Убийца.

Вот таким было все мое детство, те десять минут, что получила Рита сейчас, я терпела всю жизнь. Я помню себя с четырех лет, и с четырех лет отец стабильно бил меня ремнем двенадцать раз маленького ребенка, тяжелым ремнем с бляшкой. За все, недоела кашу, воспитательнице не понравилось мое поведение, не так ответила матери, обидела Настю, не так говорила с отцом, заболела, плохая оценка. Ему не нужно было особо поводов. Просто мне кажется его раздражало одно только мое существование. Я его терпеть не могла, также, как и мать и Настю. Настя всегда была самым любимым ребенком, ее не разу не били, даже не орали на нее, только один раз мать дала ей хлесткую пощечину, из-за того что из-за Насти пострадала я, но потом она получила от отца головой об косяк с его криком: - Детей бить нельзя! Меня можно было бить. Я была не ребенком. Настя прекрасно все понимала, дети не тупые и чувствуют свою власть и положение над другим, нет от нее не получала, да и родителям ей не приходилось врать, все всегда думали, что это я. Но я думаю и чувствую, что нас любили по разному, точнее меня. Отец меня ненавидел, это точно, мать же вовремя моих избиений, закрывалась в гостиной и я слышала ее тихий плач, потом она выходила из комнаты, когда все прекращалось жалеть меня. Но мне не нужна была ее жалость, ее никогда не было рядом, она никогда не пробовала за меня заступиться и защитить. Это тупая безвольная позиция жертвы. Ненавижу ее. Знаете, мне порой хочется, чтобы все было, как в дурацкой русской сказки, каждой из предков любил определенного ребенка, а другого ненавидел. Меня никто не любил в детстве, до четырнадцати лет пока не сбежала. Поэтому, как бы то садистки не звучало, но я рада, что Настя мертва. Я очень хотела, чтобы им было также больно, как и мне все четырнадцать лет. И вот теперь им больно. Я вижу их истерики, как они орут на кладбище, как срываются по мелочам, и мне честно от этого кайфово. Настю я тоже не любила, да и она меня. Предки не смогли построить между нами хорошие отношения, хотя, у нас даже шансов на них не было. Она была слишком идеальной, комсомолка, а меня туда насильно запихнули родители, отличница, а мне грозились отчислить за успеваемость, примерница, которая писала рефераты в библиотеке, а приходила домой бухая и накуренная, потому что тусовалась с байкерами. Она была плодом идеальности, желанным ребенком. А мне кажется я просто неудачно выжившая жертва запрещенного на то время аборта. - Выходи,- киваю головой Рите и она выходит вместе с Димой. Молча проходим в квартиру и на кухню, я достаю красное вино и разливаю его по бокалам. Рита сразу опрокидывает его в себя. - Еще!- выдыхает. Усмехаюсь, но наливаю. - Теперь поняла, куда уехать хотела?- тихо спрашиваю я и устало кладу голову на плечо Димы, он только крепче прижимает меня за талию и становится максимально спокойно. - Поняла,- она смотрит исподлобья. – Тебя так каждый день пиздили? - Начиная с четырех лет и до четырнадцати, пока не сбежала. Также, как и тебя ремнем. - За что?- непонимающе смотрит. - За все, а еще я не была похожа на Настю вернее я была, как она, но меня не любили. - В смысле? - Это ведь совок был, все под запретом. А еще школа, знаешь, сколько всего нельзя было? Это сейчас волосы сбреешь и тебе ничего не будет,- усмехаюсь. – Но Настю запреты не касались, распущенные волосы носила, форму подшивала косметикой пользовалась, сережки длинные тоже, ей ничего за это не было родители постоянно орали на директора, что она имеет право, и что это школа, а не тюрьма, я тоже все это носила, но только в моем случаи директор орал на предков, что отчислит меня и пиздили меня ежедневно, как тебя. - А мать мной в шестнадцать залетела? Разве там не положены какие-то исключения? - В ее случаи нет,- смеюсь. – Наоборот предки сделали так, что она буквально с гордостью это звание носила, из комсомола не исключили, она доходила до девятого месяца беременной, родила вернулась. Она наверно была самой гордой залетной старшеклассницей во всем СССР. Ну, а дальше я не знаю. Точнее нет, я сбежала, когда Настя была на седьмом-восьмом месяце беременности, и воспитывать тебя особо не планировала. - Спасибо, за напоминание,- буркнула Рита. - Обращайся. Но я хочу, чтобы ты знала,- сажусь перед ней на корточки. – Я не хочу, чтобы ты там жила и говорю я это не из-за репутации и остального, а просто, потому что я хочу для тебя лучшей жизни,- моя рука невольно тянется к ее щеке и вытирает ее одинокую слезу. – Никто не должен жить так, как я жила, а у тебя на это все шансы, к сожалению. Я хочу, чтобы между нами все было хорошо и послушай я не допущу к тебе такого отношения, как мои предки к тебе сегодня, но я хочу, чтобы ты тоже пошла хоть на какие-то уступки. Только вместе у нас что-то получится, потому что кроме друг друга у нас с тобой нет семьи. Рита поджимает губы и смотрит в пол, и мне кажется, что с ней никто не вел таких бесед. Мне кажется даже Настя с ней никогда так не говорила, может, потому что не считала нужным. А может, потому что Рита ей просто была не нужна, как я своим предкам. Я вижу в Рите себя в подростковом возрасте? - Насчет волос завтра придумаем, может куплю норм парик,- вместе с Димой ухожу в спальню. Устало забираюсь под одеяло и чувствую, как Дима прижимает меня к себе, я лишь устало кладу ему голову на плечо. - Ты редко рассказываешь о семье,- тихо говорит он. – Кажется даже в твоих интервью не видел, чтобы ты говорила о том, что они тебя били. - Не чем гордиться,- горько усмехаюсь. – Пусть все знают меня по истории, что просто подросток сбежал из своей убогой семьи, и занялся своей жизнью сам, подробности им знать не нужно. - Хочешь сказать, что немногие их знали? - Нет,- отрицательно поворачиваю головой. – Только ты, Гилл, Снегирев еще. - То есть даже Чак не знал?- недоуменно смотрит на меня. - Не знал, ну он в принципе не интересовался моей жизнью, прошлым,- пожимаю плечами. – Так что как будто нет смысла говорить. - Обычно не говорят, когда нет доверия, Малика,- он лишь крепче прижимает меня к себе и смотрит в самые глаза. - Наверно, я не знаю. Я вообще не люблю о своей жизни до Москвы говорить,- культурно пытаюсь слиться с темы. Дима лишь понимающе кивает и крепко прижимает меня к своей груди. И я понимаю, что это в первый раз, когда я почувствовала себя защищенной в мужским объятиях, три года с Чаком я этой безопасности не ощущала. Я просыпаюсь утром от тихого звука будильника. Медленно поднимаю голову с кухни слышу приглушенный звук посуды. Нехотя поднимаюсь, противная мысль пронзает так противно, что на глаза почти инстинктивно навернулись слезы, которые я моментально смахнула. Открываю шкаф, одеваю черное платье не то, которое надевала на похороны Насти, это было обычное черное платье, на похоронах дочери я была в другом. Черное атласное платье с разрезом а одну ногу и декольте. - Завтракать будешь?- тихо спросил Дима, осторожно касаясь моего плеча. - Не хочется,- поморщилась. - Ты, как-то слишком мрачно выглядишь. Многовато черного, у тебя как будто похороны снова,- усмехнулась Рита, я даже не успела никак среагировать, как Дима подлетел к ней и дал жесткую пощечину, которая впечатала ее в подушки, я услышала ее жалостливый крик и всхлипы. - Спасибо,- только выговорила я, не было сил что-то отвечать и как-то пытаться воспитывать, у меня просто не было сил сегодня. Садимся в машину, по дороге покупаем сто белых роз. Похороны я не афишировала, не хотелось совсем, подумала, если кому-то из моего окружения понадобиться меня поддержать придут. Пришел Дима, Гил, Мистер N и Снегирев. Подруг у меня не было, была тусовка, которая меня окружала и я сама не хотела подпускать кого-то так близко к себе. Журналистов и телекамер точно не хотела, я бы наверняка прямо там сошла с ума, учитывая тот факт, что в обморок я все-таки грохнулась при самом погребении гроба. Знаете, кого я там хотела видеть? Предков. Да, это звучит странно, но мне бы хотелось, чтобы они там присутствовали так бы они показали, что им не все равно на меня. Но нет, хотя они знали обо всем. Они знали о беременности, выкидыше, избиении и тех огромных проблем со здоровьем, которые появились, но они просто позвонили и сказали: - Слышали сегодня похороны были. А кого родила по итогу? Или ты не рожала? Из тебя его вырезали наверно. Ну, а кто был-то? Короче, соболезнуем,- я ничего не отвечала просто молчала в трубку. Мне бы просто хотелось, чтобы хотя бы один из них проявил ко мне какое-то сочувствие и оказал моральную поддержку, но нет богатая тетя с мешком денег важнее я для них всегда была такой. Мы выходим и идем вглубь кладбища. Я честно не могла приехать сюда спустя два месяца, с того самого момента, как похоронила ее. Я старалась сделать самую лучшую могилу для своей умершей дочери, как бы то ужасно не звучало. Памятник в виде ангела, надгробие. Так не должно быть, родители не должны хоронить своих детей. Мы садимся на скамейку и осторожно кладу огромный букет и кажется только сейчас в полной мере осознаю, что ее больше нет, она лежит здесь в белом гробу с красным бархатом. И вместо платьев сейчас я выбирала ей гроб. - Привет,- тихо говорю я, и смотрю на Диму, словно спрашиваю разрешения на эту беседу, он лишь кивает. – Привет, Ангелина,- я дала ей имя, сразу, как узнала о рождении, ангел, который не выжил в борьбе за жизнь с собственным отцом. – Ты прости, что два месяца не приходила, не могла. Не могла смириться и осознать, что тебя больше нет. Сегодня твой день рожденье, прости кроме роз ничего не могу. Вообще прощение мне надо было попросить у тебя еще сразу, как узнала о твоем появлении. Любая хорошая мать не будет думать, что зачатие ребенка от наркомана это хорошая идея. Твой папа наркоман, я бы могла твое убийство этим, но в тот день он не употреблял. Знаешь, я сама виновата в твоей смерти. Твой папа ударил меня в тот день, когда официально подтвердилась моя беременность от крепкой пощечины я улетела до стены. Еще тогда надо было уходить, Геля. Но, я была слишком наивной. Надо было уходить, когда твой папа понял, что кроме нас с тобой он любит… Да, никого из нас он не любил, Геля. Прости. Мне хочется попросить прощение за все и мне кажется, что этого все недостаточно. Знаешь, я постоянно говорю, что папа такой плохой, что он убийца, что он по сути убил нас обеих. Я умерла вместе с тобой, Гель, когда узнала, что ты умерла. Мне кажется настоящий убийца это не твой папа а я моя хорошая. Я не разглядела в папе агрессивного человека, который бил меня за все, я не разглядела в папе наркомана, я не разглядела в папе убийцу. Но мне уже никак не искупить свою вину, Гель. Все, что я могу это приходить сюда относить тебе букеты роз и просить прощения, но просить прощения уже поздно и тебя уже нет. Есть только памятник и могилка, которая вечно мне будет о моей безалаберности, слабохарактерности, слабости и том, что я отвратительная мать. о том, что я убийца. Не поняла, в какой момент я уже не видела памятник из-за слез, когда резко кинулась на него обнимаю и закричала так громко, что оглушила кажется саму себя. - Прости, Геля! Прости! Прости! Я не хотела! Не хотела! Не хотела быть убийцей!!! Я обнимала этот памятник в надежде, что серый бездушный холодный камень вдруг оживет и обнимет меня в ответ, но этого не произошло. Я чувствовала только холод и отрешенность. Геля не ожила. Я обнимала камень, а под ним была похоронена та, которую я была готова обнимать целый день. Моя дочка. Моя не родившаяся дочка. Которая не родилась по моей вине. Не понимаю, в какой момент меня оттаскивает Дима от памятника и как отчаянно пытаюсь за него ухватиться. Но он только крепко прижимает меня к себе и гладит по волосам. А я единственное чувство, которое ощущаю с того самого ужасного дня это дикую вину и скорбь. Я винила и виню себя в том, что произошло. И порой смотрю на Риту мне становится очень страшно и я думаю, что нужно было делать аборт, как тогда. Я ничего не видела никакого воспитания мой самый главный страх, это стать, как моя мать. Той жуткой женщиной, которая молча плачет, когда ее дочку бьют. Так бы и было, если бы она родилась, только мне кажется получала бы еще и я. Мы обе в общем. Но страшнее всего, что я приняла бы на себя роль отца. Я бы также наказывала дочку за все и нещадно била ее ремнем и косметикой за любые ее мелкие промохи и косяки. Порой мне кажется, что нужно было сделать аборт, меня Чак даже немного склонял к этой мысли, но я не послушала, я думаю, что зря. Мне всю жизнь говорили, что я ничего не смогу сделать путного и воспитаю я только выродка, наверно предки правы, от наркомана других детей не получится. Даже сейчас думая об этом мне кажется целесообразно вообще не лечится от бесплодия. Зачем? Я только поколечу чужую жизнь. Рита была неподвластна мне, я на сто процентов уверена, что с моей будущей дочкой могло бы произойти такое, что подростковые гормоны бы ударили в голову и она бы закружилась в этом страшном вихре запретных желаний. Мне порой до слез жалко и обидно, что мне не показали, как надо воспитывать детей, я знаю только, как делать не надо, но как делать тогда нужно? Насчет Насти ситуация слишком спорная сомневаюсь, что из нее вырос хороший человек, смотрю на Риту ребенок в шестнадцать лет ей был не нужен, только теперь мне приходится все это расхлебывать и выгребать, и я не понимаю, как? Была уже ночь. Рита на удивление ночевала дома. Телефон противно затрезвонил, подняв трубку слышу громкий крик матери. - И тебе привет, мам, что случилось? - Настя ожила. - Так я поняла, я так и думала у тебя фляга свистанет быстрее. - Нет, это Владимир ее притащил. - В смысле притащил?! Ты о чем вообще? - Выкопал и притащил! Сидит на кухне. - Блять, епт твою мать! Я еду! Хватаю ключи от машины, но Рита резко останавливает. - Я с тобой. - Нет, Рита, не нужна, мама там, послушай у тебя итак травма, а тут еще… - Не называй ее мамой,- непонимающе смотрю на нее. – Хуевая она мать. Сколько себя помню торчала на герыче, поэтому и сдохла, поэтому и не люблю торчала, как Джия из фильма «Джия»! Она умерла от передоза, от передоза, Малика! Тебе пиздели все это время, ну что типа в грязь лицом не ударить, ты же крутая, мы должны быть благополучные, поэтому ее пытались настроить на эти встречи. Поэтому я удивилась вчера, не было ее там друзей торчков. Тебе врали, Малика, как и мне про отца. Но сейчас я еду с тобой, я не люблю, мама. С тобой намного лучше, Малика.