Как будто само пространство вокруг него затаило дыхание.       Что—то слегка сдавило его плечи, прижалось к коже — не больно, но неоспоримо. К запаху соли и камня теперь примешивалось что-то еще, что-то едва уловимое и почти металлическое. Руны, едва различимые на темном камне, пульсировали в его глазах — не светом, не огнем, а каким-то присутствием. Как будто они были не просто вырезаны, а живые.       Эймон шагнул вперед.       Его пальцы потянулись к рунам, начертанным чем-то, что не поддавалось осознанию. В тот момент, когда кончики его пальцев коснулись холодного камня, по руке пробежала дрожь. Поверхность под его прикосновением была невероятно гладкой, словно не тронутой временем. И все же, под поверхностью он что—то чувствовал — энергию, слабое тепло, которое пульсировало подобно медленному, отдаленному биению спящего сердца.       Барристан пошевелился у него за спиной.       Эймон едва заметил, как рыцарь отступил на шаг, слегка сжав рукоять меча. На его лице появилось хмурое выражение, глубокое и задумчивое.       — Принц? — Голос Барристана звучал ровно, но что—то в нем было не так — нотка беспокойства. — Я не понимаю, что вы делаете… но я что-то чувствую. Мне это не нравится.       Мальчик наконец взглянул на него. — Что ты имеешь в виду?       Барристан резко выдохнул, бросив взгляд на камень, затем снова на подопечного. — Я стоял на полях сражений, пропитанных смертью. Я держал оборону в те моменты, когда сталь и честь были единственным, что отделяло порядок от хаоса. — Его пальцы сжали потертую рукоять меча.       — Но это… это ощущается по-другому.       Он потряс головой, словно пытаясь сбросить невидимую тяжесть. — Воздух какой-то неправильный. Слишком тихий. И чем дольше я стою здесь, тем больше чувствую, что за мной кто-то наблюдает.       Пульс Эймона участился, но его решимость не поколебалась.       Если даже Барристан, который видел только холодные камни и пыль, мог почувствовать неправильность этого места, то это было доказательством.       Они нашли нечто, что должно было оставаться скрытым.       Эймон прижался к камню, чувствуя, как тепло пульсирует под его ладонью. Затем скала перед ними с глубоким стоном сдвинулась с места. Из сводчатого прохода посыпалась пыль, когда древние механизмы, давно забытые временем, ожили. Земля под их ногами задрожала, когда упавшая скала содрогнулась и раскололась, открывая узкий вход.       Пещера манила к себе.       Мальчик медленно выдохнул, затем шагнул вперед.       Барристан колебался всего мгновение, прежде чем последовать за ним. — Ты понимаешь, — пробормотал рыцарь, — что это та часть, где каждая история предупреждает о возвращении назад?       Эймон ухмыльнулся. — Хорошо, что мы пишем свою собственную.       В тот момент, когда они переступили порог, темнота поглотила их целиком.       Воздух внутри был насыщен чем—то большим, чем просто вес земли. Здесь было жарче, чем снаружи, гнетущее тепло, которое липло к их коже, как дыхание дремлющего зверя. Запах нагретого камня и чего-то металлического наполнил их легкие.       Принц потянулся к факелу, висевшему у него на поясе, и чиркнул кремнем по стали. Вспыхнула искра, и пламя расцвело, отбрасывая золотистые отблески на стены. Мгновение спустя Барристан последовал его примеру, и его факел вспыхнул.       Пещера уходила в темноту, ее потолок изгибался высоко над ними, словно ребра какого-то древнего окаменевшего левиафана. Чем дальше они продвигались, тем сильнее мерцали стены — не от влаги, а от драконьего стекла.       Это было повсюду.       Прожилки вещества, похожего на обсидиан, пронизывали скалу, отражая свет факелов жуткими отблесками. Но в отличие от черного драконьего стекла, которое Эймон видел раньше, это было совсем другое. Оно было разных оттенков — темно-синего, тлеющего малинового и даже бледного, почти призрачно-серебристого, сверкающего, как лед.       Принц протянул руку, и его пальцы коснулись зазубренного осколка, торчащего из стены. Он был гладким, отполированным временем, но теплым на ощупь. Он чувствовал, как что—то гудит под его поверхностью — пульс, слабый и отдаленный, как будто камень помнил огонь.       Селми с настороженным любопытством разглядывал блестящие стены. — Драконье стекло, — пробормотал он. — Я много чего повидал на своем веку, но такого — никогда.       Эймон кивнул. — Это место неестественно.       Чем дальше они шли, тем сильнее становилось это ощущение.       Туннель шел под уклон, воздух с каждым шагом становился плотнее.       Сначала изменение было едва заметным — медленное исчезновение тепла, легкое давление на кожу Эйемона. Но чем глубже они спускались, тем заметнее оно становилось.       Жар Драконьего Камня, всегда присутствовавший даже в его пещерах, постепенно улетучивался, уступая место чему-то неестественному. Холод, которому здесь не место.       Мерцающий свет факелов едва достигал стен пещеры, где неровные прожилки драконьего стекла, словно замерзшие реки, пронизывали камень. Они были не просто черными — они пульсировали слабыми оттенками цвета, глубоким синим, жутковато-зеленым, фиолетовыми прожилками, мерцающими в изменчивом свете.       Это место было почти… живым.       Эймон замедлил шаг.       Воздух давил на него — тяжелый, насыщенный, как будто сама пещера затаила дыхание.       Барристан пошевелился рядом с ним, сжимая рукоять меча. Некоторое время он ничего не говорил, но мальчик чувствовал его беспокойство. Рыцарь участвовал в сотнях сражений и сталкивался как с людьми, так и с монстрами, но что-то в этом месте было не так.       Селми не мог видеть того, что видел подопечного, но он это чувствовал.       Тишина была густой, она простиралась между ними, словно что-то невидимое, что-то ждущее.       Затем…       Порыв холодного ветра пронесся мимо них.       Барристан напрягся.       Эймон остановился.       Ветра не было.       Они были глубоко под землей.       Его пульс участился, и, прежде чем он успел передумать, он поднял факел.       Тени запрыгали. Пламя бешено затрепетало. И на мгновение мир перевернулся.       Затем его взгляд наткнулся на это.       Котел с факелом.       Вырезанный в каменной стене.       Целенаправленный. Ожидающий.       Принц медленно шагнул вперед.       Потом еще один.       И в тот момент, когда он приблизился к ней—       Его пробрал озноб.       Он резко втянул воздух, его тело напряглось, когда что-то первобытное скрутилось у основания позвоночника.       Холод исходил не от пещеры.       Он был неестественным.       Это было что-то погребенное. Что-то, что осталось позади.       Его пальцы дрожали, когда он поднес факел к стене, к резным изображениям, которых он раньше не видел.       В тот момент, когда свет коснулся их, Эйемон отшатнулся.       Стена была покрыта гравюрами — фигуры, сцепившиеся в битве, извивающиеся в вечной войне.       Первые Люди.       Дети Леса.       И их общий враг.       Белые Ходоки. Резьба была грубой, но поразительно точной, рассказывая историю, более древнюю, чем письменная история. Первые Люди и Дети стояли бок о бок, держа в руках огненное и магическое оружие, на их лицах застыла мрачная решимость.       А напротив них — высокие, стройные фигуры с горящими глазами, покрытые льдом.       Иные.       Дыхание Эймона участилось.       Это было наяву.       Его сердце бешено колотилось, когда он подошел ближе, обводя взглядом каждую деталь. Ходунки были созданы по образцам детей, их стройные, жутковатые формы были устрашающе похожи на своих создателей.       Это…       Он знал эту пещеру.       Осознание поразило его, как физическая сила, его зрение на мгновение исказилось, прошлое и настоящее наложились друг на друга. Он уже видел это раньше. Не в этой жизни, а в другой.       У него перехватило дыхание. Это была не просто пещера. Это была та самая пещера. Та самая, которую нашел Джон Сноу. То самое место, где история была высечена на камне — предупреждение, завещание, взгляд в прошлое.       Видения расплывались, прошлое и будущее сталкивались, тяжесть судьбы давила на его плечи.       Это было оно.       Место, где писалась история — и где она будет написана снова.       То самое место, где Джон Сноу показал Дейенерис Таргариен правду о том, что лежит за Стеной.       Барристан резко выдохнул рядом с ним. Эймон едва расслышал его.       Его мысли были заняты другим.       Война случилась раньше.       И это случится снова.       Это было неизбежно.       Принц сглотнул, у него перехватило горло, когда он протянул руку, и пальцы коснулись холодного камня резьбы. В тот момент, когда он прикоснулся к древним гравюрам, в нем поселилось глубокое, непоколебимое чувство узнавания.       Это было не просто открытие.       Это было предупреждение.       И он был единственным, кто остался, чтобы прислушаться к этому.       Голос Селми нарушил тяжелое молчание, его тон был скептическим, но с оттенком беспокойства. — Что все это значит?       Мальчик медленно выдохнул, его пальцы скользнули по древней резьбе. Мерцающий свет факелов заплясал на камне, оживляя застывшую во времени битву — Дети Леса и Первые люди сошлись в схватке с закованными в лед фигурами Остальных.       — Это, — пробормотал Эйемон, — первая Долгая Ночь.       Барристан резко выдохнул и покачал головой. — Мой принц, это сказки. Мифы ничем не отличаются от сказок о великанах и мерлингах. Сказки на ночь, предназначенные для того, чтобы напугать детей и заставить их держаться поближе к очагу.       Эймон повернулся к нему, свет костра отбрасывал резкие тени на его лицо. — И все же драконы существуют.       Белый рыцарь запнулся, стиснув зубы.       Принц медленно отступил на шаг и поднял факел повыше, чтобы осветить всю стену. Огромная ледяная стена, протянувшаяся сквозь камень. Воины, сражающиеся с мертвецами. Руны, написанные на языке Детей, нашептывают предупреждение сквозь время.       — Если драконы — огненные и магические существа — реальны, — сказал Эйемон размеренным, непоколебимым голосом, — тогда почему не Белые Ходоки?       Молчание Барристана было красноречивым.       — Это не просто история, — продолжил Эймон, возвращаясь к резьбе. — Это история. Доказательство здесь, высеченное на камне, оставленное теми, кто сражался в первой войне с тьмой. Его пальцы коснулись резной фигуры Белого Ходока, чьи горящие глаза в мерцающем свете казались пугающе живыми.       — Легенды гласят, что Другие были побеждены, — сказал он. — Но не уничтожены. Он крепче сжал факел. — Они отступили.       Выражение лица Барристана потемнело, к его скептицизму добавилось что—то более холодное — тень сомнения.       Эймон встретился с ним взглядом.       — Это не просто прошлое, — сказал он. Его голос был тих и ровен, но полон уверенности.       — Это предупреждение.       Мальчик медленно отошел от стены, резко выдохнув. Его разум метался, мысли переплетались — прошлое, настоящее, неопределенное будущее.       Он повернулся к Селми, и мерцающий свет факелов отразился на лице рыцаря, подчеркнув глубокие морщины человека, который видел войну, но никогда не видел того, что видел Эймон.       Тяжесть того, что он собирался сказать, давила на него.       — То, что я собираюсь сказать вам, сир Барристан… должно остаться между нами.       Выражение лица гвардейца оставалось непроницаемым, но в его пронзительных голубых глазах промелькнуло любопытство. — Ты говоришь так, как будто от этого зависит судьба королевства.       Эймон сжал челюсти. — Возможно.       Это привлекло внимание Барристана. Его поза изменилась, он больше не был расслабленным, его рука легко лежала на рукояти меча. — Тогда продолжай, — сказал он, хотя в его тоне слышались едва заметные нотки веселья.       Мальчик поколебался, затем выдохнул, крепче сжимая факел. — Мне приснился сон.       Барристан издал тихий смешок. — Сон?       — Не просто сон, — настаивал Эймон, его голос звучал резче, чем раньше. — Сегодня утром, еще до того, как я прикоснулся к книгам в библиотеке, до того, как я узнал о существовании этой пещеры, я увидел ее. — Он указал на окружавшую их древнюю резьбу. — Первая долгая ночь. Война между Детьми Леса, Первыми людьми, великанами — все они сражались друг с другом.       Атмосфера между ними стала напряженнее.       Веселье Барристана угасло, он слегка нахмурился, но ничего не сказал.       Эймон продолжал настаивать. — Я видел, как столкнулись огонь и лед. Мертвецы восстали из снега, их бледно-голубые глаза горели, как замерзшие угли. И затем… Я видел его. — Его голос стал тише, как будто, если он будет говорить слишком громко, это снова вызовет видение.       — Его? — Спросил Барристан.       Эймон кивнул. — Воин, облаченный в черные доспехи, с огненным мечом в руках.       Барристан нахмурился, его пальцы слегка сжались. — Пылающим мечом?       — Нет. — Принц покачал головой. — Не просто клинок в огне, — это был сам огонь. Солнце, горящее в темноте, пронизывающее все остальное, словно сотканное из дыма. У него пересохло в горле.       — Он сражался в одиночку. Держу оборону. И все же… Я не мог разглядеть его лица.       Между ними повисла тишина, густая и неподвижная.       Селми долго смотрел на него, прежде чем выдохнуть через нос. — Мечты есть мечты, мой принц, — сказал он, но в его голосе слышалась легкая неуверенность.       — Ты слишком много читал этих старых текстов. В твоей голове полно историй.       Выражение лица Эймона стало суровым. — Тогда почему сон, который я видел в библиотеке, привел меня сюда?       Его взгляд горел уверенностью. — Почему я нашел ту самую пещеру из своего видения, стоя перед теми же вырезанными фигурами, которых никогда раньше не видел?       Барристан сжал челюсти. Теперь он крепче сжал рукоять своего меча. Он был воином, а не ученым, но даже он мог осознать тяжесть чего-то неестественного.       Тем не менее, его скептицизм сохранялся. — Ты хочешь сказать, что видел прошлое?       Мальчик глубоко вздохнул. — Я не знаю, — признался он. — Это могло бы остаться в прошлом. Или… Он сглотнул, эта мысль пронзила его, как лед в венах.       — …Это может быть будущее.       Эймон медленно вздохнул, собираясь с духом. Его мысли метались, но голос оставался твердым. — Вы не верите в пророчества, не так ли, сир?       Барристан усмехнулся, переминаясь с ноги на ногу. — Я верю в сталь, стратегию и силу людей. Пророчество — это просто модное слово, обозначающее удачу.       Мальчик слегка ухмыльнулся. — Тогда скажи мне, было ли удачей то, что Дейнис Таргариен видела сон о гибели Валирии? Было ли это случайностью, что ее отец прислушался к ней и привел дом Таргариенов на Драконий Камень до того, как Фригольд был поглощен огнем?       Губы Барристана сжались в тонкую линию, но он не стал спорить.       Эймон подошел на шаг ближе, его голос стал тише, в нем слышалось что—то более глубокое, что-то определенное. — В крови валирийцев есть магия, сир Барристан. Она в наших костях, в наших снах. Некоторые из нас видят больше, чем другие. Некоторые из нас… видят то, что еще впереди.       Селми крепче сжал меч, в его голубых глазах промелькнуло что-то непонятное. — И ты думаешь, что ты один из них?       Принц медленно выдохнул. — Я не знаю. Но если я… — Он снова повернулся к древней резьбе, отблески костра отбрасывали мерцающие тени на раскрашенные фигуры Детей Леса, Первых Людей и Иных сражающихся. — …Значит, то, что я увидел, было не просто предупреждением.       Его пальцы сжались в кулак.       — Это был призыв к оружию.       Свет факелов отражался от стен пещеры, отбрасывая длинные подвижные тени на древнюю резьбу. Битва Первых людей, Детей и Белых Ходоков застыла во времени, запечатленная в камне на тысячи лет. Эйемон провел пальцами по изображениям, выражение его лица было непроницаемым.       Затем он заговорил.       — Эйгон Завоеватель был сновидцем.       Барристан поерзал рядом с ним, скрестив руки на груди. На его лице ясно читался скептицизм. — Эйгон был воином, мой принц. Стратегом, завоевателем. Именно поэтому он объединил Семь королевств, а не из—за какого-то сна.       Эймон повернулся и встретился взглядом с проницательными голубыми глазами Барристана. — Ты думаешь, такой человек, как Эйгон, пересек бы море и рискнул всем ради одних только амбиций? Ты думаешь, он построил королевство только для того, чтобы править?       Селми нахмурился, но мальчик продолжал, его голос звучал ровно.       — Во сне Эйгону приснилась надвигающаяся тьма — долгая зима, великая война, начинающаяся на Севере. Он увидел тень, ползущую по Вестеросу, ночь, которой не будет конца, врага, который не отступит.       Брови Барристана нахмурились. — Белые Ходоки?       Эймон кивнул. — Да. Он увидел их до того, как они вернулись. Он знал, что однажды они восстанут снова. И он знал, что если Вестерос останется разделенным, он падет.       Селми тихо усмехнулся, покачав головой. — Если это было правдой, то почему до сих пор не найдено никаких записей об этом сне? Почему ни один король после Эйгона не говорил об этом?       Губы Эймона скривились в легкой ухмылке. — Потому что это должно было остаться тайной.       Барристан склонил голову набок в ожидании.       Эймон потянулся к поясу и вытащил кинжал из ножен, висевших у него на бедре, — кинжал из валирийской стали, темная поверхность которого поблескивала в тусклом свете костра. Он поднял его, чтобы Барристану было видно.       — Этот кинжал, — сказал мальчик, поднимая клинок из валирийской стали, темная поверхность которого поблескивала в свете костра, — когда-то принадлежал моему покойному дяде Джейхейрису. Но до него он передавался от короля к наследнику — от самого Эйгона.       Он слегка повернул лезвие, наблюдая, как свет играет на его древнем лезвии.       — Он должен было достаться моему кузену Эйрису, но он отказался от него, так и не узнав его истинного значения. Поэтому мой дядя, осознавая его важность, доверил его Маме… чтобы однажды он попал ко мне.       Глаза Барристана сузились. — Я видел валирийскую сталь, но что доказывает кинжал?       Принц подошел ближе к факелу. — Потому что Эйгон оставил свой сон на нём. Не в книгах. Не в песнях. Но в огне.       Он медленно поднес кинжал к пламени.       Сначала ничего не произошло — только тусклый отблеск жара на полированном металле.       Затем…       Мерцание.       Сначала слабая, словно мираж, рябь пробежала по ее поверхности.       Сталь впитывала жар, становясь темной, когда огонь лизал ее.       Воздух вокруг них изменился.       Тихое шипение наполнило пещеру, словно далекие угли пробудились к жизни. Пламя факелов яростно мерцало, их золотистое сияние поглощалось чем—то более глубоким — жаром, который исходил не только от огня.       Барристан отступил на полшага. Это был не трюк с огнем. Это было не просто мастерство владения валирийской сталью. Он провел свою жизнь, сражаясь в битвах, которые можно выиграть с помощью меча и щита. Но если это правда… если враг, о котором говорил Эймон, был реален… тогда одной стали было бы недостаточно.       Воздух вокруг них затрещал, наполненный невидимой силой, как будто что-то внутри клинка пробуждалось.       Затем — медленно, почти незаметно — металл начал светиться. По лезвию пробежало слабое мерцание, словно тлеющие угли под слоем пепла.       Сначала тускло—красный, затем все ярче и горячее, пока не стали видны даже буквы, выгравированные под его поверхностью.       Древняя валирийская вязь.       Вырезанная на стали.       Выжженная временем.       Скрытые веками, погребенные под поверхностью, слова начали раскаляться докрасна, как будто сам кинжал помнил огонь, в котором он был выкован.       У Барристана перехватило дыхание. Он невольно шагнул ближе, его взгляд остановился на лезвии.       Эймон наблюдал за реакцией рыцаря, прежде чем заговорить.       — Пироманты вырезали сон Эйгона на валирийской стали. Этот кинжал проходил через руки королей, неся предупреждение, о котором мог знать только наследник.       Барристан промолчал.       У принца перехватило дыхание, когда он произнес эти слова, пульсирующие, как расплавленное железо.       — Из моей крови родится Принц, Который был Обещан, и его воля — Песнь Льда и Пламени.       Жар, исходящий от надписи, распространялся вовне, заставляя колебаться свет факелов. Руны, украшавшие пещеру, замерцали в ответ, словно нашептывая подтверждение.       Затем — так же быстро, как и появилось, — свечение исчезло.       Жар исчез.       Клинок, некогда горевший огнем, мгновенно остыл в руке Эймона, оставив после себя лишь гладкую древнюю валирийскую сталь.       В пещере воцарилась тишина.       — Семь кругов ада… — пробормотал он. — Что ты мне только что показал?       Эймон аккуратно вложил кинжал в ножны, не сводя фиалковых глаз с Барристана.       — Правду.       Селми уставился на кинжал, отблески пламени плясали на его темной валирийской стали. Слова, раскаленные докрасна древним пророчеством, запечатлелись в его сознании так же отчетливо, как если бы они были выжжены на самом лезвии.       И все же…       Он крепче сжал рукоять меча — привычка, укоренившаяся за годы войны и дисциплины. Рыцарь живет сталью, честью, тем, что он может увидеть и удержать. Пророчества? Сны? Они принадлежали мейстерам и глупцам.       Всю свою жизнь он отвергал подобные вещи. Он служил королям, которые правили по закону и крови, а не по шепоту и предзнаменованиям. Он вел войны, которые выигрывались благодаря дисциплине и стратегии, а не судьбе.       И все же…       Кинжал сиял в руках Эймона, надпись на нем была видна только в огне, и на нем были слова, оставленные величайшим королем Вестероса, которого он когда-либо знал.       Могло ли это быть правдой?       Его дыхание было ровным, но разум — нет.       Стоял ли он на пороге чего-то гораздо большего, чем битвы и короны? Был ли мир, за который он боролся всю свою жизнь, построен на основе предупреждений, оставленных без внимания?       Его взгляд метнулся к принцу, к уверенности в фиалковых глазах его юного принца. Не высокомерие честолюбия, не слепая вера мечтателей — уверенность.       Та уверенность, которой может следовать мужчина.       Медленно, обдуманно Барристан выдохнул, его пальцы ослабили хватку на мече.       Возможно…       Возможно, есть вещи более могущественные, чем сталь.       Эймон опустил кинжал, наблюдая, как сияние медленно угасает.       — Теперь вы видите, сир Барристан? — он тихо спросил. — Стремление Эйгона завоевать Семь королевств было продиктовано не только личной выгодой, но и желанием осуществить свой сон и защитить Вестерос от надвигающейся тьмы.       Селми стиснул зубы, не сводя глаз с кинжала. — Если это правда… тогда почему ни один король не говорил об этом       Эймон вложил кинжал обратно в ножны. — Потому что короли — это люди. А люди забывают. Они становятся самодовольными, стремятся к власти и упускают из виду то, что действительно важно. Но сон остался. И теперь моя очередь нести бремя пророчества.       Барристан долго смотрел на него. Затем, медленно, он издал тихий, усталый смешок.       — Я всегда восхищался Эйгоном, — пробормотал он. — Но сейчас, я думаю, что восхищаюсь им еще больше.       Мальчик ухмыльнулся. — Тогда будем надеяться, что мы не потерпим неудачу, как он.       Взгляд гвардейца потемнел, но он ничего не сказал.       Потому что в этот момент он понял — это больше не история. Это было реальностью.       А настоящая война еще не началась.       Эймон выдохнул, его взгляд задержался на древней резьбе перед ним. Тусклый свет факелов мерцал на стене, отбрасывая беспокойные тени на высеченную в камне битву — первые люди и Дети Леса, сцепившиеся в вечной борьбе против Других.       На него давил груз истории.       Медленно, почти благоговейно, он протянул руку.       Кончики его пальцев коснулись холодного камня…       И что-то сдвинулось.       Резкий толчок пробежал по его телу, как будто сама стена ожила от его прикосновения. Воздух внезапно наполнился давлением, плотным и удушающим, обвивавшим его грудь, словно невидимые цепи.       Пещера накренилась.       Воздух стал тяжелым, давя на грудь невидимым грузом. Тепло факелов замерцало, а затем померкло, поглощенное чем—то более холодным, чем могила. В ушах у него зазвенело, сначала отдаленно, затем нарастая, пронзительный гул, заглушивший все остальное.       Кинжал в его руке загудел.       У принца перехватило дыхание, когда по спине пробежал неестественный холодок. Тепло пещеры исчезло слишком быстро, сменившись резким, ползучим холодом, которому не было места здесь — ни в Драконьем камне, ни под огненной горой.       Перед глазами у него помутилось.       Шепот, далекий, но оглушительный, пронесся по краям его сознания.       — Эймон.       Сердце бешено колотилось в груди. Он пошатнулся, факел в его руке яростно замигал.       Сияние рун затуманилось, пещера закружилась вокруг него.       Он покачнулся.       Порыв холодного ветра с воем пронесся мимо него — невозможный, неестественный — прорвавшись сквозь гнетущую жару пещеры. У него перехватило дыхание, каждый вдох был резким и прерывистым, как будто из него украли сам воздух.       Где-то далеко он услышал голос Барристана.       — Принц? Эйемон?       Его имя звучало как эхо, тонкое в пустоте, поглощающей его чувства.       Он попытался ответить.       Попытался пошевелиться.       Но потом…       Земля под ним качнулась.       Или это мир завертелся?       Его колени подогнулись, тело отяжелело, как будто что-то невидимое обхватило его своими когтями, утягивая вниз, во что-то огромное и бесконечное.       Голос Барристана стал отдаляться, затихая, ускользая прочь.       На одну мимолетную секунду воцарилась тишина.       Затем…       Шепот.       Шепот окутал его разум, как дым.       — Эймон.       Это было не имя. Призыв. А за ним, едва различимое, что-то еще. Слово, более древнее, чем язык людей, и доносящееся эхом из глубины веков. Обещание. Предупреждение. Призыв к оружию.       Мальчик заставил свои губы пошевелиться.       — Сир…       Темнота обрушилась на него, и он упал.