Глава 6.

Рафаэль.               Несмотря на пытливый ум, красоту и талант, которыми щедро наградила меня природа, я всегда пользовался только последним. И, честно говоря, не всегда во благо самому себе.       Худшее, что может случиться с человеком искусства, — это превращение его дела в каторгу. Когда то, во что ты вкладывал душу, что вызывало в тебе бурю эмоций, становится механическим процессом. Автоматическим и безжизненным.       Я писал с юности, и мои картины всегда отличались разнообразием и яркостью — не в цветах, но в идее. Каждая из них была подобна первому глотку воздуха после долгого пребывания под водой. Я пробовал себя в разных жанрах, в разных техниках, и в каждой находил что-то родное. Натюрморты, портреты, пейзажи. Даже быстрые зарисовки в блокноте дышали, несли в себе жизнь.       Но с возрастом мой подход к искусству становился серьезнее, методичнее. Я уже не разбрасывался на всё подряд. Периодами уходил в один жанр: мог месяцами писать только портреты, но лица быстро надоедали. Тогда я искал что-то более... поэтичное, близкое сердцу.       Так, спустя годы поисков, я пришел к пейзажам, что очень быстро превратились исключительно в морские.       Море поглотило меня полностью. Ради него я стал проводить отпуска у побережья. Ради него переехал в дом у моря, не жалея ни секунды. И ради него я перечеркнул своё спокойствие.       В мастерской копились полотна с морем во всех его состояниях. Каждый день я писал всё больше, масштабнее, дольше. Адреналин зашкаливал, когда за окном бушевала именно та стихия, что мне была нужна. Казалось, море слышит меня, чувствует, зовёт.       Когда я горевал — море плакало со мной, выплёскивая на берег тёмно-серые волны. Когда радовался — оно замирало в лёгком штиле, а закатные блики нежно касались его гладкой поверхности. Мы были связаны, и с каждым днём это ощущение становилось только сильнее.       Если я не писал, то выходил в воду. Погружался по пояс и стоял, пока не немели пальцы ног. Будь моя воля, остался бы там навсегда.       Меня тянуло в глубину.       Я дышал этим воздухом, насыщенным солью, запоминал каждый оттенок горизонта. Море никогда не было одинаковым, особенно на рассвете.       Раньше я не встречал рассветы, но через несколько месяцев после переезда со мной стало происходить нечто странное.       Сначала я не мог заснуть без открытых окон, без шума прибоя, потом и это перестало помогать. Сон становился прерывистым, тревожным. Он приходил с кошмарами и фантомной болью в теле.       Но я не обращал внимания, запрещал себе эту людскую слабость. Поэтому начал работать и днём, и ночью. Писал без остановки, руки требовали лишь одного: рисовать, рисовать и еще раз рисовать!       Пять месяцев я жил в этом безумии. Два часа сна, море, работа. Иногда и вовсе без этих чертовых двух часов.       И вот, моё безумие не осталось без внимания.       Картины начали раскупать. Они оказались востребованы среди богатеньких ценителей искусства , к которым теперь относился и я сам.       Их выставляли в лучших галереях Линкона, а я стал известен. Популярность накрыла меня лавиной.        Но перегореть и опустеть мне это не помешало.       Я продолжал писать — но без огня, желания. Без души. Море всё ещё отзывалось во мне теплом, а картины по-прежнему выходили достойными, но внутри — звенящая пустота.       Я смотрел на кисти, краски, холсты — и чувствовал только отвращение. Но продолжал, потому что больше не оставалось ничего, кроме как рисовать.       Кошмары стали постоянным явлением, срывая с моих губ животные вопли каждый раз, когда я предпринимал попытки уснуть..       И тогда появился старик, а за ним случилось Пробуждение.       Я вспомнил всё. От и до.       Тётушка Талия двадцать четыре года скрывала правду. Она мастерски хранила тайны, потому что это ее прямая обязанность.. Если бы сказала хоть слово, её бы смыло в морскую пену.       Страшно представить, сколько же ей пришлось пережить…       Поначалу я не мог принять своё истинное «Я». Но чем чаще старик появлялся на пороге, тем яснее становились воспоминания. Но мир не перевернулся, — я слишком долго жил среди людей, чтобы их страхи и слабости не стали частью меня.       Мне казалось, это похоже на депрессию.       В моменты особенно сильной слабости Амунд заходил ко мне.       — Вы опять не спали? — он вошёл тихо, но я уже привык чувствовать его присутствие.       — Опять не спал, — ответил я, не оборачиваясь от мольберта.       Амунд присел на диван — тот самый, что уже неделю заменял мне кровать. Он посмотрел на помятую подушку, смятый плед.       Я мельком повернул голову на советника.       — А ты как? Выглядишь неважно, — спросил я.       Амунд переплёл пальцы, взглянул на них.       — Восхищаюсь вашей наблюдательностью. Чувствую себя… не так славно, как в нашу последнюю встречу. Но беспокоиться не стоит.       Я заметил это по голосу. В прошлый раз он говорил увереннее, сейчас же его слова растягивались, словно через силу.       — Стоит. Мы оба знаем, к чему это ведёт.       Амунд вздохнул.       — Несомненно. Вы к этому готовы?       — Не уверен, что готов. Но уверен, что это станет ключевым моментом моей истории. Нашей истории.       Периферическим зрением я уловил, как он чуть склонил голову, едва заметно покачав её.       — Надеюсь, вы правы.       — На то воля морского бога, Амунд.       — На то воля морского бога, господин, — повторил он с едва уловимой паузой.       И в этой паузе не было ни уверенности, ни спокойствия. Но спорить он перестал, на том спасибо.       День за днём я работал, а в свободное время бродил по улицам Линкона. Вид из окна на море начал вызывать тошноту, особенно после Пробуждения.       Но как бы я ни старался избегать береговой линии, ноги всё равно несли меня к воде. Каждый день я шатался по набережным, изучал порт, топтал песок на городском пляже. Всё это только ради одного. Точнее — одной.       Я должен был встретить её именно у моря.       И я встретил.       «Когда придёт время, судьба вновь сведёт вас и направит друг к другу».       Она стояла напротив фонтана в форме охотников, с маленьким сочком в руках. И я ничуть не удивился её выбору профессии — всё стало на свои места, и это заставило меня улыбнуться. Она не из тех, кто выбирает лёгкие и безопасные пути.       Её красота осталась такой же, какой я её запомнил. Те же плавные, элегантные движения, тот же звонкий смех, от которого по коже пробегали мурашки. Всё в точности как тогда…       Вокруг неё бегал мальчишка — похоже, она пыталась выловить рыбку именно для него.       Её волосы цвета мокко развевались на ветру, а карие глаза сияли даже с расстояния. Нежная жемчужина, ласкающая мой взор и вызывающая эмоции, которые раньше для меня были загадкой.       Сердце забилось быстрее, словно тянулось к своей хозяйке, невзирая на преграды в виде собственной плоти. Я чувствовал нутром: я должен подойти. Но тело не слушалось. Ноги будто приросли к земле, превратившись в каменные плиты, веками стоявшие на одном месте.       Наблюдая, как удача вновь ускользает от неё, а совок до безобразия неверно лежит в ее руке, я, наконец, собрал силы и шагнул вперёд.       И с этого момента мой мир обрёл краски.       Сон восстановился. Кошмары отступили. Сердце забилось с новой силой, напоминая, что я жив.       Фламмулу, которую я поймал для Фии в тот вечер, мы выпустили в море спустя четыре месяца. Красная рыбка стала символом наших отношений, и я был поражён её человечностью и заботой, когда именно она предложила отпустить малышку домой.       Как только Мелисса — так мы её назвали — скрылась в волнах, мы впервые сплели пальцы, и с тех пор не расставались.       Фия стала моей музой. Моей панацеей. Моим смыслом.       Чтож, Амунд, я не ошибся. Я действительно вернул его. Но вместе с ним ко мне вернулась любовь к пейзажам, искусству. Ко мне вернулась Фия.       Фанатизм и одержимость уступили место вдохновению и любви. Любви к искусству. Любви к моей невесте.       Моей невесте…       — Рафаэль? Ты меня вообще слушаешь?       Её голос выводит меня из раздумий, возвращая в постель и солнечное утро.       Фия лежит напротив, обнажённая, с растрёпанными волосами. Перед ней стоит ноутбук, а на экране мелькают каталоги с цветами и ценниками.       — Честно? Я задумался и пропустил почти всё, что ты сказала, — натягиваю улыбку, переворачиваясь на бок.       Она закатывает глаза, но я точно знаю: злиться она не умеет. По крайней мере, после хорошего утреннего секса.       — Хватит считать ворон! — ухмыляется она и ерошит мои волосы. — Свадьба через три месяца. Осталось разобраться с твоим костюмом, моим платьем, алкоголем, цветами и музыкантами.       — Фия, я помню, что у нас свадьба. Такое трудно забыть.       — Рафаэль!       — Что? Мы делегировали всё Дельмаре, чтобы спокойно заниматься своими делами.       — Не всё. Есть нюансы, которые должны решить именно мы.       — Это кто придумал?       Фия поднимается с кровати, её волосы щекочут мне подбородок. Она садится сверху, обнажённая и прекрасная.       — Уверена, что в таком положении я способен хоть что-то решать? — шепчу, ощущая, как внутри вновь разгорается желание.       — Зато ты точно будешь вовлечён в процесс, — её ухмылка говорит сама за себя.       — И в тебя.       — И в меня.       Я хватаю её за бёдра, вхожу до предела. Громкий стон срывается с её губ, и я глухо рычу в ответ.       — Костюм и платье подождут, — она сжимает меня сильнее, не давая двигаться, — алкоголь тоже…       — Если ты решила повторить то, что было полчаса назад, — я обрывисто дышу, не отводя от нее глаз, — может, все остальные хлопоты тоже подождут?       — Не подождут, — она сильнее вдавливает меня в матрас, полностью блокируя движения. Ее руки покоятся на моей груди, пока мои отчаянно впиваются в бедра.       — Ты и правда хочешь обсуждать это сейчас? — шепчу, сдерживаясь из последних сил.       — Пока не решим всё — не дам тебе двигаться.       — Манипулируешь?       — Я без трёх месяцев твоя жена. Имею право.       Она улыбается, и я снова теряю голову.       — Ладно. Твоя взяла.       — Меня завалили отчётами по протокорам, в ближайшие две недели у меня ни секунды свободной. Что насчёт тебя?       — Примерно такая же история.       Формулировать речь все труднее, я чувствую как она пульсирует и сжимает меня. Очевидно, делает это нарочно. Вот же черт.       — Хорошо. С музыкой мы тоже разобрались…       — Не разобрались. У нас до сих пор нет никого на примете. Разве нет?       — Ты же знаешь, что я хочу именно «Сонтану». Они пока заняты, но мы в листе ожидания.       Она мечтает услышать их на свадьбе с самого начала наших отношений. Но заполучить их — почти так же трудно, как поймать фламмулу голыми руками. Возможно, но очень сложно.       — А если не успеем?       — Если не успеем, музыкантов выберешь ты.       Я делаю глубокий вдох.       — Алкоголь?       Фия вздыхает.       — Отправлять Дельмару на дегустацию в одиночку — плохая идея. Думаю, попросить Марлену составить ей компанию. Кстати, её можно назначить ответственной за цветы. Она говорила…       Я морщусь, услышав это имя и безвольно перебиваю невесту.       — Напомни, почему эта продавщица помогает с подготовкой к нашей свадьбе?       — Потому что она ответственная. И раньше занималась организацией мероприятий.       Ответственная, значит? Что-то я не заметил той самой ответственности в ее глазах, когда пигменты разбивались об пол и портили мою одежду.       — Раньше, Фия. Я приводил к тебе двух профессиональных организаторов…       — Мы уже обсуждали это. Я не хочу работать с людьми, которых не знаю. А Марлена — подруга Дипси. Мне так спокойнее.       Я молчу.       Она всегда всё просчитывает наперёд. Но откуда-то внутри поднимается странное, неприятное чувство.       Марлена.       Её имя словно заноза, о которой не хочется думать.       Я глубоко вздыхаю и пристально смотрю в глаза напротив.       К этой самой Дипси, честно говоря, вопросов у меня не меньше. Фия легко находит общий язык с любым человеком, но лишь единицы допускает в свой круг. Дипси появилась в её жизни полгода назад, но я узнал о ее существовании не так давно. Странно. А теперь ещё и эта продавщица, которая, судя по всему, не слишком справляется даже со своей основной работой. О какой помощи в организации свадьбы может идти речь?       Могу ли я на это повлиять? Если сильно захочу, то да. Но для меня важнее комфорт моей невесты. Поэтому всё, что я могу сделать сейчас, — закатить глаза и глубоко вздохнуть.       Несмотря на затуманенное возбуждением сознание, я вспоминаю, что пару минут назад Фия просматривала цветы на моём ноутбуке. Это ещё куда ни шло.       — Тогда… цветы. Оставляем их на Марлене? — её голос становится ещё мягче, а движения её бёдер — едва заметными. Этого вполне достаточно, чтобы я сильнее напрягся и вдавил пальцы в её кожу.       Я чувствую, как и ее желание становиться более ощутимым. В ее глазах мелькает знакомый блеск, который делает со мной что-то невероятное.       — Знаешь… — я притягиваю её ближе и шепчу на ухо, — цветы — вещь крайне интимная. Мне бы не хотелось, чтобы их выбирал кто-то за нас.       — Думаешь?       — Уверен. Я краем глаза заметил антуриумы и листья аралии. Вместе они выглядят необычно…       Фия делает первое движение бёдрами, и я понимаю, что она начинает терять хватку и заинтересованность в чем либо, кроме моего члена.       Теперь моя очередь задавать вопросы.       Я остаюсь в покое, хотя тело уже требует обратного. Она удивляется, двигая бедрами усерднее и с мольбой глядя в мои глаза.       — А может, классическая гипсофила и бахромчатые тюльпаны? Что скажешь про протеи?       Она разочарованно выдыхает, пытаясь ускорить темп и выбить из моей головы лишние вопросы. Но я точно знаю, что ей нравится такой вид издевок с моей стороны. Именно поэтому продолжаю спокойно лежать, получая удовольствие от каждого движения.       — Я тоже думала о протее, — медленно покачиваясь, она наращивает между нами напряжение. — Думаю, из них можно собрать красивый пышный букет, а с гипсилами придумать что-то на венчальной арке.       Я усмехаюсь, наконец-то позволяя себе толкнуться в нее сильнее.       Всегда знал, что у Фии всё плохо с ботаникой. Сколько бы раз я ни рассказывал ей о прекрасах флоры нашего города, она лишь делала вид, что слушает. Так и сейчас: предлагает составить пышный букет из протеи, хотя её бутоны обычно достигают двенадцати сантиметров в ширину, и их используют как акцентный цветок. А гипсофилы, которые она упорно называет «гипсилами», — это сухоцветы. Их, конечно, можно использовать в декоре, но их соцветия не будут видны даже тем, кто сидит ближе всех к алтарю.       Но теперь я на пределе, и думать о правильности произношения цветов не могу. Всё, что я способен сказать:       — Хорошо, моя дорогая невеста. Мы что-нибудь придумаем. А теперь… иди ко мне.              

***

             Флористика стала моим личным пристанищем во время бури. Хоть вдохновение и вернулось, заставляя белый холст превращаться в воплощение искусства, но я всё ещё не находил в себе сил рисовать что-то другое.       Странно называть это нормальным и думать, что вдохновение полностью восстановилось, ведь с момента, как я встретил Фию, в моей студии продолжают копиться исключительно морские пейзажи. И ведь не ради заработка, не подгоняемые дедлайнами, а просто потому, что я не мог иначе. Фия вдохновляет меня, вдыхает жизнь в моё существование, а я передаю это через кисть на холст. Может, рисовать воду — мое истинное призвание? В этом ведь нет ничего плохого. Я чувствую себя хорошо, пишу с удовольствием, и без претензии на очередной акт безумства. Главное, что вдохновение вернулось, вдохнуло в меня жизнь, а что изображено на холстах, — не так важно.       Земные же цветы, дурманящие своим разнообразием, никогда не были для меня источником музы, но всегда вызывали неподдельное восхищение.       В бессонные ночи того ужасного периода, когда хотелось сменить вектор и убежать от написания хоть на какое-то время, я прочитал не меньше семи книг по ботанике. Тогда статьи о чёрных каллах были просто буквами, которыми я глушил пустоту в сознании. А теперь, проходя мимо этих цветов в городском парке, я всякий раз задерживаю на них взгляд, не в силах оторваться от тёмных бутонов.       Сегодня прекрасный вечер, чтобы провести его наедине с собой, в окружении цветов и их ароматов. Фия на очередном задании в другом городе, работа на сегодня закончена. Я редко бываю предоставлен сам себе, но, благо, нашел свою тихую гавань в парке.       Именно в нем пройдёт наша свадебная церемония. С тех пор как мы приняли это решение, прогулки здесь стали для меня ещё более особенными. Я не просто наслаждаюсь покоем, но и мысленно примеряю на локации венчальную атрибутику. Около одинокой ротонды в центре я вижу фуршетную зону с мини-закусками и игристым вином. А сама церемония, конечно, должна проходить под кронами дуба, чья рваная тень ложится на гладкий зелёный газон. Всё должно быть идеально!       Проходя мимо стрелиций, я небрежно размахиваю альбомом. Каждый раз беру его с собой, но никогда не рисую вне студии. Наверное, таскать с собой скетч-бук —функция, вшитая в каждого художника.       Извечный ритуал: сесть на скамью, открыть альбом, оглядеть всё вокруг, закрыть альбом. Я улыбаюсь самому себе, зная, что всё повторится снова, а в альбоме так и не появится ни одной зарисовки. Но мне не важно. Я наслаждаюсь самим процессом — сидеть здесь, среди прекрасного.       Мой взгляд скользит по клумбам и цепляется за белоснежные лепестки лотосов. Они будто должны меркнуть на фоне других растений, но нет — не для меня. Они кажутся такими чистыми, невинными. Так и хочется прикоснуться и ощутить их прохладную гладкость.       Чуть правее я замечаю волонтёров — молодых девушек, которые ухаживают за садом. Если бы у меня было больше свободного времени, я, возможно, присоединился бы к ним.       Девушка с фиолетовыми волосами аккуратно обрезает орхидеи, предавая им ещё больше изящества. Чуть дальше близняшки сидят на корточках возле гортензий, оживлённо споря о том, как правильно засыпать грунт при пересадке.       Я часто встречаю их в парке и не могу отрицать: за их спорами наблюдать не менее интересно, чем за цветением кустовых роз.       Кстати, о них — красавиц с шипами пересадили ближе к входу. Возможно, дело в их разросшихся габаритах: раньше они едва не «душили» соседние пионы.       А как там мои любимые чёрные каллы?       Я перевожу взгляд на их клумбу. Эти ядовитые цветы привередливы, требуют много света, поэтому растут дальше остальных — там, где кроны деревьев не мешают им тянуться к солнцу. К счастью, моя любимая скамья всегда открывает на них лучший вид.       Сегодня они тоже не остались без внимания.       Рядом с мраморной клумбой движется девушка. Её волосы того же цвета, что и бутоны калл. Она в перчатках из прочного материала, явно защищающих руки от ядовитого сока. С предельной аккуратностью она вкладывает в свежевыкопанную лунку луковицу. Наушники покоятся на ее голове, и по лёгким движениям головы ясно — играет что-то ритмичное, явно не классика. Хотя, кто знает?       Каждое её движение завораживает.       Я не раз слышал, как волонтёры признавались, что боятся ухаживать за каллами. Боятся сделать что-то не так и заработать дерматит. Но эта девушка… Она точно знает, что делает. Ее движения уверены, отточены.       Почему я раньше не видел ее здесь?       Спустя несколько минут во мне засыпает ботаник, и, к собственному удивлению, просыпается художник.       Теперь я замечаю, как её тёмные волосы с синим отливом гармонируют с чёрными бутонами. Как слишком большая белая рубашка, подстраиваясь под движения, создаёт уникальные текстуры. Как тонкие запястья кажутся ещё изящнее под перчатками. Белоснежная кожа, тёмные волосы — неудивительно, что она привлекает взгляды не только мои. Мимо проходят какие-то мужчины, выворачиваю головы в ее сторону, присвистывают. От данного акта, честно говоря, появляется невольное желание закатить глаза.       Почему-то, радуюсь, что она в наушниках и не слышит данные непотребства.       Я не замечаю, как альбом оказывается у меня в руках, а карандаш выводит первые линии. Глаза метаются от клумбы к листу.       Почему я это делаю? Почему на странице вырисовывается не морской пейзаж, а девушка с каллами? Как давно я не рисовал что-то, что не связано с водой?       Я говорю себе, что наброску не суждено увидеть свет. Что небрежные линии и отсутствие деталей не должны меня беспокоить.       Но чёрт.       Повернись хоть немного, твоему портрету не хватает глаз!       Словно услышав мои мысли, девушка чуть поворачивает голову.       Грифель с треском ломается о бумагу.       Продавщица? Морская… крепость?       Её малахитовые глаза показались мне неестественными ещё в тот раз в магазине. Неужели она носит линзы даже в выходные? Не может быть, чтобы у человека был такой цвет глаз…       …Да, да, Рафаэль, у тебя самого фиолетовые глаза с синим отливом. Но они ведь не такие яркие. Разве нет?       Получается, всё это время я рисовал её? Нет. Исключено. Я рисовал композицию с каллами. Она просто случайно стала её частью.       Я опускаю взгляд на набросок… И вижу лишь её очертания. Ни одного цветка.       Чёрт.       Я вырываю листок, сминаю его и засовываю в сумку. В парке нет урн, выброшу по пути домой.       В груди странное ощущение — мешанина эмоций, которые я не могу разобрать. Оно отражается на моём лице, и по взглядам близняшек я понимаю: вид у меня, мягко говоря, странный.       Не желая разбираться в этой нелепице, я встаю со скамьи и быстро направляюсь к выходу.       Перед тем как уйти, я бросаю последний взгляд на продавщицу.       Она всё это время смотрела на меня.       Твою мать.       Я обрывисто киваю ей и с колотящимся сердцем спешу из парка.