Глава 41 Ледяной Трон

      Темнота поглотила его целиком.       Мгновение растянулось в вечность — пустое, невесомое, бесконечное.       Затем…       Порыв воздуха. Вздох.       Глаза Эймона распахнулись.       Он лежал на спине, глядя в небо, подобного которому он никогда не видел. Оно было огромным, бесконечным и вечным, но все же это было не небо Вестероса. Облака были не белыми или серыми, а серебристыми, переливающимися мягким, неземным сиянием, словно сотканными из чего-то большего, чем туман и воздух. Сквозь них просачивался свет — теплый и в то же время холодный, знакомый и в то же время совершенно чужой.       Воздух был свежим, в нем не чувствовалось ни запаха соли, ни дыма, ни затхлости людей. Он пах… чистотой.       Он медленно сел.       Перед ним бесконечно простиралось зеленое море — нетронутое поле невероятной красоты. Трава была выше, чем он когда-либо видел, невероятно сочная, гнущаяся без ветра. Цветы расцвели буйными красками — фиалковые, глубокие, как сумерки, красные, насыщенные, как кровь, золотые, более яркие, чем любая корона. Они светились так ярко, что казались слишком реальными — более чем реальными.       Это было прекрасно.       Это было неправильно.       Его пульс участился.       Где… не так ли?       Это был не Драконий Камень. Это был не Вестерос. Этого не было на самом деле — или, по крайней мере, не должно было быть.       Это был сон?       Эймон поднялся на ноги, его ботинки вдавились в мягкую, удивительно идеальную землю. Она казалась твердой, но в то же время… отстраненной. Как будто это была не просто земля, а что-то более древнее. Что-то наблюдающее.       И тут он увидел его.       Дерево.       И не просто какое-то дерево.       Чардрево.       Оно стояло в одиночестве, возвышаясь над полем, словно молчаливый страж. Его бледно-белые ветви тянулись к небесам, темно-красные листья шелестели, хотя воздух был совершенно неподвижен. Кора была гладкой, не тронутой временем, но в центре ее было вырезано лицо.       Оно наблюдало за ним.       Мрачное лицо смотрело на него немигающими, понимающими кроваво-красными глазами.       Мальчик резко вдохнул. Старые Боги. Глаза из прошлого.       Его тело напряглось. По коже побежали мурашки.       Это был не сон.       Это было что-то другое.       В воздухе пронесся шепот — тихий, далекий, но манящий.       Эймон напрягся.       Это был не голос. Не совсем так. Это было чье-то присутствие. Чувство, проникшее глубоко в его кости, в его кровь.       Нутро требовало повернуть назад.       Но что—то еще — что-то более глубокое, что-то неизбежное — звало его вперед.       У него перехватило дыхание.       Затем — он пошел.       Трава бесшумно расступалась под его шагами, как будто сам мир затаил дыхание.       Чем ближе он подходил, тем громче становился шепот. Это были не слова, не по-настоящему. Это было эхо, отдаленный шепот чего-то давно забытого.       Эймон заколебался.       Но не остановился.       Медленными, уверенными шагами он приблизился к чардреву.       И в тот момент, когда его пальцы коснулись древней, белой как кость коры…       Мир перевернулся.       Ни малейшего падения. Ни малейшего толчка.       Мучительно.       Что-то невидимое вырвало его из реальности, разрушив саму ткань реальности вокруг него. Эймон не двигался — его двигали. Его тащили сквозь пространство, которое не было пространством, сквозь время, которое не было временем.       Целую вечность ничего не происходило.       Затем…       Порыв воздуха.       Принц задохнулся.       Его зрение затуманилось. У него перехватило дыхание. Его ноги обрели твердую почву под ногами, но это казалось неправильным. Мир изменился.       Воздух был густым — не просто от тумана, а от чего-то более древнего. Тяжелее. Оно прилипло к его коже, давя на грудь невидимой тяжестью. Небо над головой было окутано неестественными сумерками, ни днем, ни ночью, как будто солнце давным-давно покинуло это место.       Тени неестественно вытягивались, мерцая по земле, словно обладали собственной волей. Тишина была удушающей.       И затем…       Он увидел их.       У Эймона перехватило дыхание.       Существа, не похожие ни на что, что он когда-либо видел раньше.       Они стояли в тумане — маленькие, молчаливые фигурки, не крупнее человеческих детей, но в них безошибочно угадывались нелюди.       Их мягкие, округлые лица должны были бы принадлежать чему-то хрупкому, чему-то невинному. Но выражение их лиц… они были древними. Их глаза — слишком большие, слишком проницательные — сверкали в тусклом свете, как отполированные изумруды.       Их бледная серо-зеленая кожа была похожа на древесную кору, почти органическую, с прожилками чего—то темного и пульсирующего — чего-то живого. Их конечности были длинными, но изящными, пальцы неестественно тонкими, а на каждой руке было всего по четыре пальца.       Их кровь… темно-синего цвета. Как жилки на увядающем листе.       Эймон знал, что они такое.       Дети Леса.       Его сердце бешено колотилось о ребра. Он читал о них, представлял их себе, но увидеть их здесь — увидеть их такими, какими они были когда—то, — было чем-то совершенно иным.       И все же они не видели его.       А если и видели, то не обращали на него внимания.       Некоторые преклонили колени в молчаливом почтении перед высоким чардревом, прижав пальцы к бледной древней коре и шепча что-то на языке, более древнем, чем человеческий. Другие двигались сквозь туман, листая истертые каменные таблички, покрытые иероглифами, их глаза были полны торжественной решимости.       Они готовились.       По коже Эймона пробежали мурашки.       Что он видел? Почему он был здесь?       Затем — движение.       Двое детей что-то тащили по лесной подстилке.       Нет, кого-то.       У мальчика сжалось сердце.       Мужчина.       Связанный. С кляпом во рту. Борющийся.       Его глаза были безумны от ужаса, приглушенные крики нарушали неестественную тишину. Он боролся с лианами, обвившимися вокруг его рук и ног, живыми путами, которые пульсировали, как вены.       Пульс Эймона отдавался в ушах.       Они потащили его к чардреву.       К алтарю.       Перед ними возвышалось дерево, его кроваво-красные листья трепетали, хотя их и не касался ветер. Кора была гладкой и белой, как кость, корни извивались, словно цепкие пальцы чего-то давно похороненного.       Эймон сделал шаг вперед, инстинкт кричал ему остановить это—       Но он не мог.       Его здесь не было. Не совсем так.       Это было в прошлом.       Дети привязали мужчину к стволу.       Плотный. Непоколебимый.       Чардрево содрогнулось.       Мужчина был привязан к алтарю, его руки были заведены назад, а виноградные лозы все туже обвивались вокруг его запястий и груди. Его дыхание было прерывистым, взгляд дико метался между фигурами вокруг него.       Затем один из Детей шагнул вперед.       Самка.       Она была меньше ростом, чем остальные, но ее присутствие было огромным. В ней была какая—то сверхъестественная красота — ее кожа мерцала в слабом свете чардрева, а глаза светились целеустремленностью.       И в ее руке…       Кинжал.       Черный, как ночь. Холодный, как смерть.       Желудок принца скрутило.       Драконье стекло.       Чистое. Проклятое. Оружие, предназначенное для убийства.       Его дыхание участилось.       Связанный мужчина закричал сквозь кляп, его глаза расширились от безумного ужаса.       Эймон почувствовал, что у него дрожат руки.       Он знал, что сейчас произойдет.       Дети начали распевать песню без слов, которая, словно невидимая сила, плыла сквозь туман. Воздух сгустился, давя на грудь Эйемона, на весь мир.       Затем…       Проклятое драконье стекло вонзилось в грудь мужчины.       Принц мог поклясться, что слышал его — не просто отвратительный хруст кости, а что-то более глубокое. Звук, не предназначенный для ушей смертных. По чардреву пробежала дрожь, как будто сами боги отшатнулись.       Мужчина яростно выгнулся.       Воздух прорезал крик, который Эймон никогда не забудет.       Его тело дернулось, конечности сжались, вены почернели под кожей.       Пение стало громче.       Чардрево затряслось.       Его багровые листья колыхались неестественными волнами, хотя ветра не было.       Вырезанное на чардреве лицо не моргнуло. Не пошевелилось. И все же — мальчик мог поклясться, что на краткий миг красные глаза потемнели. Как будто само дерево скорбело.       Затем…       Мужчина замер.       У Эймона перехватило дыхание.       Тишина была оглушительной.       Затем…       Его глаза открылись.       У принца кровь застыла в жилах.       Синие.       Не синее, как небо. Не синее, как море. Но застывшее. Пронзающие. Бесконечные.       Синева была такой неестественной, настолько что обжигала.       Первый Белый Ходок.       Так родился Король Ночи.       Весь мир выдохнул.       В воздухе повеяло неестественным холодом. Земля под чардревом замерзла. Некогда пышная трава почернела и покрылась инеем.       Дыхание Эймона сорвалось с его губ облачком тумана.       Король Ночи пошевелился.       Не как человек. Больше нет.       Принцу ничего не оставалось, как наблюдать, как существо — уже не человек, а нечто совершенно иное — медленно обращает свой застывший взор на мир.       Его тело было неподвижно, но что—то скрывалось за этими глазами.       Что-то огромное. Ожидание. Присутствие, которое простиралось за завесу времени.       Король Ночи не моргал. Не дышал. Не шевелился.       И затем…       Одно-единственное движение его пальцев. Маленькое. Едва заметное.       И все же ледяное копье пронзило его грудь.       Дети отступили назад. Некоторые почтительно склонили головы. Другие задрожали.       Воздух был таким холодным, что обжигал.       Холод не просто витал в воздухе — он проникал в него. Дыхание срывалось с его губ, превращаясь в легкий пар, кончики пальцев горели, словно обмороженные. Его кости стонали под тяжестью неестественного холода, даже кровь застыла в жилах. Это был не просто холод.       Это была сама смерть.       Он хотел шагнуть вперед, остановить это, закричать.       Но потом…       Что-то потянуло его за собой.       Резко.       Мир пошатнулся.       Туман, чардрево, ритуал — все исчезло.       Прежде чем Эймон успел перевести дух, он смог полностью осознать то, чему только что стал свидетелем…       Пустота снова поглотила его.       Принц летел сквозь пустоту — невесомый, бесформенный, всего лишь обрывок мысли, плывущий в огромной, бесконечной пропасти. Не было ни звука, ни воздуха, ни света — только холод.       Это был не зимний холод.       Не холод северных ветров.       Не пронизывающий мороз на берегах Драконьего Камня.       Это был более глубокий холод — тот, что пробирал до мозга костей, обвивался вокруг самой души и шептал о чем-то гораздо худшем, чем смерть.       Затем…       Сдвиг.       Что-то протащило его сквозь пустоту. Не через пространство. Не через время. Через что-то совсем другое.       И…       Порыв воздуха.       Эймон ахнул, когда темнота рассеялась, и внезапно… он увидел.       Вспышка.       Видения.       Мир разрушен.       Стена.       Не просто стена.       Стена.       Последний великий заслон на пути людей, памятник древней войне, давно забытой. Ледяной щит, простоявший тысячи лет, не поддаваясь гневу зимы, теперь был разрушен безвозвратно.       Упал.       Стена рухнула.       Там, где когда—то возвышалось над Севером его величественное присутствие, теперь было только опустошение — зияющая рваная рана на месте его центра. Лед и щебень простирались на многие мили, напоминая замерзший остов павшего титана.       За ним простирался Север, полный белизны и теней, поглощенный неестественной ночью. Кладбище давно утраченного мира.       Холод пробирал до костей, но ветра не было. Ни тепла. Ни света.       Только тишина.       Затем — Королевская Гавань.       У принца перехватило дыхание.       Столица Семи королевств — город, который когда—то пылал огнем и честолюбием, где короли возвышались и падали, — превратился в покрытый инеем труп.       Красный Замок, некогда гордая и величественная, превратилась в руины изо льда и зазубренного камня. От ее величественных башен остались одни обломки, покрытые слоями замерзшей смерти. Улицы, на которых когда-то кипела жизнь, теперь превратились в холодные, пустые кладбища.       Залив Чёрноводный исчез.       Не вода. Не лед.       Только пустота, бесконечно простирающаяся до замерзшего горизонта.       Не было ни огня.       Ни дыма.       Ни криков.       Только тишина.       А потом — Винтерфелл.       Или то, что от него осталось.       От могучей крепости Севера осталась лишь тень.       Ее залы, где когда—то пировали короли и повелители, превратились в застывшие обломки, поглощенные льдом и временем. Ее гордые башни стояли разбитыми, зазубренные руины отчаянно тянулись к небу, в котором больше не было солнца.       Знамена Лютоволка, некогда бывшие символом стойкости и силы, были разорваны и погребены под белой бездной.       И Богороща — когда-то место безмолвной мудрости, шепота из прошлого.       Была мертва.       Чардрево, когда-то гордое и древнее, теперь почернело и искривилось, его замерзшие ветви были хрупкими, как пальцы мертвеца. На коре не осталось вырезанных лиц. Не было Старых Богов, которые присматривали бы за павшим Севером.       Пришла зима.       И никогда не уходила.       Принц едва мог дышать.       Он видел все это.       Вестерос, поглощенный холодом.       Речные земли.       Простор.       Дорн.       Все королевство исчезло.       Некогда процветающие земли Вестероса теперь представляли собой не что иное, как замерзшую пустошь, погребенную под вечным штормом. Моря, некогда обширные и бушующие, превратились в сплошной лед, простирающийся за горизонт, куда никогда больше не доплывет ни один корабль.       Не было солнца.       Не было тепла.       Никакой жизни.       Только белое.       Только серость.       Империя льда и смерти.       Затем — они пришли.       Пульс Эймона отдавался в ушах.       Орда.       Не тысяча.       Не десять тысяч.       Даже не сто тысяч.       А миллионы.       Буря мертвецов, простирающаяся от одного края горизонта до другого.       Они не выступили в поход.       Они текли — ледяной поток, неудержимая волна ввалившихся глаз и замороженной плоти, двигаясь в неземной тишине. Их бездушные взгляды горели неестественным блеском, холодным огнем, пожиравшим все на своем пути.       Они не дышали.       Не испытывали голода.       Не боялись.       Буря забвения, захлестнувшая мир.       И во главе их…       Фигура на троне.       Кровь принца превратилась в лед.       Железный трон.       Но не так, как должно быть.       Больше не было ни почерневшей стали, ни трона королей, выкованного в Драконьем огне.       Он превратился в монумент из замерзших руин. Лед скрутил его зазубренные края, пожирая его, как ползучая болезнь, превращая во что-то холодное, чудовищное, вечное.       Воздух вокруг него был мертвым, застывшим, как будто здесь не могло существовать ничего, кроме тишины и страдания.       И сидящий на нем…       У мальчика перехватило дыхание.       Король Ночи.       Все еще. Тихий. Ожидающий.       Его пронзительный голубой взгляд скользнул по своему замерзшему королевству. Он не пошевелился. Не моргнул. Не дышал.       В этом не было необходимости.       Он уже победил.       Эймон почувствовал, как его конечности подкашиваются.       Это был не просто ночной кошмар.       Это было будущее.       Будущее, в котором Вестерос пал.       Будущее, в котором правили мертвые.       Будущее, в котором он потерпел неудачу.       Затем…       Король Ночи повернул голову.       И посмотрел прямо на него.       У Эймона перехватило дыхание.       Он видел его.       Холод, не похожий ни на что, что он испытывал раньше, пронзил его грудь, невидимая сила стянула его ледяной петлей.       Лицо Короля Ночи было непроницаемым — маска вечного холода. И все же в его древнем, мертвенном взгляде было что-то еще.       Узнавание.       И тут…       Он ухмыльнулся.       Медленный, нарочитый изгиб губ, неестественный и понимающий.       Не веселье.       Не высокомерие.       Что-то похуже.       Тайна.       Обещание.       Судьба уже решена.       Сердце принца бешено колотилось.       Нет.       Нет, это было невозможно.       Это было видение.       Воспоминание о том, что еще не сбылось.       Он не мог быть здесь.       И все же — Король Ночи знал.       Он смотрел на него.       Видел его.       И затем…       Его губы приоткрылись.       Эймон почувствовал это раньше, чем услышал.       Давление.       Тяжесть.       Сам воздух задрожал.       Мир, казалось, содрогнулся, как будто одно его слово могло изменить судьбу.       Но он так и не услышал слов.       Мир покачнулся.       Вокруг него сгустилась тьма.       Невидимая сила отбросила его назад — не просто прочь, а наружу, за пределы, сквозь.       Бездна поглотила его целиком.       И прежде чем он успел хотя бы вздохнуть…       Он исчез.