30. Ужин с врагом моего мужа

Вера, сидя дома и ужиная в одиночестве, понимала, что Пчёлкина ждать не стоит. На столе, накрытом на двоих по бессмысленной привычке, его порция остывала, нетронутая. Он явно сегодня не собирался ужинать дома. Телефон молчал. Это молчание было громче любых слов и означало одно: проблемы, которые он предпочитал переваривать в одиночку, запивая коньяком где-то в своем стеклянном аквариуме с видом на столицу. С тяжелым вздохом она убрала его тарелку в холодильник — «на завтра», хотя оба знали, что завтра он, скорее всего, снова не поест. Помыв посуду, слушая лишь плеск воды, Вера почувствовала, как наваливается усталость. Не столько физическая, сколько моральная. Она плюхнулась на мягкий диван в гостиной, подтянув под себя ноги. Чтобы не дать тоскливым мыслям взять верх, она потянулась к своему спасательному кругу — учебе. Сегодня на повестке дня была тяжелая артиллерия гистологии и фармакологии. Увесистый том с лаконичным названием на обложке, стопка исписанных мелким почерком конспектов, легли на журнальный столик. Тема побочных эффектов антипсихотических препаратов никак не хотела укладываться в стройную систему. Длинные, труднопроизносимые названия лекарств, их воздействия на нейромедиаторы, десятки синдромов, которые могли возникнуть в ответ на лечение — все это сливалось в сплошной, вязкий поток информации. Вера упрямо вчитывалась в строки, подчеркивала ключевые фразы ручкой, пыталась зазубрить классификацию. Здесь, на страницах учебника, все было предсказуемо. Был симптом, было лекарство, был результат. И так час за часом она не заметила, как город за окном окончательно погрузился во тьму, а стрелки на часах перевалили за полночь. Буквы начали расплываться, строчки — плясать перед глазами. Голова потяжелела, и Вера несколько раз ловила себя на том, что проваливается в короткую, тревожную дрему, вздрагивая и снова заставляя себя сфокусироваться на тексте. Но тело брало свое. В очередной раз ее веки сомкнулись, и на этот раз она уже не смогла их поднять. Голова сама собой опустилась на жесткий подлокотник дивана, а рука, державшая ручку, безвольно разжалась. Она уснула, так и не дочитав главу, в неудобной позе, под умиротворяющий свет торшера, окруженная своими лекциями. Ключ в замке повернулся с едва слышным щелчком. Пчёлкин вошел в квартиру, двигаясь на удивление тихо для своего состояния. Он принес с собой холод ночной улицы и терпкий запах дорогого коньяка, который, казалось, пропитал его насквозь. План был прост: не включая свет, добраться до спальни и провалиться в сон. Но из гостиной лился мягкий, теплый свет, нарушая его план и притягивая взгляд. Он заглянул в комнату и замер на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену. Вера снова спала на диване. Рядом, на столике, стояла давно остывшая чашка с недопитым чаем, а весь пол вокруг был усеян учебниками и тетрадями. Эта картина была такой мирной. Такой нормальной и до боли чуждой тому аду, в котором он живет. Он подошел ближе, неслышно ступая по ковру. Вспомнилась Кристина — ее крики, битая посуда, страсть, которая обжигала и разрушала. А здесь... здесь была тишина. Покой. То, чего в его жизни не было и, как он считал, быть не могло. Он чувствовал к Вере что-то странное, незнакомое. Не страсть, как к Кристине. Это было другое. Смесь уважения и острого, почти отцовского желания защитить. Защитить от самого себя в первую очередь. Именно поэтому он должен держать дистанцию. Черт возьми, и что это в нем вдруг заговорило? Алкоголь? Или что-то другое?  На обложке раскрытой книги он прочел: «Клиническая фармакология». Куча каких-то сложных терминов, графиков, мда уж. Это был ее мир. Мир, куда ему не было входа. Пчёлкин осторожно, боясь нарушить хрупкое равновесие, наклонился и поднял с ее колен тяжелый учебник. Его движения были медленными и бережными. Он положил книгу на столик, собрал разбросанные листы в аккуратную стопку. Потом заметил на спинке дивана клетчатый плед, взял его и укрыл Веру. Она что-то неразборчиво пробормотала во сне, чуть поежилась и, почувствовав тепло, устроилась удобнее. Он еще несколько долгих секунд стоял над ней, глядя на ее безмятежное лицо. Ему отчаянно захотелось провести рукой по ее волосам, убрать мешающую прядку, но он не посмел. Почувствовал себя грязным, недостойным прикасаться к ней сейчас. Развернувшись, он так же бесшумно вышел из гостиной. Но в спальню не пошел. Прошел на кухню, налил себе стакан ледяной воды из фильтра и отпил. Затем сел за стол в полной темноте, лицом к огромному окну. Огни ночного города, которые час назад из окна офиса казались ему размазанными пятнами безысходности, теперь выглядели иначе. Они были тысячами чужих окон, за которыми спали, любили, ссорились и мирились другие люди. А он думал о девушке, спящей в соседней комнате. О своем браке, который становился самой реальной и самой сложной проблемой в его жизни. И о том, что холодная отстраненность, которую он выбрал как защиту, на самом деле была его личной формой пытки. Он сидел на кухне до тех пор, пока чернота за окном не начала разбавляться предрассветной синевой. Вода в стакане давно согрелась. Он не сделал больше ни глотка. Каждый шорох в квартире отдавался в его напряженных нервах. Он ждал, сам не зная чего. Может, что она выйдет из гостиной. Может, что она позовет его. Но дом молчал, погруженный в сон. Этот молчаливый дом, эта спящая женщина — все это было как упрек. Он чувствовал себя здесь инородным телом, вирусом, который может разрушить этот хрупкий организм. Мысль о том, чтобы остаться до утра, встретиться с ней за завтраком, обменяться дежурными фразами, казалась невыносимой. Это было бы ложью. Он не мог притворяться мужем. Единственным честным поступком было — исчезнуть. Когда небо на востоке стало совсем серым, он поднялся. Двигался так же бесшумно, как и вошел. Заходя в спальню, он прошел в гардеробную, где на вешалке висел его запасной костюм. Переоделся в темноте, наощупь находя нужные вещи. Старый костюм, пропитавшийся дымом и коньяком, он аккуратно повесил на место. Он взял ключи, тихо, почти беззвучно провернул замок и вышел на лестничную клетку. Дверь за ним закрылась с мягким, стерильным щелчком. Он не оглянулся. Спускаясь в лифте, он смотрел на свое отражение в зеркале — уставший мужчина в дорогом костюме, с пустыми глазами. Призрак, покидающий дом до восхода солнца. Вера проснулась от того, что первые лучи солнца пробились сквозь щель в шторах и настойчиво защекотали веки. Она открыла глаза и несколько секунд непонимающе смотрела на потолок гостиной. Потом пришло осознание: она уснула на диване. И сразу за ним — ощущение тепла от пледа, которым она была укрыта. Она села, откидывая плед. В утреннем свете комната выглядела иначе, чем ночью. И следы егоприсутствия были отчетливее. Аккуратно сложенные на столике книги. Ее плед, который теперь лежал на диване. Он был здесь. Сердце пропустило удар. Она встала и на цыпочках, словно боясь нарушить утреннюю тишину, пошла по квартире. Заглянула в их общую спальню. Его сторона кровати была идеально заправлена. Не тронута. Значит, он здесь не спал. На кухне царил идеальный порядок. Только на столешнице у раковины стоял одинокий стакан. Она подошла и коснулась его — он был комнатной температуры. И тут она все поняла. Он пришел ночью. Побывал в гостиной, укрыл ее, сложил книги. Сидел на кухне. А потом ушел. Ушел до того, как она проснулась. Ушел, не оставив после себя ничего, кроме этих едва заметных, косвенных улик. Она стояла посреди пустой квартиры, и ее накрыло волной холодной пустоты. Этот его поступок был хуже, чем если бы он просто не пришел домой. Та забота, которую он проявил — плед, книги, — была полностью перечеркнута этим трусливым бегством. Он прикоснулся к ее миру, но побоялся в нем остаться даже на несколько часов. Он дал ей почувствовать крошечный импульс тепла, чтобы тут же окунуть в ледяную воду своего отчуждения. Вера подошла к окну и посмотрела на город. Машины уже спешили по своим делам, люди шли на работу. Жизнь кипела. А она стояла в этой дорогой, красивой квартире и чувствовала себя экспонатом в музее. Экспонатом под названием «фиктивная жена», на который можно посмотреть, который можно аккуратно прикрыть салфеткой от пыли, но который нельзя трогать по-настоящему. И от этой мысли ей захотелось закричать. Но она лишь молча сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Взгляд, брошенный на часы, стал электрическим разрядом, вырвавшим ее из вязкого оцепенения. 9:15. Лекция по биохимии началась четверть часа назад. — Черт! — вырвалось у нее сдавленным шепотом. Вся сложная гамма чувств — обида, одиночество, непонятная тоска — мгновенно сжалась в тугой узел паники. Опаздываю. Это простое, банальное слово стало спасательным кругом. Нужно было двигаться, действовать, бежать — все что угодно.  Нервно выдохнув, Вера бросилась в спальню. Дальнейшие минуты превратились в смазанную, лихорадочную последовательность действий. Быстрый душ, который не смыл усталость. Джинсы и свитер, натянутые на ходу. Кофе, выпитый стоя, обжигающий, горький.  Быстро собирая сумку в прихожей, она сваливала в нее тетради, ручки, кошелек. Последним на полке у зеркала оставался он — увесистый, фундаментальный том в темно-синей обложке. «Биохимия». Она уже протянула руку, чтобы схватить его, и в этот момент ее пальцы замерли в миллиметре от холодной, глянцевой поверхности. И память ударила. Безжалостно, как наотмашь. Вес этого учебника в ее руке был ничто по сравнению с тяжестью воспоминания, которое он обрушил на нее. «— Неужели вы думаете, что такая мелочь стоит того, чтобы портить себе жизнь? Пересдачи, нервы, бессонные ночи… Зачем все это, когда есть гораздо более простой и приятный выход? — Марков подался вперед, вторгаясь в ее личное пространство. Его голос стал тише, обволакивающим, словно густой, несвежий сироп. — Один ужин. Непринужденная беседа. Веру передернуло. От его голоса, от запаха его приторного парфюма, от того, как его взгляд скользил по ее лицу. Это было омерзительно. Но за отвращением поднималась холодная волна страха. — А если я откажусь? — спросила она так тихо, что сама едва расслышала свой голос. Она отчаянно пыталась, чтобы он не дрожал, но предательская вибрация все равно проскользнула. Марков усмехнулся. Не весело, а хищно, показывая ряд зубов. Эта усмешка была ответом еще до того, как он произнес слова. — Тогда, — он сделал паузу, словно смакуя ее страх, — боюсь, вам придется распрощаться с мечтами о дипломе. Я позабочусь о том, чтобы вы не смогли пересдать этот экзамен. Его слова падали, как ледяные осколки, в гулкую тишину коридора. Он встал, нависнув над ней, тенью перекрывая тусклый свет люминесцентных ламп. — Выбор за вами, Вера. Она чувствовала себя мышью, загнанной в угол. Все ее усилия, бессонные ночи над учебниками, мечты о будущем — все это могло рассыпаться в прах из-за прихоти этого сального, самодовольного человека. — Андрей Юрьевич… — это была последняя, отчаянная попытка найти спасение, — Я замужем. Как вы себе это представляете? Марков остановился. На его лице промелькнуло искреннее недоумение, которое, впрочем, тут же сменилось снисходительной, унижающей улыбкой.* — Замужем? — он приподнял бровь, словно она сказала какую-то очаровательную глупость. — Вера, вы меня удивляете. Вы же взрослая девушка. Мы всего лишь поужинаем... Неужели ваш муж настолько ревнив, что запрещает вам общаться с преподавателями? — он сделал паузу, и его следующий вопрос прозвучал как пощечина. — Или вы думаете, я предложу вам прямо за столом составить мне компанию в постели? Не льстите себе. Пока что мне достаточно вашей благодарности в виде приятной беседы. А там посмотрим. «А там посмотрим». Эта фраза повисла в воздухе, как обещание дальнейших унижений. Слезы обожгли глаза. Ловушка захлопнулась. — Хорошо, — прошептала она, и это слово было вкусом пепла на языке. Вкус поражения. И тут же он изменился. Маска вкрадчивого соблазнителя исчезла. Его лицо стало холодным, деловым, почти безразличным. — Отлично, — бросил он, выпрямляясь. — Не смею вас больше задерживать, Вера. Увидимся завтра на паре. Последняя фраза была контрольным выстрелом. Напоминанием, что даже пойдя на его условия, она остается в его власти. Беспомощной студенткой».  Вера вздрогнула, возвращаясь в реальность своей прихожей. Воспоминание было таким ярким, что ей показалось, будто она до сих пор чувствует запах его парфюма. Сегодня. Этот ужин должен состояться сегодня вечером. Она с силой помотала головой, отгоняя липкий образ Маркова. Не сейчас. Она не будет об этом думать. С резким, злым движением она схватила тяжелый учебник и швырнула его в сумку. Он с глухим стуком ударился о дно, словно камень. Она накинула пальто, схватила ключи и вылетела из квартиры, с силой захлопнув за собой дверь. Пора было вылетать на пары. В свой другой ад, где враги были не призрачными, а вполне осязаемыми. Такси было желтой капсулой, несущей ее сквозь город, который она не замечала. Весь мир сузился до колотящегося в горле сердца и тяжелого, как камень, учебника в сумке. Она заплатила водителю, не глядя на сдачу, и выскочила из машины, сразу окунувшись в бурлящий поток студенческой жизни. Смех, громкие разговоры, запах дешевого кофе и дорогих духов — все это было фоном, шумом, от которого хотелось закрыть уши. Она не шла — она почти бежала. По знакомым коридорам, мимо лиц, которые она видела каждый день, но сегодня не узнавала. Ее цель — аудитория 307. Убежище. Место, где можно было смешаться с толпой, стать невидимой хотя бы на полтора часа. Дверь аудитории была приоткрыта. Вторая пара еще не началась. Она проскользнула внутрь, и ее взгляд тут же нашел знакомую макушку в третьем ряду. Алиса. Быстро, стараясь не привлекать внимания, Вера прошла к парте и почти рухнула на стул рядом с ней. — Ого, тебя ветром, что ли, занесло? — прошептала Алиса, не отрываясь от конспектирования предыдущей лекции. Ее ручка летала по бумаге с невероятной скоростью. — Я уж думала, ты не придешь. Что-то случилось? Выглядишь так, будто всю ночь вагоны разгружала. — Проспала, — коротко бросила Вера, доставая тетрадь. Это была полуправда, которая избавляла от дальнейших расспросов. Она попыталась сосредоточиться, открыть конспект, но руки не слушались. Сейчас начнется биохимия. И Вера готовила себя к ней, как готовятся к визиту к стоматологу, зная, что будет больно. Она чувствовала себя гладиатором, выходящим на арену. Только ее оружием была ручка, а ее враг будет стоять на возвышении и с улыбкой вещать.  Мысль позвонить Пчёлкину мелькнула в голове яркой, но короткой вспышкой, и тут же погасла, оставив после себя лишь горький пепел. Что она ему скажет? Она живо представила себе этот разговор. Она, лепечущая что-то по телефону, и он, на другом конце провода, в своем офисе или дорогой машине, отрываясь от решения проблем, где на кону стояли миллионы и, возможно, чьи-то жизни. «Привет. Меня тут преподаватель домогается из-за зачета. Можешь приехать и разобраться?» Абсурдность этой фразы была почти комичной. В его мире разбирались с другими вещами и другими методами. Ее проблема показалась бы ему мелкой, унизительно-женской. Пылью на лацкане его идеального пиджака. И это осознание собственной ничтожности в его глазах было бы хуже любого шантажа Маркова. Нет. Это ее проблема. Ее унижение. И разбираться с ним придется ей самой. Проглотить это, пережить и забыть, как страшный сон.  В этот момент дверь аудитории открылась шире, и гул голосов постепенно стих. Вошел он. Марков. Он прошел к кафедре своей уверенной, вальяжной походкой хозяина положения. На нем был твидовый пиджак, от него едва уловимо пахло тем самым парфюмом, который теперь навсегда будет ассоциироваться у Веры с липким страхом. Он положил свой кожаный портфель на стол с мягким, авторитетным стуком и обвел аудиторию взглядом. Вера вжалась в стул, пытаясь стать меньше, незаметнее. Она смотрела в свою тетрадь, на чистый лист, который казался ей спасительным белым флагом. Не смотри на него, не смотри, не смотри, — стучало у нее в висках. Но она почувствовала его взгляд. Как физическое прикосновение. Словно он провел по ней ледяным пальцем. Она не выдержала и медленно, против своей воли, подняла голову. Их глаза встретились. Он смотрел прямо на нее. В его взгляде не было ни угрозы, ни похоти. Там было нечто худшее — спокойное, холодное обладание. Взгляд владельца, который смотрит на свою вещь. Он чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся и едва заметно кивнул. Это был их тайный, уродливый знак. Подтверждение их сделки. Мир для Веры сузился до этого взгляда. Она чувствовала, как кровь отхлынула от лица. Сотня студентов вокруг, Алиса, что-то чиркающая в тетради рядом, — все они исчезли. Были только она, беспомощная и пойманная, и он, ее тюремщик. Она резко опустила глаза, сердце бешено колотилось о ребра. — Добрый день, — раздался его ровный, хорошо поставленный голос. — Тема нашей сегодняшней лекции — регуляция обмена веществ. Давайте запишем… Вера взяла ручку, но ее пальцы были деревянными. Он начал говорить. И его голос теперь был для нее пыткой. Каждое слово, каждая интонация отдавались в ее голове эхом его вчерашних слов. Она сидела, уставившись в тетрадь, и понимала, что следующие полтора часа будут для нее разминкой. А настоящий ад начнется сегодня вечером. Полтора часа лекции пролетели.  — На этом все. Можете быть свободны, — произнес он наконец. Студенты с облегченным гулом начали собирать вещи, аудитория ожила, задвигались стулья, зазвучали голоса. Этот шум был спасением, возможностью затеряться, раствориться. — Вер, ты идешь в столовую? — Алиса уже закинула сумку на плечо. — Умираю, хочу есть. — Иди, я сейчас, — бросила Вера, не поднимая головы и делая вид, что что-то дописывает в конспекте. — Я догоню. Алиса пожала плечами и, смешавшись с толпой, исчезла в дверях. Поток студентов иссякал, шум стихал. Вера осталась почти одна. В аудитории, кроме нее, был только он. Он не спешил. Она слышала, как он неторопливо складывает свои бумаги, как с отчетливым, дорогим щелчком закрывает портфель. Эти звуки в наступившей тишине казались оглушительными. Потом — шаги. Не к выходу. К ней. Вера продолжала смотреть в тетрадь, на бессмысленные каракули, которые вывела ее рука. — Вера. Его голос раздался прямо над ней. Она медленно, как во сне, подняла голову. Он стоял рядом с ее партой, засунув одну руку в карман брюк, и смотрел на нее сверху вниз. — Я надеюсь, — его тон был нарочито мягким, что делало его еще более омерзительным, — вы не передумали насчет нашего... Вечер в силе? Вера почувствовала, как во рту мгновенно пересохло. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь тихий, сиплый звук. Поэтому она просто мотнула головой. — Нет, — прошептала она, когда все же нашла в себе остатки голоса. — Не передумала. — Вот и прекрасно, — на его лице появилось удовлетворенное выражение. Он был доволен. Она была послушной. Марков полез во внутренний карман своего пиджака и извлек оттуда маленький, сложенный вдвое листок бумаги. Он не протянул его ей в руки. Он положил его на парту перед ней, словно делая ход в шахматной партии. — Ресторан «Прага», — произнес он. Это было одно из тех старых, пафосных мест, пережиток советской роскоши, куда ходили нувориши в малиновых пиджаках в девяностых и куда до сих пор водят важных гостей, чтобы пустить пыль в глаза. Место, где все пропитано властью и деньгами. — Восемь вечера. Столик на мое имя. Не опаздывайте. Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел к выходу. Его шаги четко отдавались в пустой аудитории. Дверь за ним тихо закрылась. Вера осталась сидеть в оглушительной тишине. Она смотрела на маленький белый квадратик бумаги на своей парте. Она взяла листок и сжала бумажку в кулаке так, что острые края впились в ладонь. На мгновение ей захотелось разорвать ее на тысячу мелких кусочков, встать и закричать. Но она лишь разжала пальцы, аккуратно разгладила измятый листок и сунула его глубоко в карман штанов. Пары закончились ровно в четыре. Этот последний звонок не принес Вере облегчения, а наоборот, прозвучал как стартовый пистолет. Теперь у нее было всего четыре часа. Четыре часа, чтобы дойти до дома, умереть от страха и отчаяния, а потом воскреснуть в новом обличье.  Они с Алисой вышли из стен университета вместе с последней волной студентов. Холодный воздух ударил в лицо, заставляя ежиться. Низкое солнце заливало все вокруг золотистым, но обманчиво холодным светом, вытягивая тени в длинные синие полосы. Они шли молча к воротам. Алиса, уставшая, но довольная окончанием учебного дня, лениво пинала носком ботинка скрепящий под ногами снег. Вера же брела рядом.  — Ну все, отстрелялись! Сил моих больше нет, — с облегчением выдохнула Алиса, когда они остановились у калитки. Она потянулась так, что хрустнули позвонки, и широко улыбнулась. — Мечтаю только о горячей ванне и какой-нибудь тупой комедии. Вера выдавила из себя слабую улыбку, которая не затронула ее потухших глаз. — Слушай, — вдруг оживилась Алиса, ее глаза загорелись идеей. — Погода-то ничего, не дождливая. Может, прогуляемся сегодня? Посидим где-нибудь, выпьем кофе? А то мы так забегались с этой учебой, сто лет нормально не болтали. Это простое, дружеское предложение прозвучало для Веры как сирена тревоги. Ее сердце пропустило удар. Прогуляться. Поболтать. Это было так просто, так нормально, так невозможно. Ей нужно было придумать что-то. Быстро. Убедительно. Любая ложь была лучше, чем правда. — Ой, Алис... — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она отвела взгляд в сторону, на проезжающие мимо машины, лишь бы не смотреть в честные, открытые глаза подруги. — Я бы с радостью, правда, но я сегодня не могу. — Да? А что так? — в голосе Алисы прозвучало искреннее разочарование. Вера сделала глубокий вдох, собираясь с силами для лжи. Имя, которое она произнесет, было единственным спасательным кругом в этом море отчаяния. — Мы…мы с Витей к его друзьям едем, — выпалила она. Имя ее мужа прозвучало чужеродно, как будто она говорила о ком-то, кого едва знала. — У них там какая-то встреча, за город. Он за мной заедет скоро. Ложь легла между ними невидимой стеной. Вере показалось, что она стала плотной, осязаемой, и Алиса вот-вот ее заметит. Она сжала ремень сумки так, что побелели костяшки пальцев. Но Алиса ничего не заподозрила. Ее лицо тут же просияло, и разочарование сменилось живым интересом. — А, ну это дело серьезное! К друзьям Пчелкина! — она хитро улыбнулась. — Тогда понятно, почему ты сегодня такая задумчивая. Погоди, так там и Холмогоров, небось, будет? — Да, наверное, будет, — выдавила Вера. — Ой, ну тогда слушай! — Алиса даже слегка покраснела, что делало ее особенно милой. — Передавай от меня привет этому вашему Космосу! Скажи... ну, просто привет. Ладно? Эта просьба, такая невинная и трогательная, была для Веры как пощечина. Она была вынуждена кивнуть. — Хорошо. Передам. — Ну, давай, держись! — Алиса сделала шаг и по-свойски, по-дружески обняла Веру, коротко, но крепко. — Передавай Пчёлкину привет! И Космосу тоже, не забудь! Отлично вам повеселиться! — весело добавила она. Вера похлопала Алису по спине, чувствуя себя предательницей. — Спасибо. — сказала она.   — Тогда созвонимся завтра! Пока! — Алиса отстранилась, все такая же беззаботная и немного смущенная своей просьбой. — Пока, — эхом отозвалась Вера. Она стояла и смотрела, как куртка Алисы удаляется в сторону оживленной улицы. Она не просто врала своей лучшей подруге. Она использовала имя Пчёлкина как щит, чтобы прикрыть свой позор.  Когда фигурка Алисы окончательно растворилась в толпе, Вера почувствовала, как с ее лица сползает вымученное напряжение, обнажая растерянность и тихую панику. Она простояла так еще с минуту, глядя в ту сторону, где исчезла подруга. Затем, глубоко вздохнув, она развернулась и побрела в противоположную сторону. Щелчок замка в квартире прозвучал как лязг тюремных ворот. Вера прислонилась спиной к холодной поверхности входной двери, позволяя себе одно-единственное мгновение слабости, пока никто не видит. На старых часах в гостиной пробили куранты. Пять глухих, медленных ударов. Каждый — как молот по наковальне ее нервов.  Она сбросила с себя куртку, которая безвольно сползла на пол. Сумка полетела следом. Разувшись, она прошла прямиком в ванную. Пальцы, непослушные и холодные, долго не могли справиться с тугим краном, но вот, наконец, из лейки с шипением хлынула вода. Она быстро стянула с себя одежду, отшвыривая ее в угол. Не дожидаясь, пока вода нагреется, шагнула под ледяные струи, содрогнувшись всем телом. Вода постепенно становилась обжигающей, превращаясь в густой пар, который мгновенно затянул молочной пеленой зеркало и кафельные стены. Вера запрокинула голову, подставляя лицо и волосы под тугие, хлещущие струи. Вода барабанила по макушке, по плечам, стекала по спине, и этот монотонный шум на мгновение заглушил хаос в ее голове. Она хотела смыть с себя этот день. Смыть взгляд Маркова. Смыть собственную ложь. Ее руки нащупали флакон с шампунем. Она выдавила на ладонь слишком много ароматного геля. Жасмин. Его любимый запах. Этот аромат преследовал ее повсюду в этом доме — от его подушки, от свитеров, небрежно брошенных на кресло. Она вцепилась пальцами в собственные волосы, терла кожу головы до боли, до красноты, словно пыталась выскрести из черепной коробки мысли. И именно в этот момент, в этом облаке пара и жасминового аромата, ее пронзила новая, еще более острая волна паники. Витя. А что, если он приедет? Он мог появиться в любой момент, чтобы взять чистую рубашку или просто переночевать, молча пройдя в спальню. Его появления были редкими, непредсказуемыми и каждый раз заставляли ее сердце сжиматься от смеси надежды и боли. Но сегодня надежды не было. Сегодня его возможное появление стало ее главным страхом. — Пожалуйста, только не сегодня, — беззвучно шептали ее губы, — умоляю, не приезжай.  Она закрыла глаза, и воображение тут же нарисовало картину, от которой кровь застыла в жилах. Вот он входит, своим ключом открывает дверь, бросает на ходу  безразличное: «Это я». А она выходит ему навстречу — в этом проклятом черном платье.  Готовая. Не для него. Как ему это объяснить?  Она представила его взгляд. Холодный, оценивающий, скользящий по ней. Он ничего не спросит. Он просто поднимет бровь, и в его глазах промелькнет та ледяная насмешка, которая каждый раз ранила ее в самое сердце. Он сделает вид, что не заметил. Для него ее не существовало. Он просто пройдет мимо. И это равнодушие, это молчаливое унижение будет хуже любого допроса. Ей хотелось, чтобы он поинтересовался, встревожился, заметил. Но она, почему-то  знала, что этого не будет. А если… если он все же спросит? Из чистого любопытства.  — Куда-то собралась? — бросит он через плечо, не оборачиваясь. Что она ответит? Любая ложь покажется жалкой. Он почувствует фальшь, но не станет допытываться. Будто ему все равно. Но был и другой страх. Что, если он заметит больше? Заметит ее затравленный взгляд, дрожащие руки? А если она не выдержит его ледяного безразличия и скажет правду? Она представила, как меняется его лицо. Как ледяная маска трескается и осыпается, обнажая ту темную, опасную ярость, которую она видела лишь пару раз, и то направленную на других. Он не будет слушать про зачет и отчисление. Он услышит только одно: кто-то посмел посягнуть на то, что он, пусть и формально, считает своим. И тогда он поедет к Маркову. И это закончится катастрофой. Нет. Он не должен знать. Ей было больно от его холодности каждый день, но она понимала — он ей ничем не обязан. Вода в бойлере начала остывать, и Вера очнулась. Она дрожала, но уже не от холода. Быстро смыв с волос шампунь, она выключила воду. Закутавшись в большое махровое полотенце, она замерла, прислушиваясь. Не хлопнула ли входная дверь? Не прозвучал ли знакомый рев его машины под окнами? Тихо. Пока что тихо. Она выдохнула, но легче не стало. Времени оставалось все меньше. Вера еще с минуту стояла в оглушающей тишине, нарушаемой лишь мерным падением капель с ее волос на мокрый кафель. Она протянула руку и взяла с крючка тонкий шелковый халат. Холодный материал скользнул по разгоряченной коже.  Зеркало в ванной было затянуто плотной пеленой влаги. Вера провела по нему ладонью, стирая туман. Монотонный гул фена заполнил пространство, даруя временное избавление от мыслей. Рука со щеткой поднималась и опускалась, горячий воздух послушно укладывал пряди в мягкие волны. Она сосредоточилась на этом простом действии, отгоняя все остальное, пока волосы не легли безупречно. За туалетным столиком в спальне ее пальцы, сжимавшие щеточку туши, едва заметно дрожали. Макияж. Какая нелепая, абсурдная мысль. Для кого? Для чего? И все же она нанесла два аккуратных слоя. Длинные, темные ресницы обрамили глаза, придавая взгляду кукольную, застывшую выразительность. Это была маска. Затем — губы. Помада спокойного, ягодного оттенка — последний штрих на этой личине нормальности. Закончив, она встала и подошла к шкафу. Там, на вешалке, висело оно. Платье. Реликт из другой жизни, из другого мира. Купленное давно, еще в школьные годы, на какую-то первую скромную премию за олимпиаду. Тогда оно казалось ей верхом элегантности, символом взросления и будущих надежд. Теперь она смотрела на него с отвращением. Прохладный хлопок коснулся кожи. Она шагнула в него, продела руки в короткие рукава-фонарики. Вера подошла к большому зеркалу в спальне. Из зазеркалья на нее смотрела девочка-отличница из прошлого, случайно попавшая в кошмарный сегодняшний день. Платье в черно-белую клетку «виши», которое когда-то казалось ей таким милым, теперь выглядело гротескно. Контрастный белый отложной воротничок нежно обрамлял шею, создавая акцент на ее хрупкости, на беззащитности. Оставалось лишь завязать его ленты в аккуратный бант. Пальцы Веры медленно, почти неуверенно, коснулись белых полосок ткани. Она завязала узел, потом еще один, формируя бант под самым подбородком. Это простое движение ощущалось так, словно она затягивала на шее шелковую удавку. Семь вечера. Ровно в тот момент, когда часы на стене пробили семь ударов, Вера почувствовала, что сборы подошли к концу. Она шагнула в ванную, где воздух был ещё тёплым и влажным от недавнего душа. Среди разбросанных вещей в корзине для белья, её взгляд ухватился за карман брюк. Внутри, словно спрятанное сокровище, ждала её записка. Вера вытащила её, развернула. «Прага». Ресторан. И время. Свёрнутый клочок бумаги снова отправился в карман, на этот раз уже не брюк, а пальто. В прихожей Вера накинула своё любимое чёрное пальто. Шарф, тёмно-серый, мягкий, она обмотала вокруг шеи, чтобы хоть как-то укрыться от предчувствия промозглой зимы. Затем — туфли. Чёрные, лакированные, на тонкой, изящной шпильке. Они были идеальны для создания нужного образа, но совершенно непрактичные для снега и льда. Другие туфли, более удобные, показались бы здесь неуместными.  Последний обход квартиры. Свет везде был выключен. Выйдя на улицу, она оказалась в плену метели. Снег валил крупными хлопьями, застилая глаза, а морозный воздух обжигал щёки. Каблуки её туфель то и дело проваливались в сугробы, заставляя её идти медленно, осторожно, почти неуклюже. Холод пробирался сквозь ткань пальто, сквозь кожу, но Вера старалась не замечать. Такси было бы быстрее, но дороже. Очевидно, что в такой час, когда многие москвичи спешат добраться до своих вечерних дел, цена на поездки у таксистов обычно взлетает до небес. Вера предпочла сэкономить и поехать на метро.  Вагон метро плавно набирал ход, мерно покачиваясь в такт движения. Вера стояла у двери, пытаясь найти устойчивое положение. Вокруг нее бурлил типичный вечерний пассажиропоток — спешащие домой люди, уставшие после рабочего дня.  Именно в этой атмосфере обыденности Вера начала ловить на себе взгляды. Они скользили по ней, цепляясь за детали ее образа. Взгляды эти были разными, как мозаика, собранная из чужих эмоций. Были похотливые — цепкие, оценивающие, скользящие ниже, чем хотелось бы. Мужчины, иногда и женщины, взгляды которых, казалось, пытались раздеть ее, проникая под ткань пальто. Были и осуждающие – короткие, резкие, будто брошенные с осуждением. Эти взгляды, казалось, говорили: «Смотри, какая нарядная, не по погоде» или «Зачем так вырядилась?». А еще были равнодушные — самые многочисленные. Люди, которые вообще не обращали на нее внимания, скользя взглядом мимо, устремленным в книгу или просто в пустоту. Эти взгляды были самыми спокойными, самыми обычными. Может быть, ее внешний вид действительно так контрастировал с привычной обстановкой? Или дело было именно в туфлях, которые выглядели так неуместно в такую погоду, что вызывали у окружающих недоумение или даже шок? Вера, старающаяся сохранять уверенность, вдруг почувствовала, как ее плечи непроизвольно начали опускаться. Она поймала себя на том, что слегка сутулится, словно пытаясь стать меньше, менее заметной. Этот внезапный порыв к незаметности был прямым ответом на поток взглядов, исходивших со всех сторон. Наконец, на табло над дверями загорелась заветная надпись: «Арбатская». Вагон, все еще набитый людьми, замедлил ход. Выйдя из метро, Вера вновь ощутила знакомый московский воздух. Морозный, с легким запахом выхлопных газов и чем-то неуловимо уличным.  Неподалеку, на фасаде одного из зданий у вестибюля, виднелись большие, основательные часы. Вера остановилась, чтобы проверить время. Стрелки показывали примерно без десяти восьмого. До ресторана «Прага», который находился совсем рядом, было рукой подать. — Успеваю, — пронеслось в голове с легкой долей удовлетворения. Это ощущение не было праздным. Вера хотела прийти на эту встречу как можно раньше, чтобы потом так же поскорее ее закончить. Она поправила свое черное пальто, придерживая выбившийся шарф, и, прислушавшись к ровному цоканью каблуков по потрескавшемуся асфальту, уверенно шагнула вперед. Впереди — огни вечерней Москвы, шум Арбата и неизвестность.