Часть 14 - Смех

      Библиотека тонула в сизом свете уходящего дня. Логан перелистывал страницы «Хищников Северной Америки», пальцы скользили по строчкам о повадках волков, когда книга захрустела странно — не как бумага, а словно кто-то вшил в переплёт целлофан.       Между страниц о рысях лежал леденец. Кристально-чёрный, в обёртке, усыпанной звёздами из фольги.       «Эй, а в реальности росомахи умеют смеяться?»       Надпись была словно выжжена.       Логан замер. Сигара дрогнула в зубах, пепел упал на иллюстрацию — волк с перегрызенным горлом. Вопрос висел в воздухе, как запах гари после взрыва. Он ткнул пальцем в обёртку, высвободив карамель. Та покатилась по столу, оставляя липкую дорожку, будто след улитки.       Смеяться.       Смех. Звук, который он слышал со стороны, как эхо из другого измерения.       Когда? Память рванулась в прошлое, цепляясь за обрывки.       Кабак в Юконе, 1922-й. Пьяный матрос упал в бочку с селёдкой — Логан тогда фыркнул, вытирая пивную пену с верхней губы. Фыркнул, но не засмеялся.       Вьетнам. Бар в Сайгоне, где он проиграл в покер зубы мафиози. Тот оскалился кровавым ртом, и Логан... Нет, не засмеялся. Выбил ему челюсть.       Потом был Страйкер, его лаборатория с зеркалами вместо стен. «Посмотри на себя, Росомаха. Твоя улыбка — просто звериный оскал».       Затем — Роуг, ворующая его сигары, её сдержанный смешок, пока он ворчал. Но это был её смех, не его.       И ещё — Джин, незадолго до Феникса. Она шутила о его бороде, а он хмыкнул. Хрипло, как двигатель на холостом ходу. Это не смех. Это звук сломанного механизма.       Леденец звонко стукнулся о пол. Обёртка лопнула, выпустив запах жжёного миндаля — цианида? Нет, просто Пьетро и его дурацкие эксперименты с ароматизаторами. Логан вдавил коготь в стол, оставляя борозды рядом с главой «Ритуалы выживания».       — Смеяться, — процедил он сквозь оскал, будто пробуя слово на вкус. Горько. Чуждо.              Где-то за дверью рассыпался смех — настоящий, неугомонный. Пьетро нёсся по коридору, гоняясь за собственным эхом. Логан вскочил, опрокинув кресло. Сигара упала в лужу закатного света.       — Максимов! — рёв вырвался из груди, сдирая горло.       Тишина. Потом — шелест. Возле двери материализовался леденец в форме вопросительного знака. На обёртке малиновыми буквами — «Пещерный медведь, ты?»       Логан раздавил его каблуком. Карамель хрустнула, как тонкие рёбра. В кармане, под шрамом от пули 45-го калибра, жгло вторую конфету — ту, что он не стал бросать. «Для самых упрямых», гласила надпись.       Он вытащил её, поднёс к губам. И вдруг — рык. Не ярости. Не боли. Что-то глубже, сломавшееся внутри, как кость, которую слишком долго пытались срастить.       На стене, в отсвете заката, тень росомахи скалила зубы. Но если присмотреться — уголки пасти дрожали. Как будто пробуя на прочность древний инстинкт.

***

      Леденец перекатывался между пальцами, как патрон перед перезарядкой. На обёртке, под слоем блёсток, маячил тот самый вопрос.       «Эй, а в реальности росомахи умеют смеяться?»       Логан сжал леденец в кулаке, пока сахарные осколки не впились в кожу, и двинулся по коридору, ориентируясь на звуки — быстрые, ритмичные, как пулеметная очередь.

      ***

      Пьетро играл в пинг-понг. Сам с собой.       Мячик метался над столом, словно попав во временную петлю: удар справа — исчезновение — удар слева — снова исчезновение. Пьетро появлялся то по одну сторону сетки, то по другую, даже не вспотев.       Его смех звенел, как стеклянные шарики, рассыпанные по полу.       — Правила простые, — бросил Пьетро, не оборачиваясь, будто чувствовал Логана за спиной за километр. — Проиграешь — признаешь, что я круче.       Логан швырнул леденец на стол. Конфета приземлилась ровно в центр, разрезав воздушную дуэль мяча и ракеток. Пьетро замер, серебряный отблеск волн застыл в воздухе.       — Ты это серьёзно? — Логан ткнул пальцем в обёртку.       Пьетро склонился над столом, поддел леденец ракеткой и подбросил вверх. Тот исчез, а в следующее мгновение Пьетро уже стоял в метре от Логана, жуя карамель.       — Серьёзнее, чем твоя гримаса, — он облизнул губы, оставив на них розовый оттенок. — Играешь?       Ракетка полетела в Логана. Тот поймал её на автомате, сжав рукоять так, что дерево затрещало.       — Правила мои, — проворчал он, расстёгивая манжеты рубашки. — Проиграешь — перестаёшь совать свой нос в мои карманы.       Пьетро уже стоял у стола, ракетка вихрем крутилась в его пальцах.       — Согласен. Но если выиграю... — он прищурился, — ты съешь один из своих леденцов. При мне.              Мяч взлетел. Логан даже не видел, как Пьетро его подбросил. Просто услышал свист и увидел, как серебряная молния несётся к нему. Он ударил наотмашь, чувствуя, как мышцы спины напряглись, будто перед прыжком.       — Неплохо, — Пьетро появился у сетки, отбил мяч обратно, но уже двумя ракетками одновременно. — Для динозавра!       Мяч рикошетил от стен, потолка, даже люстры. Логан метался, полагаясь на рефлексы, а не на зрение. Каждый удар Пьетро сопровождался смешком, каждое попадание — комментарием:       — Ты точно росомаха? Мне кажется, ты больше похож на... раздражённого енота!       Логан остановил мяч — не ракеткой, поймал рукой в воздухе — и сжал его в кулаке. Мяч треснул, как череп.       — Ты нарушаешь правила, — прошипел Логан.       — Какие правила? — Пьетро склонил голову, изображая невинность. — Я же сказал: они простые. Ты просто...       Логан метнул ракетку. Она пролетела в сантиметре от головы Пьетро, вонзившись в стену.       —...слишком медленный, — Пьетро закончил фразу уже за его спиной, держа в зубах целый леденец. — Но попытка засчитывается.       Они замерли. Логан дышал тяжело, не от усталости, а от ярости, которая странно смешивалась с азартом. Настоящим. Пьетро вынул конфету изо рта, показал ему липкую розовую поверхность.       — Твоё слово, старик.       Логан выхватил леденец, сунул в рот, сломав его клыками. Сахар хрустнул, как кость.       — Доволен?       Пьетро ухмыльнулся, подмигнул и исчез. Но на столе остался рисунок: они оба, застывшие в прыжке над столом для пинг-понга.       Логан развернулся, чтобы уйти, но заметил, что треснувший мяч лежит в углу, аккуратно обмотанный радужной фольгой. Он пнул его ногой, услышав, как где-то вдалеке, за стеной, рассыпался смех — быстрый, как ветер, и такой же неуловимый.       А леденец на языке оказался... не таким уж противным.