Часть 4 - Долги

      Логан захлопнул книгу, и пыль взметнулась в луче света, как пепел от сгоревшего воспоминания. Рисунки остались на столе — кривые, нелепые, словно их набросал ребёнок, запертый в теле взрослого, слишком яркие для этой библиотеки, пропитанной запахом старых страниц и его сигар. Он уже повернулся к двери, когда угол глаза зацепил мелькнувший в щели между листами клочок бумаги.       Логан не стал возвращаться. Пусть валяются. Пусть Пьетро сам собирает свой дурацкий архив.

***

      Бумага выскользнула позже, когда книга лежала у него на коленях в баре на краю города. Том самом, где стены пропитались дымом и ложью ещё до того, как Логан впервые переступил порог в 1967-м. Он потягивал виски, игнорируя взгляды завсегдатаев — здесь его знали как тихого пьяницу, который платит золотыми монетами времён Золотой лихорадки. Бумага упала на пол, и Логан наклонился подобрать её, пики когтей уже едва заметно возвышались над кожей — привычка.       Рисунок был другим. Не карикатурой.       Чёрно-белый, будто выжженный углём. Бар. Не этот — точная копия того притона в Квебеке, где Логан когда-то прятался от Страйкера в 1981-м. Тусклые лампы, отсвечивающие в лужах пива, стойка, исчерченная ножами пьяниц. На стене треснувшее зеркало за спиной бармена, бутылки с ядовито-зелёным ликёром, который Логан пробовал лишь раз — потом два дня плевался горечью. И они — не детские каракули на этот раз, а детализированные фигуры.       Пьетро, прижатый к стене. Его серебряные волосы слипались от пива, которое кто-то выплеснул ему в лицо. Трое мутантов — Логан узнал их: Мэддикс раздвоенным языком, Блик с пистолетом у пояса и третий, чьё лицо стёрло время. Они окружили Пьетро, как гиены. Надпись над ними, как в комиксах, — «Сын Магнето! Давай, позови папочку!».       А между ними — он сам. Логан.       Не нарисованный, а будто вписанный в реальность. С когтями, ещё не убранными, но и не впившимися в плоть. Просто стеной. Защитой. Глаза — две щели, из которых сочится не ярость, а что-то другое. Усталость? Нет. Необходимость.       Логан присмотрелся. На рисунке виднелась ещё одна надпись — на стене за его спиной.       «Росомахи кусаются больно».       Но кто-то позже закрасил последние два слова, оставив поверх «…защищают».       Логан перевернул лист. На обороте — дрожащие, беглые строчки:       «Ты тогда сказал: "Он мне должен". Я до сих пор не понял — за что?»       Виски внезапно стал горчить. Логан смял рисунок, засунул в карман и вышел в ночь, где дождь смывал с асфальта следы прошлого.

***

      Память ударила, как нож под рёбра.       Квебек, 1981-й.       Пьетро не должен был здесь быть. Он мчался куда-то, как всегда, но толкнул не того человека — Блика, который узнал в нём сына Магнето. Слово облетело бар за секунду. Мутанты ненавидели Магнето почти так же, как люди ненавидели их.       — Папочка не придёт, — Мэддикс вылизывал лезвие ножа языком. — Он же бросил тебя, как крысу.       Пьетро улыбался. Всегда улыбался, когда боялся. Логан видел это со своего места в углу.       Он зашёл туда, потому что вывеска обещала «Самый крепкий виски к северу от Монреаля», а ему нужно было забыть лицо Страйкера — молодого, без шрамов, ещё не познавшего вкус власти над ним.       Логан не собирался вмешиваться. Пока Блик не достал пистолет.       — Знаешь, сколько наших из-за твоего отца в земле? — ствол упёрся Пьетро в солнечное сплетение. — Сейчас станет на одного больше.       Тело Логана среагировало раньше мысли.       Выстрела не последовало. Кости Блика хрустнули раньше, чем палец успел нажать спусковой крючок. Логан вывернул ему руку, коготь впился в сустав. Крик заглушил грохот падающих стульев.       — Уходи, — Логан бросил это Пьетро, не отрывая взгляда от Мэддикса. Тот пятился, шипя.       — Зачем тебе это? — Пьетро не двигался, будто приклеенный к стене.       — Он мне должен, — Логан рванулся вперёд, когти рассекли воздух. — Теперь будешь должен ты.       Он не стал добивать их. Просто стоял, дыша кровью и виски, пока мутанты выползали за дверь. Пьетро исчез ещё до того, как Логан вытер когти о занавеску.

***

      Сейчас, спустя годы, которые для Пьетро ещё не случились, Логан стоял под тем же дождём. Рука сжимала смятый рисунок в кармане. Бумага хрустела, угрожая порваться.       Почему Пьетро помнит это? Ведь в этой временной линии той стычки ещё не было — или уже не будет?       Логан помнил ту ночь. Помнил, как позже нашёл Пьетро на крыше соседнего дома — мокрого, дрожащего, но всё такого же нахального.       — Я бы справился, — бросил тогда Пьетро без предисловий.       — Да. Справился бы. В луже собственной крови.       Пьетро, хмыкнув, улыбнулся. Выждал немного и спросил:       — И всё-таки. Зачем?       Логан не ответил. Может, потому, что видел в нём себя — того, кого никто не защищал. Или потому, что долги — единственное, что связывает людей крепче крови.       Через час, бродя по окраинам, он услышал за спиной шёпот ветра — Пьетро сунул ему в карман леденец. Обёртка была липкой от крови.       «За помощь. Не рассказывай отцу».       Логан выбросил его в первую же урну.       Сейчас, спустя годы, в его кармане вновь был леденец — золотой, в потрёпанной обёртке. Он выпал из кармана прямо под ноги. Логан поднял его, повертел в пальцах.       Он ненавидел их.       Эти леденцы были как напоминание — эй, старик, смотри: я ещё здесь, но ненадолго!       Он раскрошил леденец в кулаке. Карамель посыпалась на асфальт, но на ладони остался крошечный кусочек.       Сахар скрипел на зубах, как песок.       Логан вспомнил, как в 1944-м хоронил товарища в Арденнах. Тот просил: «Выбей мне зуб — на память». Зуб до сих пор лежал в мешочке среди его вещей. Настоящий. Единственный.