Глава 2.

      Когда я училась в старшей школе и наш класс сдавал переводные экзамены, я вдруг почувствовала резкий запах тухлых яиц и плесени. Он исходил от отличницы Меган. Девушка нервно теребила ручку, её плечи вздрагивали от напряжения — и чем сильнее она тряслась, тем гуще становился этот зловонный аромат, словно я оказалась в душном, заплесневелом подвале. Меня тут же скрутило, и я вырвала свой завтрак прямо между рядами парт.       Этот почти смертельный шлейф преследовал меня ещё долго, превратившись в загадку, которую я пыталась разгадать несколько недель. Я перепробовала десятки объяснений: может, запах шёл с улицы? Или кто-то оставил в рюкзаке забытый сэндвич, превратившийся в биологическое оружие? Но всё оказалось намного проще — этот запах чувствовала только я.       Разумеется, мои одноклассники нашли в этом повод для издёвок. Они убеждали меня, что я просто пытаюсь оправдать внезапный приступ рвоты. Поначалу я даже начала им верить, но что-то глубоко внутри нашёптывало: нет, это было не совпадение       И хотя школьные воспоминания обычно остаются в школе, этот случай пустил корни в моей голове, как упрямый сорняк, пробивающийся сквозь плитку.       О том, что страх пахнет именно тухлыми яйцами, я поняла лишь спустя четыре месяца, когда поступила в университет и на лекциях по психологии мы начали изучать синестезию. Тогда же я заметила, что различаю не только страх: радость теперь пахла лавандой с печеньем, ревность — забродившим вином, отчаяние — полынью.       Я пыталась убедить себя, что просто обладаю слишком развитым синестетическим восприятием.       Но черта с два.       Моё понимание собственной «особенности» разбилось вдребезги, словно хрупкий бутон пиона, растоптанный в спешке.       Когда я углубилась в тему, выяснилось, что синестезия не работает так, как я её ощущаю. Синестетики связывают запахи, звуки или вкусы со своими эмоциями. Они не чувствуют чужие. А я чувствую. Ещё как, чёрт возьми, чувствую.       Даже когда человек тщательно прячет свои истинные эмоции глубоко в себя, для меня они благоухают — или, наоборот, воняют — с предательской ясностью.       Свои собственные чувства для меня не пахнут вовсе.       В тот момент я поняла: моя ситуация не вписывается ни в одну из изучаемых в психологии категорий. А жаль. Ведь я поступала в педагогический именно ради углублённой психологии, надеясь найти там ответы. Но раз учебники их не давали, оставался только один путь — интернет.       — А ты не думала, что это твой эвол? — спросила меня однажды Дипси на паре по психолингвистике, слушая лекцию преподавателя с таким же «вниманием», как и я.       Эвол. Ну конечно. Что ещё она придумает?       Эвол — не просто редкая способность, а настоящий билет в особый мир. Исключительное количество людей рождается с уникальными талантами: кто-то может лечить касанием, кто-то управляет воздухом или манипулирует чужой энергией, а кто-то предсказывает погоду лучше любого метеоролога. Восемнадцатилетие для каждого становиться порогом истины — обязательное тестирование определяет, есть ли у тебя этот дар.       Я прошла тест. И он не выявил у меня ничего.       Не отрываясь от ноутбука и очередной статьи, я отрицательно помахала головой.       — Нет, и ты об этом прекрасно знаешь. Если бы это и было так, то это был бы самый бесполезный эвол на свете.       Я продолжила серфить по сайтам, заранее понимая, что не найду ничего полезного.       Рыжая бестия закрутила прядь волос на палец, её губы изогнулись в самодовольной ухмылке.       — Да если бы у меня было такое, Марли, я бы уже давно залезла в постель к Прескоту с параллели!       Последнюю фразу она нарочито вытянула громче, и меня тут же накрыло ароматом горького шоколада с миндалём. Азарт.       Я резко прижала палец к губам, умоляя подругу убавить тон. Дипси лишь игриво хихикнула и прикрыла рот ладонью.       — Сколько раз я тебя просила не называть меня так? — пробормотала я ещё тише, чувствуя на себе любопытные взгляды одногруппников.              

***

             Я хватаю воздух губами, словно выброшенная на берег рыба, и врываюсь в никогда-не-запертую квартиру Ханга. Он, как всегда, на рабочем месте, безмолвно утыкается в монитор.       — Ну и почему ты не отвечал на мои сообщения? — оглядываю его компьютерный стол и тут же нахожу телефон рядом с клавиатурой. — Я отправила тебе… штук двадцать!       Плюхаюсь в кресло-мешок рядом с другом, но он даже не шелохнулся, продолжая вчитываться в хитрый код на экране.       — Сначала я делал вид, что не в сети, потому что мне было лень их читать, — не моргнув, отвечает он. — А потом просто забыл.       Закатив глаза, я тру лоб ладонью, собирая выступившую влагу — результат быстрой ходьбы и отсутствия лифта в этом чертовом доме.       — Спасибо за искренность.       Ханг наконец-то поворачивается ко мне, отрываясь от работы.       — Что-то важное?       — Не уверена… но мне страшно.       — Тебе из-за любой херни страшно.       Его хладнокровие всегда меня успокаивает. Возможно, именно поэтому я в первую очередь делюсь переживаниями именно с ним. Как там говорят? «Минус на минус даёт плюс»? Вот и мы с Хангом те самые плюс и минус. Я чувствую эмоции каждого живого существа, а мой лучший друг с аутичным спектром и страдающий алекситимией, попросту не испытывает их. Единственный в моём окружении, кто не раздражает меня своими чувствами — потому что их просто нет.       И сейчас — как взмах волшебной палочки — его ровное, отстранённое выражение лица снижает градус моей тревожности.       — Работа? — он откидывается на спинку стула, лениво перебирая коллекцию вырвиглазных разноцветных наушников.       Я тяжело вздыхаю.       — Если бы. Новый запах.       Я снова ощущаю этот стальной привкус на кончике языка и морщусь.       — До сих пор в носу стоит. Мерзость.       — Понятно.       Эмпатия и Ханг — понятия несовместимые. Он не способен чувствовать чужие эмоции и понимать их в полной мере, и именно поэтому не особо общителен. Людям он кажется грубым, холодным, отстранённым. Но меня это давно не напрягает — всё, что нужно Хангу, это немного направлять его и давать ему время.       — Нет, Ханг, это код красный.       Услышав знакомый термин, который я придумала ещё в старшей школе, чтобы обозначать критические ситуации, он наконец перестаёт перебирать наушники и пристально смотрит на меня своими глазами цвета асфальта.       — А. Прости. Расскажешь подробнее?       Я пересказываю всё от начала до конца, активно жестикулируя, чтобы хоть как-то передать масштаб своей обеспокоенности. Ханг слушает молча, будто записывая мои слова на невидимый диктофон в голове.       — Вот как, — наконец говорит он, когда я замолкаю. — Может, это просто мимо проходящий сумасшедший? Ты ведь не можешь знать запах каждой эмоции в мире.       Я призадумываюсь. Паника напрочь затмила этот логичный аргумент.       — Нет, — неожиданно для себя самой отвечаю я. Вся моя суть протестует против рационального объяснения. — Я чувствую, что здесь что-то не так. Хоть убей.       — Тебе виднее. Ты с этой невнятной «ачивкой» живёшь столько лет. Я помочь не могу, прости.       Я коротко вздыхаю.       — Знаю. Просто хотела поделиться. Что-то мне тревожно.       — Как я и сказал, тебе всегда тревожно.       — Нет, ты сказал, что мне по любому поводу страшно.       — Это не одно и тоже?       Внезапная, резкая боль в груди заставляет меня вздрогнуть. Сознание мутнеет, в голове всплывают обрывки сегодняшнего сна. Всё это длится считаные секунды — так быстро, что Ханг ничего не замечает.       Что со мной за херня сегодня?       — Чай будешь? — раздаётся его голос.       Он уже вернулся из кухни, держа в руках только одну кружку.       — Нет, спасибо.       Я всё ещё держу руку на груди, хотя боли под пальцами уже нет.       — Знаю. Из вежливости спросил.       Я усмехаюсь. Он даже не осознаёт, насколько забавно звучит его фраза со стороны. Еще одна особенность Ханга — полное непонимание сарказма и юмора. Он просто говорит, как есть, не вкладывая в слова ни капли подтекста.       Ханг садится обратно за компьютер, и я снова становлюсь для него невидимой. Он погружается в код, а я — в бесконечный поток мыслей о сегодняшнем запахе.       Нет. Это не мог быть просто случайный прохожий. Я чувствую это каждой клеточкой тела.       Но что я могу с этим сделать?       Правильно. Ничего.       Разве что ждать. Если это повторится… Нет, лучше дождаться третьего раза. Бог же любит троицу, или как там говорится?       — Когда ты так долго молчишь, значит, что-то придумала, — нарушает тишину Ханг.       Я вздрагиваю.       — Ну… типа того.       Он не продолжает. Ему даже не нужно. Просто констатирует ещё один факт.       — Сейчас нет смысла бить тревогу, — говорю я вслух. — Я ведь всё равно ничего с этим не сделаю. Так?       — Так.       — Пообещай, что если я приду к тебе с этим ещё дважды, мы обсудим всё серьёзно.       Ханг резко поднимает взгляд от монитора и некоторое время просто смотрит на меня.       — Хорошо.       — Хорошо… Пойдём курить?       Без лишних вопросов он встаёт, берёт сигареты и направляется к выходу, буркнув что-то невнятное про зажигалку в одной из курток. Я иду следом, роясь в карманах его ветровки, пока наконец не нащупываю автогенную зажигалку.       — Пристрастилась к сигаретам? — полувопрос-полуутверждение. Ханг подкуривает папиросу прямо в моих зубах.       — Оно само, — выдыхаю я, ощущая знакомый горьковатый привкус на языке. — Иногда жуть как хочется, но своих не покупаю.       — Я заметил. Только и делаешь, что у меня стреляешь.       — Здоровее будешь. Ты же как паровоз, от лёгких, небось, уже нихера не осталось. Сколько ты там лет куришь?       Ханг делает небольшую паузу, словно нарочно затягиваясь сильнее и дольше.       — Не помню. Десять?       Я чуть не давлюсь дымом.       — С четырнадцати? Ну ты даёшь…       Он вяло пожимает плечами, оставляя мой риторический вопрос без ответа.       Около минуты мы стоим молча, вдыхая едкие смолы и разглядывая Линкон через подъездное окно. Тишина между нами привычная, не напрягающая. Но мысли роятся в голове, не желая исчезать, и я решаюсь рассказать ещё одну деталь.       Хуже не будет.       Тем более я всегда делилась с ним своими сюрреалистичными снами.       — Мне сегодня приснилось, что меня убили, — говорю я, и эхо отражается от стен подъезда, придавая словам жутковатый оттенок. — Мне всадили кинжал… или что-то типа того, прямо в сердце. Всё это было на дне океана, и там было адски холодно. Короче, я чувствовала и видела всё так, словно была там на самом деле. Представляешь?       — Не представляю. Но сон забавный.       Ханг докуривает и тушит бычок о дно пепельницы, но остаётся на месте, ожидая меня. Я нарочно затягиваю процесс, хотя знаю, что сигарета и без моей помощи дотлевает.       — Это по-твоему забавный сон? — возмущаюсь я. — Ханг, я как-нибудь покажу тебе сериал «Кровь и плоть» — вообще обхохочешься.       Не обхохочется. Он не умеет. А сериал действительно жуткий.       — Не просто так я тебе это рассказала, — продолжаю я. — У меня весь день ноет то место, куда во сне пришёлся удар.       — Так сходи в больницу. К кардиологу там, неврологу.       Ханг, как и следовало ожидать, напрочь игнорирует мистическую часть истории.       — Может быть, и стоит, — усмехаюсь я. — К психиатру тоже бы заглянуть.              

***

             Отработав первую неделю в Palette, я, к своему собственному удивлению, не бьюсь в истерике на полу и не имею в голове суицидальный мыслей.        Страшно признавать, но мне даже нравится новая работа. Моя работа.       В начале недели эти слова звучали так же нелепо, как если бы я заявила, что стала профессиональным каскадёром — нечто совершенно чуждое моей натуре, что находиться в вечном поиске места для заработка или меняет их как перчатки.       Даже Дилан со своими нескончаемыми взглядами и неловкими вопросами не портит мне впечатления. Лишь несогласованное со мной неформальное обращение по имени, что мне пришлось перенять и в его сторону, немного заставляет мой правый глаз дергаться. Благо, он не пытается сокращать его, подобно Дипси, что по сей день упорно коверкает его в нечто неприятное и режущее слух.       Кстати, об именах.        Имена некоторых постоянных клиентов я даже успела выучить, а они успели запомнить меня, и при встрече мило улыбаются, желая хорошей смены. Такие мелочи всегда застревают в моей голове, обозначая, что я задержусь тут больше чем на месяц. Было бы славно, если бы действительно было так.        Мне и правда нравится эта работа.        За неделю я успела понять, что в первую половину дня — я предоставлена сама себе.        Конечно же, я не притронулась к методичкам Дилана. От души окончательно отлегло, когда он собственноручно убрал их обратно под кассу в день генеральной уборки.       Во вторую половину дня, ближе к четырём вечера, посетители начинают подтягиваться. Их, обычно, не так много, но практически каждый из них закупается на круглую сумму, заставляя меня радостно складывать числа в голове и высчитывать свою предполагаемую зарплату.        — Марлена, сегодня пятница, короткий день, — Дилан радостно выбегает из подсобки, распространяя вокруг себя запах лаванды и печенья.       Как жаль, что его позитивные эмоции мне придется превратить в нелюбимый мной шлейф подгорелого поп-корна.       — У меня есть купоны на ужин в одной уютной кофейне, не хочешь составить мне компанию?        Четыре. Четыре раза за эту неделю он пытался позвать меня хоть куда-то.       Стоит отдать должное этому усатому ловеласу за искрометное упорство, и тут же забрать обратно, ведь простое «нет» от женщины он воспринимает как «да».        — Прости, у меня на сегодня планы, — честно отвечаю я.       Я уже месяц откладываю встречу с Дипси, и чувство вины начинает прорастать, как непрошеный сорняк в горшке у Кевина. Сегодня она, к тому же, хочет познакомить меня со своей новой приятельницей, о которой говорит при каждом удобном случае.       — Может быть, завтра? — что и требовалось доказать, радостный запах меняется на отчаянный. Я улавливаю нотки горелого поп-корна и механически закрываю нос, стараясь сделать это как можно естественнее.        — Завтра я уезжаю на все выходные, давай обсудим это в понедельник? — на этот раз вру я, но скрываю это за милой улыбкой. Ничего обсуждать я, конечно же, не собираюсь.        — Да, отлично. Я обязательно придумаю за выходные, чем бы мы смогли заняться! Кстати, тебе нравятся…        Весь последующий лепет я пропускаю мимо ушей.       Казалось бы, послать его куда подальше, — ничего не стоит. Но даже такой тюфяк как Хуч не формирует в моем скромном и податливом разуме волну протеста и агрессии. Возможно, я даже утверждаюсь за его счет. Какое никакое, но внимание…       Господи, какая же я жалкая.        Пока менеджер продолжает что-то говорить о новом заведении, в которое нам обязательно нужно сходить, я рассеянно изучаю смету по поставке, делая вид, что за неделю успела разобраться в этих цифрах и названиях.       Вдруг дверь в магазин открывается, и, к моей нескрываемой радости, обрывает речь Дилана. Менеджер тут же замолкает, а я машинально поднимаю голову, чтобы посмотреть на нового гостя.       И, чёрт возьми, кажется, забываю, как дышать.       Если Бог действительно существует, то шесть из семи дней он потратил на создание этого мужчины.       Он неторопливо входит, как будто пространство само раздвигается перед ним, позволяя шагать с ленивой грацией. Темно-лиловые волосы мягкой волной ложатся на лоб, а длинные, аккуратные пальцы держат у уха телефон. Он слишком далеко, чтобы я разобрала его слова, но даже сквозь расстояние отчётливо слышу лёгкий, звонкий смех, которым он одаривает собеседника.       Этот звук — как серебристый звон кисти, касающейся стеклянной палитры. Тонкий, лёгкий, но с глубиной, намекающей на нечто большее.       И если бы только дело было в голосе...       Его внешний вид говорит о сдержанности, но с той особой утончённостью, которой не научишься, если у тебя нет врождённого чувства вкуса.        А у него он, боже правый, точно имеется.       Белая асимметричная рубашка идеально сидит по фигуре, подчёркивая линию плеч. Поверх него — вязаный кардиган в крупный рубчик, будто небрежно наброшенный, но я уверена, что эта небрежность тщательно продумана. Темные брюки слегка заужены, а лаконичные кожаные ботинки завершают этот образ. Ни одной лишней детали, ни одного кричащего акцента — всё настолько гармонично, что хочется разглядывать его так же, как смотришь на полотно старого мастера, выискивая скрытые смыслы.       Клянусь, я никогда в жизни не видела мужчины красивее.       — Марлена. — Голос Дилана выдёргивает меня из мыслей, в которых я уже вижу себя женой этого незнакомца, и настойчиво кивает в его сторону.       Этот жест я уже выучила за неделю: переводится он просто — клиент постоянный и платёжеспособный, так что обслужи его на высшем уровне.       На высшем уровне, я, конечно, обслуживать только учусь. Но черт возьми, почему ты киваешь именно на него, Дилан?       Туго сглотнув, я машинально приглаживаю футболку, заправляя её чуть ровнее, и убираю волосы за уши.       Возьми себя в руки, тупица. Это всего лишь мужчина. Даже не так: это в первую очередь твой клиент. Думай не о его превосходной улыбке, а о деньгах, что он оставит в твоей кассе.       Пока я медленно и, надеюсь, грациозно направляюсь к красавчику, он заканчивает телефонный разговор.       А я делаю глубокий вдох и готовлюсь заговорить, надеясь, что мой голос не дрогнет.       — Добрый день, сэр. Я могу вам чем-то помочь? — моя интонация настолько нежная и деликатная, что я сама себе не верю.       — Новенькая?       Неожиданный вопрос крадёт воздух из лёгких.       — Простите?       — Значит, точно новенькая. Не видел тебя раньше.       Безразличный тон и такой же скучающий взгляд, направленный куда угодно, кроме меня, в одночасье стирают из мыслей сцены со свадьбой и неимоверно красивыми детьми.       Зачем спрашивать, если это и так очевидно?       Лёгкий ступор выбивает из головы все возможные ответы, а подсознание тем временем мысленно клянёт Дилана.       — Ну что же, новенькая, — гость разрезает тишину всё той же отстранённой, скучающей интонацией, — вам завезли ультрамариновые пигменты из линейки «Королевский синий»?       Я сглатываю ком в горле, пытаясь собраться с мыслями, и глубоко вдыхаю.       — Д-да, конечно. Сейчас посмотрю.       — «Конечно» или «сейчас посмотришь»?       — Недавно была поставка, но, сами понимаете, линейка очень популярная. Раскупают очень…       — Да-да, поспеши, я опаздываю.       Ещё сильнее разочаровываясь в красивой обложке, я разворачиваюсь и направляюсь к соседнему стеллажу с пигментами. Стеклянные баночки выстроились в аккуратный ряд, переливаясь роскошными оттенками. Взгляд падает на ценник, и я невольно округляю глаза.       Ладно, Дилан, половину проклятий я всё-таки заберу назад. Сколько же нужно зарабатывать на «порисушках», чтобы позволить себе такие крохотные баночки по совсем не крохотной цене?       Полка с нужным пигментом оказывается выше, чем я рассчитывала. Тянусь к нему, вставая на носочки, одной рукой хватаюсь за край стеллажа… и в тот же момент чувствую, как он предательски наклоняется.       Звук бьющегося стекла вспарывает тишину, заставляя меня вздрогнуть.       Потрясающе. Просто то, что нужно, Марлена. Молодец.       — Вот чёрт! Осторожнее! — раздражённо бросает покупатель, очевидно обеспокоенный не мной, а своими брюками, на которые попал синий пигмент.       — Господи, простите! Сейчас всё уберу! — в панике я опускаюсь на колени и, не раздумывая, начинаю собирать осколки голыми руками, ещё не осознавая, насколько это бессмысленно.       На звук бьющегося стекла к нам подбегает Хуч, волоча за собой веник и совок.       Тем временем покупатель, сверкая раздражением, беседует с Диланом на повышенных тонах. Из их суетливого разговора до меня доносится лишь обрывочная плеяда слов.       Менеджер, разумеется, не собирался мне помогать — только всучил в руки совок и бросил все силы на урегулирование конфликта.       — Посмотрите на мои брюки! Это катастрофа!       — Господин Блубёрн, приносим вам глубочайшие извинения! — тут же включается Дилан. — Марлена у нас совсем недавно…       — И это даёт ей право портить вашу продукцию и мою одежду?       — Ни в коем случае! Мы готовы оплатить химчистку в качестве компенсации.       Собирая в совок последние осколки и бесполезно размазывая сыпучий пигмент по кафелю, я даже боюсь поднять глаза.       Как же я умудрилась так облажаться? Эти баночки мне теперь придётся отрабатывать… И, похоже, не одну и не две зарплаты.       — Не надо мне никакой химчистки. Дайте лучше салфетку.       — Конечно, сейчас принесу.       Хуч тут же разворачивается и исчезает в подсобке, оставляя меня один на один с гостем.       Я всё-таки поднимаю на него взгляд… и в ту же секунду об этом жалею.       Чёрт. У него даже глаза красивые! Налитые злостью и разочарованием, но изящно обрамлённые густыми ресницами, фиалково-синие глаза.       Они смотрят прямо на меня, чуть прищурившись.       — Ты же понимаешь, что не рассчитаешься за эти пигменты в ближайшие месяцы?       Я покорно киваю.       Странное чувство тревоги, смешанное с остатками стыда, давит на грудь. Но вместе с этим я улавливаю едва ощутимый запах, струящийся от господина Блубёрна — аромат раздражения, злости и… чего-то ещё.       Я машинально вдыхаю глубже.       Жжёная бумага? Растерянность?       Что-то внутри цепляется за этот запах, заставляя кровь разгоняться быстрее, а в голове возникать невнятным вопросам.       Мужчина в упор смотрит на меня, сжав губы в тонкую линию, словно решая, стоит ли тратить ещё хоть каплю своего драгоценного внимания. Я замираю, чувствуя себя нашкодившим ребёнком, который боится услышать приговор.       — Что ж, морская крепость, — наконец произносит он, медленно, будто смакуя каждое слово. — Пожалуй, это имя тебе не очень подходит.       Я моргаю, не понимая, к чему он клонит. Что за морская крепость?       — Простите?       — Ты скорее тонущий корабль, чем крепость, — недовольно хмыкает он, пытаясь стряхнуть с брюк остатки пигмента.       Горло сжимается, и мне остаётся только виновато опустить глаза.       — Простите еще раз… — тихо повторяю я, судорожно сжимая в руках веник, словно это единственное, что ещё держит меня на плаву.       В этот момент возвращается Хуч с салфетками.       — Вот, держите. Опять же, мы искренне сожалеем, что так получилось…       Гость молча берёт салфетку, слегка морщась, словно боится лишний раз прикоснуться к одежде, и отходит чуть в сторону, пытаясь стереть пятно.       — Бесполезно, — наконец резюмирует он, глубоко вздыхая. — Придётся выбросить.       Я вновь чувствую укол вины, хотя отчетливо вижу, как на брюках не осталось ни капли синего.       — Я могу… — начинаю я, но тут же осекаюсь, не зная, чем вообще могу помочь.       Блубёрн скользит по мне ленивым взглядом.       — Ты можешь не трогать ничего хрупкого в моём присутствии, — заключает он, и в его голосе нет даже злости. Только усталость.       Я тут же киваю, боясь снова что-то сказать не так.       — Я позабочусь о заказе господина Блубёрна, — вмешивается Дилан, беря ситуацию под контроль. — Марлена, тебе лучше привести в порядок пол и вернуться за кассу.       — Да, конечно.       Красавчик-покупатель не говорит больше ни слова. Просто разочарованно качает головой, забирает у Дилана коробку с пигментом и направляется к выходу.       Но перед тем как выйти, он вдруг останавливается.       — Новенькая, — произносит он, не оборачиваясь.       Я вздрагиваю.       — Д-да?       — Раз ты у нас морская крепость... — он медленно поворачивает голову, прищуриваясь. — Попробуй не развалиться в следующий раз.       И с этими словами он уходит, оставляя меня стоять посреди грязного от пигментов пола, с горящими ушами и внезапно заболевшей грудной клеткой.       Опять?       Я судорожно хватаюсь за солнечное сплетение. Боли, что мучили меня до недавнего времени, исчезли три дня назад. Но сейчас они вернулись — с новой, безжалостной силой. Из груди вырывается глухой, слабый выкрик, ноги подкашиваются, и мир вокруг внезапно теряет устойчивость.       Меня сгибает пополам. Пот выступает на лбу, словно тело пытается изгнать боль через каждую пору. Острый, жгучий спазм под ладонью расползается по всему телу, вынуждая дышать так глубоко, как позволяют легкие.       — Марлена? — слева доносится растерянный голос менеджера. — Ты… с тобой все нормально?       Нет, черт возьми, не нормально!       Любой вменяемый человек уже вызвал бы скорую, а он стоит в метре от меня, мнущийся, будто столкнулся с енотом на заднем дворе своего дома.       — Ск… Скор… — говорить мучительно тяжело, каждое слово отдается тупой болью в груди.       Менеджер наконец-то соизволил двинуться, одновременно оглядываясь, словно надеется, что кто-то другой возьмет ситуацию под контроль. Никого. Хотя сейчас даже самый случайный покупатель оказался бы кстати — кто-то точно догадался бы вызвать скорую быстрее, чем этот тормоз.       — Тебе плохо?       — Нет, чертовски хорошо! — срываюсь я, сквозь боль находя силы на сарказм.       Кажется, только после этого Дилан понимает серьезность ситуации и начинает лихорадочно копаться в кармане, извлекая телефон. Пальцы дрожат, голос скачет на высоких нотах, когда он диктует диспетчеру адрес. Он трижды ошибается, заикаясь и сбиваясь, пока я, с трудом удерживаясь на ногах, злюсь не столько на боль, сколько на его неповоротливость.       Тот самый запах тухлых яиц и плесени, который сочится из него после моей нелестной реплики, дает мне понять, что трясущиеся голос и руки у него совсем не из-за моего самочувствия.       Ну что ж, ухажер хренов, ты только что окончательно потерял шанс на мою вежливость.       Спустя семь мучительно долгих минут, которые растянулись в вечность, скорая наконец приезжает. Все, что происходит дальше, я воспринимаю сквозь туман боли и застывших на глазах слез.       Носилки, медицинские работники, заикающийся Дилан, машина, невнятные звуки.       Все это сливается в какофонию, которая давит на мозг, накладываясь на глухой пульсирующий спазм в груди. Боль достигает своего апогея — становится настолько сильной, что перестает ощущаться вообще. И именно это пугает больше всего.       Следующее, что я помню, — темнота.              

***

             — Милая, ты слышишь меня?       Сквозь густую черноту проступает голос. Мужской, знакомый. Сердце начинает биться быстрее.       Кто ты?       Это точно не Ханг. Не Дилан.       Может… отец или дедушка? Значит, я умерла? Нет. Голос слишком молодой.       — Она приходит в себя, смотри, как морщится, — голос сменяется женским, более возрастным, но меня это почему-то раздражает. Его голос мне слышать приятнее… и привычнее?       Ладно. Пора просыпаться.        Я ведь еще услышу тебя, да?       Я резко открываю глаза, словно пытаюсь вырваться из кошмара и сбежать от монстра, но не помню ничего — только темноту. Передо мной — светлая палата и несколько медсестер.       Я оглядываю их, словно молча засыпая вопросами: Где я? Что случилось? Как меня зовут? Поливала ли я сегодня Кевина?       Мысль о фикусе возникает раньше, чем воспоминание о собственном имени, и это почему-то кажется смешным. Одна из медсестер — та, что ближе ко мне, — замечает мое замешательство и облегченно улыбается.       — Дорогая, как ты себя чувствуешь?       — Нормально. Что со мной было?       — Доктор скоро придет и все объяснит. Могу сказать одно: ничего серьезного.       Простите? Это было несерьезно?!       Я едва успеваю осознать этот факт, как в палату заходит молодой врач с узкими очками на переносице.       — Мисс Стюарт, с пробуждением. Как самочувствие?       Голос ровный, безучастный. Он очевидно смертельно устал.       — Здравствуйте, доктор… — я перевожу взгляд на его бейдж, — Ли. Чувствую себя так, будто час назад меня не выворачивало от боли. Словно ничего и не было.       На бейдже гордо сверкают слова: «Зейн Ли. Кардиохирург». Доктор поправляет очки и устало вздыхает.       — Что ж, с точки зрения кардиологии, у вас… ничего нет. Ни пороков, ни шумов. Вы абсолютно здоровы, Марлена.       Я внимательно всматриваюсь в его лицо, пытаясь осознать услышанное.       — Но… что тогда это было?       — Я предполагал невралгию. Межреберную. Но пока вы были без сознания, мы сделали вам ЭКГ и нейромиографию…       Доктор словно ждет моего вопроса.       — И?       — И ничего. Ни невралгии, ни сердечных проблем.       Его слова звучат так, будто он сам в них не верит. Он опускает взгляд в планшет и вновь поправляет очки.       — Скорее всего, это психосоматика. Либо защемление нерва — тоже не редкость.       — А потеря сознания? Это вообще нормально?       — У вас астеничное телосложение. Такое бывает при сильной боли.       После короткого разговора доктор Ли отправляет меня за вещами и рекомендациями на ресепшен. Я должна чувствовать облегчение… и, наверное, чувствую.       Но вот что странно.       Я не сказала ему, что это не первый раз. Что это повторяется. Почему?       Наверное, потому что думала, что это ничего не изменит. В конце концов, сердце у меня здоровое, и это главное.       Забрав со стойки регистрации мобильный телефон и сумку, что очевидно бросил в машину скорой помощи Дилан вдогонку, я собираюсь покидать больницу Аксо.        Персонал выглядит очень радушно, все друг другу улыбаются, будь то пациенты или медперсонал.       Проходя по белоснежному коридору, мой взор устремляется на уже знакомую фигуру доктора Зейна Ли, чье одиночество скрашивает симпатичная девушка с длинными ореховыми волосами. Я на мгновение впадаю в ступор, ведь впервые за эти короткие минуты проведенные в его компании вижу, как доктор улыбается.       Шагая мимо воркующей пары и ловя знакомый запах влюбленности, — весенних цветов и сладкой ваты, — я кротко улыбаюсь и направилась к выходу из больницы.        Возвращаться на работу не имеет никакого смысла — до окончания смены остается около сорока минут. Отзвонившись Дилану и сказав, что я в порядке, направляюсь в апартаменты.        Чертовски много событий произошло за один несчастный будний день. Мои мысли вновь возвращаются к Блубёрну, чью фамилию, кажется, я запомню на всю жизнь. Может, переживания и дикое волнение стали катализатором боли в сердце? Хотелось бы мне сбросить всю вину на этого… покупателя. Но, увы, это у меня руки растут из одного места. И это я профукала все свои последующие зарплаты.       Блубёрн.       Вот же фамилия. Прозвище для наследника королевского рода, а не для простого смертного. Хотя нет… простым смертным он точно не был.        Я снова вспоминаю его лиловые волосы, этот идеальный, будто выверенный образ, необычные глаза, в которых отражалась скука и… разочарование. Во мне.       Ощущение его взгляда до сих пор сидит где-то глубоко под кожей, как заноза, которую не вытянуть пальцами.       Морская крепость.       Я хмурюсь, вспоминая прозвище, которое дважды сорвалось с его губ сегодня днем.       Что это, черт возьми, значит?       Продолжая путь до апартаментов, вновь беру телефон и вбиваю два слова в поисковик.       Результатов много, но самый первый без лишних слов отвечает на мой вопрос и задаёт еще больше сраному Блубёрну. Морская крепость — это буквально значение моего имени.       Он что, знает обозначения всех имен? Или впервые в жизни встретил человека, чье имя ему так хорошо знакомо, и решил похвастаться знаниями?       Черт, и зачем мне все это? Есть вопросы куда более важные и насущные, так какого хрена ты, Марлена Стюарт, думаешь о каком-то мужике вместо них?       Боли. Это же не нормально. Я бы могла поверить, что это психосоматика или прочая хрень, но ранее я никогда с подобным не сталкивалась, особенно до потери сознания…       Я встряхиваю головой и блокирую телефон, ускоряя свой шаг.       Вдыхая прохладу вечернего города, свежий воздух отрезвлять меня и возвращает мыслям какую-никакую ясность: мне сделали полный чек-ап сердца и сосудов в лучшей клинике города. Ничего не выявили. Не думаю, что врачи стали бы врать мне и придумывать отговорки, лишь бы не лечить. Даже в мыслях звучит как полный бред.       Сделав еще один вдох, я решаю с выдохом отпустить и ситуацию. Если в больнице сказали, что я здорова, — значит так оно и есть. Наверное, нужно просто привыкнуть к раннему подъему, продолжительной смене на ногих и общению с людьми.       Может, у меня и вовсе аллергия на работу, к которой должен выработаться иммунитет.              

***

      — Кевин, я дома! — голос эхом разносится по квартире, но в ответ мне, как и всегда, лишь тишина.       Я задерживаюсь в дверном проёме, сбрасывая с плеч невидимый груз прошедшего дня. Размышления о странной встрече и странных болях остаются за порогом — по крайней мере, я пытаюсь в это поверить.       Скромные тридцать квадратов встречают меня привычной прохладой и лёгким запахом древесных нот, пропитавших старый паркет.       Я делаю шаг в квартиру, проводя рукой по стене в поисках выключателя, но тут же вспоминаю — хлопаю в ладоши, и мягкий тёплый свет мгновенно заливает комнату. Один из немногих элементов «современного мира», который мне удалось сюда впихнуть.       Всё-таки этот город — не просто мегаполис, это настоящий город будущего. Стеклянные небоскрёбы с неоновыми вывесками, беспилотные такси, голографические рекламные экраны на каждом шагу. Здесь всё управляется голосом, сенсорами, искусственным интеллектом. Даже обычные квартиры — это не просто жильё, а высокотехнологичные капсулы с умными системами, которые регулируют температуру, освещение, подстраиваются под настроение хозяина и даже могут заварить кофе по расписанию.       Но моя квартира — совсем другая история.       Старый жилой дом, который, похоже, пережил как минимум две эпохи, скрипучий паркет, стены с облупившейся краской, которые я кое-как закрыла книжными полками и постерами. Здесь нет встроенных ассистентов, умных стёкол с автозатемнением и системы климат-контроля, как в большинстве квартир, и мне остаётся довольствоваться обычным кондиционером, который достался мне от прошлого хозяина.       Но я пытаюсь хоть немного подтянуть своё жильё до уровня города: лампочки, которые включаются по хлопку, голографический телевизор, электронный замок на дверь, который, правда, иногда глючит и не хочет меня впускать. Всё это создаёт иллюзию того, что я не так уж отстаю от остального мира. Это тоже то, во что я пытаюсь поверить.       — Прости, дружок. Я действительно тебя не полила, — говорю я, подходя к единственному живому существу в этой квартире — высокому растению с крупными овальными листьями.       Его тонкий стебель слегка покачивается, будто осуждающе склоняется в мою сторону, а сухой грунт в горшке явно говорит, что я опять о нём забыла.       — Я плохая хозяйка, — вздыхаю, наливая воду в лейку. — Тысячу раз прости, малыш. Обещаю исправиться.       Струя воды проникает в засохшую почву, и я чувствую себя чуть менее виноватой.       Как только я ставлю лейку обратно, в кармане начинает вибрировать телефон.       Я вытаскиваю его и мельком смотрю на экран. Дипси.       «Надеюсь, ты не забыла! Ждём тебя через час в нашей любимой кафешке, прихвати с собой хорошее настроение и немного денег. Верну после зп! Чмок!»       Я несколько секунд просто пялюсь в текст.       Мысль отменить встречу мелькает в голове слишком быстро, но я тут же её отгоняю. Если я сейчас поддамся этим размышлениям, то вскоре начну искать оправдания, чтобы вовсе не выходить из дома.       Нет уж. Мы с головой договорились, что моё сердце совершенно здоровое.       Я резко убираю телефон и хлопаю себя по щекам.       — Ноги в руки, и вперёд собираться.       Остаётся только решить, что надеть, чтобы не замёрзнуть и не выглядеть так, будто я только что пережила экзистенциальный кризис. Хотя, возможно, второй пункт уже не исправить.