Часть 1

      Дамблдор ничем не помог. Гермиона умоляла его, рассказывая о своем положении, расширяя свои возможности речи и убеждения до новых пределов, дабы сохранить хронологию, но он лишь бормотал и бесстрастно кивал своей кудрявой головой, а потом предложил ей лимонный шербет, и все было так, как всегда говорила профессор МакГонагалл: «Совершенно неподходящее время для поедания сладостей».         Потом она с замиранием сердца сидела на распределении и даже умоляла чертову Шляпу о каком-нибудь спасении — кажется, это сработало в случае с Гарри — но та лишь крикнула «Гриффиндор», и она осталась одна в обитой бархатом кровати, такой же, но не такой, как та, которую она когда-то считала своей, и задыхалась, не понимая зачем она здесь, разве она уже не сделала достаточно, она не сможет защитить себя от него, он знает...

***

      Голос профессора Катберта Биннса звучит так же, как и прежде, даже через полвека, когда его уже не будет в живых. Он такой же унылый, каким его помнит Гермиона. Вечное тепло кабинета Истории магии настраивает нынешних студентов на дремоту — как и всегда, пока Гермиона сидит сзади, подперев щеку рукой, и хмурится. Однажды она уже сидела в передней части класса, старательно конспектируя унизительное публичное окунание Урга Нечистого в пруд, и не собирается делать это снова, даже если на этот раз речь идет о подготовке к ЖАБА.       — Чертовски бесполезно, как и ожидалось, — думает Гермиона, и неважно, говорит ли она о порабощении гоблинов волшебниками — неудивительно, что они восстали, Гермиона бы тоже восстала — о полном безразличии Дамблдора к поиску выхода из ее ситуации, о том, что Молли Уизли даже не смогла прийти и использовать свое сверхъестественное шестое чувство для поиска неподобающих мыслей, чтобы уставиться на нее, она не знает и не заботится, потому что, на самом деле, речь идет обо всем вышеперечисленном. Никто, видимо, не может ничего сделать — в том числе и она сама, несмотря на все усилия — хотя ей доставляет удовольствие издеваться над старшекурсниками, которые издеваются над младшими — и Гермиона не будет обращать внимания на события, ведущие к восстанию гоблинов, в то время как она сама уже однажды помогла выиграть войну и теперь вынуждена сидеть в классе и наблюдать, с чего все начнется.       Или, точнее, с кого все начнется. Том Риддл сидит прямо за своей партой посреди остальных учеников и, несомненно, маскирует своё зло, используя выправку и внимательность в качестве контраста против дремлющих сверстников. Гермиона полагает, что гоблины были бы ему интересны — их кузнечное дело, блестящие артефакты, наделённые особой силой и тому подобное — поэтому она устремляет свой гневный взгляд на его затылок.       — Какой же он придурок, — думает она, — так и хочется дать ему по яйцам.       Это не слишком вдохновляющая фантазия, но она уже несколько месяцев думала о том, как причинить вред Риддлу, и у нее заканчивались идеи — она даже ходила в библиотеку для поиска новой информации. Поначалу ее беспокоило, что она может дать будущему Темному Лорду материал для пыток и угнетения невинных, но она решила, что он уже настолько испорчен, что ее собственные идеи — это лишь капля в море. Она знает, что он слышит ее мысли — в конце концов, именно он нашел ее в коридоре седьмого этажа. Увидев студента в устаревшей мантии, со значком старосты и холодными глазами, первая мысль, пронесшаяся у нее в мозгу, была — «Убей, убей его!». На что он лишь приподнял одну бровь, забавляясь.       Теперь она думает о том, как убивает его. О пытках. Она думает о том, как подвешивает его член на веревку. Представляет, как сжимает его в руках, как дросселирует его, и тут она замирает, от понимания того, что совершенно не представляет его вялым.       Риддл просто сидит, увлеченный уроком.       Гермиона воображает, как проклинает его, но в ее мыслях Риддл все еще находится в состоянии эрекции. — Прекрати думать о его пенисе! — ругает она себя, но представляет пресловутого слона, —Взрывопотам, — поправляет она себя, прежде чем решить, что это, черт возьми, неважно — пресловутый слон или Взрывопотам в комнате, и она действительно перерабатывает свои идеи; прошли месяцы — два с половиной, если быть точнее. Она пытается думать о том, как причинить боль какой-нибудь другой части его тела, но ее разум сопротивляется. Она возвращается к пенису.       Она может отшлепать его, это, должно быть, очень неприятно. А может, схватить его и притянуть к себе, чтобы ударить по лицу. Было бы забавно услышать треск кулака о нос, как тогда, когда она ударила Малфоя. Он не смог бы уклониться, потому что болтался бы на своем члене в ее руке.       Кончики ушей Риддла покраснели, пока Гермиона продолжала угрюмо смотреть на него. В кабинете Истории магии так тепло и душно, и она злорадствует про себя, что даже на него влияет температура — не такой уж он и неприкасаемый, в конце концов, а?       Его волосы, как всегда, идеальны, в отличие от волос Гермионы. Она бы дергала его за волосы, пока прижимала к себе — он был бы беспомощен.       Риддл резко оглядывается на нее через плечо, а затем быстро отворачивается — но не настолько быстро, чтобы Гермиона не заметила, что его глаза слегка расширились. Он выглядел немного... покрасневшим.       Гермиона замерла.       Риддл не реагировал ни на какие её жестокие мысли с того самого момента, как она впервые представила, что убивает его. У нее никогда не было времени, как следует изучить Окклюменцию, и теперь, когда она застряла в прошлом с молодым Волдемортом и слишком большим количеством секретов, которые нужно защищать, она наполняет свой разум как можно большим количеством громких мыслей, когда они пересекаются. Этот безумец не замечает ее присутствия, пока ее разум выкрикивает всевозможные эпитеты и телесные повреждения, так почему же он обращает на нее внимание сейчас? Она снова возвращается к своим мыслям.       Подумать только, Риддл и глазом не моргнет, калеча и убивая, но от одной мысли, что кто-то прикоснется к его члену, он приходит в бешенство.       Его уши стали еще краснее.       Мерлин.       — Конечно, он не девственник.       Теперь они прямо-таки светятся.       Есть ли более грязные слова для пениса, чем «хер»? — интересуется Гермиона.       — Хер. Член. Хуй. Болт. Кукан.       Она останавливается и думает.       — Пенис. Фаллос. Орган. Эрекция.       Они не годятся.       У ее матери был любовный роман, который она прятала в тумбочке.       — Достоинство, длина, стержень, вал, стебель, корень... Посох.       Агх, бесполезно продолжать эту историю. Гермиона не может тратить силы на размышления о таких волшебных терминах, как палочка, что, с ее точки зрения, равносильно сравнению фаллоса с линейкой. Магические эвфемизмы просто смешны; волшебники и их метлы так же плохи, как магглы и их машины.       Лучше придерживаться основ.       — Я возьму твой член в заложники, — сузив глаза, думает она, глядя на спину Риддла,— я буду мучить его, пока ты не взмолишься о пощаде.       И да, она улавливает минутное вздрагивание, несмотря на безупречную осанку. Риддл — ужасный, злой, зачинщик Первой и Второй войн волшебников, но Гермиона и сама чувствует себя немного злой, кривя губы в улыбке.       — Я тебя трахну. Тебе понравится, если моя пизда сломает твой член, пока я буду скакать на тебе, а? Почувствовать, как ломаются твои тазобедренные кости от того, как сильно я тебя беру. Ты бы, наверное, закричал.       По широким угловатым плечам Риддла Гермиона видит, что он опустил перо.       — Ты будешь молить о пощаде, и я заткну тебе рот своей пиздой. Я схвачу твои глупые симметричные уши и использую их как ручки. Ты бы возненавидел это.       Теперь его пальцы побелели, когда он вцепился в край стола.       В этот момент Гермиона не понимает, что она делает. Она не знает, почему сидит на уроке Истории магии, а в комнате с ней находится Том Марволо Риддл. Она понятия не имеет, что вообще привело ее в прошлое, и есть ли какая-то реальная причина, по которой она здесь находится. Она не знает, что она могла сделать после всего, что уже сделала, только для того, чтобы вернуться в прошлое и снова увидеть, как все происходит перед ее глазами. Но это — выплеснуть свою ярость, свой страх, свое бессилие против причины стольких ее страданий — это приятно.       — Я возьму тебя за яйца, — думает она.

***

Это будет выглядеть примерно так.