Часть 6

Напряжение, накопившееся за операцию, не уходило. Он едва сдерживался, чтобы не высказать ей свое мнение о ее поведении в первый рабочий день, но Костя понимал, что с этой женщиной точно спорить не нужно. Он её просто не потянет. Один лишь взгляд Лилии на него в операционной смог полностью обезоружить Костю. Ее упрямство, уверенность в своей правоте, даже то, как спокойно она смотрела ему в глаза, когда перечила, — все это его раздражало. Они вышли из операционной почти одновременно. Костя собирался просто пройти мимо, но что-то его остановило. Он повернулся к ней и, слегка повернув свой корпус к ней, сказал: — Я не представился, Константин Германович Лазарев- глаза Кости буквально на несколько секунд отражали в себе нотки надменности, но вскоре эти нотки исчезли. Лилия ему в ответ слегка улыбнулась, и молча прошла мимо. Лазарев, сжав губы от нарастающего раздражения отправился быстрым шагом в ординаторскую. Ему нужно было как можно быстрее исчезнуть из поля зрения этой персоны, ну и к тому же уже давно закончилась его смена, и Константин хотел попасть домой как можно быстрее.

***

Костя вернулся домой поздно. Квартира была тихой, теплой, пахнущей чем-то домашним — скорее всего, мать снова готовила. Жизнь шла своим чередом. Развод был давно, и, по сути, он привык. Долгие годы брака с Александрой оставили после себя усталость, но не боль. Детей у них так и не было, а последнее время они оба жили скорее по инерции, чем по любви. Развод не был катастрофой. Не был бурей с выбитыми окнами и разбитой посудой. Он прошел тихо, почти незаметно — как день, когда ты вдруг понимаешь, что зима уже закончилась, а ты и не заметил, когда растаял последний снег. Именно так можно было описать это для близких друзей, но что творилось у Лазарева внутри знал только он. Костя и Александра прожили вместе много лет. Достаточно, чтобы привыкнуть друг к другу, но недостаточно, чтобы спасти отношения от медленного угасания. Они не ругались, не обвиняли друг друга в несбывшихся мечтах. Просто в какой-то момент стало очевидно, что ничего уже не вернуть. Детей у них не было. Но не потому, что не хотели. Александра не могла иметь детей. Когда они узнали об этом, он сказал, что ничего страшного, что это неважно. Тогда он действительно так думал. Но время шло, и внутри него что-то менялось. Не сразу. Постепенно. Сначала он начал замечать, как смотрит на чужих детей. Как задерживается взглядом на семьях в парке, как цепляется за сцены из фильмов, где отцы подбрасывают в воздух малышей. Потом он начал ловить себя на том, что думает — а если бы? Александра чувствовала это. Они не говорили об этом вслух, но это висело в воздухе. Не как обвинение, нет. Скорее как безмолвное признание: они оба знали, что в какой-то момент что-то сломалось. Когда они разошлись, боли не было. Была усталость. Было ощущение, что так должно быть. Ему не хватало чего-то в жизни. Иногда он удовлетворял себя случайными связями — женщинами, с которыми не нужно было ничего решать, ничего обещать. Это было просто. Это было понятно. Но ни одна из этих встреч не приносила настоящего удовлетворения. Речь сейчас идет не о физическом удовольствии, а о том, что не видел он больше смысла что-то решать. «Пускай теперь будет так, как будет» эта фраза слишком часто звучала в его голове. Константин находился в плаванье на какой-то обшарпанной шлюпке, она лишь откидывала его от берега к берегу и никак не могла найти свой причал. Сейчас Костя жил у матери с отчимом. Это единственные люди, которые являются для него самой большой поддержкой. Хотя, был в его жизни еще смысл: ему нужно было держаться на этом чертовом плаву только ради сына. Сын ему был не родной, он был внуком Ивана Николаевича отчима Лазарева. Иван Николаевич- это человек с очень непростой судьбой, но с очень добрым сердцем. Иногда таких людей можно сравнить с земными ангелами, и, да конечно, утрирование здесь не будет лишним на мой взгляд. Он долгие годы носил в себе осознание того, что не сможет встретить старость в благополучии. Ведь даже родной сын и жена отвернулись от него, из-за его слабости и наивности в принятии каких жизненных моментов. Сын Ивана Николаевича страдал наркозависимостью, а его жена как только узнала, что сын попал в тюрьму из-за наркотиков- просто ушла. Ушла оставив после себя лишь маленькую надежду в сердце Хромова на то, что вернется и они продолжат бороться… Наркомания — это пропасть, и родитель чувствует, как ребенок постепенно исчезает в ней. Страх за его жизнь становится постоянным фоном. Каждое отсутствие звонка, задержка дома, изменившийся взгляд или дрожащие руки вызывают ужас. Бессилие перед зависимостью мучительно — ты готов отдать всё, чтобы спасти, но не можешь контролировать происходящее. Есть два финала: либо ребенок выбирается из зависимости, и тогда наступает долгий путь восстановления, либо родителю приходится пережить самое страшное — потерю. Ивану Николаевичу, к большому сожалению пришлось пережить и принять второй исход этой борьбы. Наркомания ребенка — это боль, которая никогда не утихает. Это надежда, которая умирает и возрождается снова. И это борьба, где невозможно заранее знать, чем всё закончится. Когда вставал вопрос кто же возьмет опеку над ребенком, Костя тогда еще со своей ex-супругой приняли решение усыновить этого мальчишку. Когда пара понимает, что не сможет иметь детей, это ощущается как потеря — потеря будущего, которое они себе представляли. Это не мгновенный удар, а долгое, медленное осознание, которое проникает в каждую мысль. Сначала — надежда: «Может, врачи ошиблись? Может, есть шанс?» Потом — горькие ожидания лечения, попытки, провалы. И, наконец, принятие — но не покорность, а понимание, что нужно искать другой путь. Воспитание тринадцати летнего подростка немного вспыльчивому Константину дается не легко. Костя не был идеальным отцом. Он знал это. Где-то внутри он все еще чувствовал себя тем же самым тринадцатилетним пацаном — только в теле взрослого мужчины. Вспыльчивый, упрямый, временами неуправляемый. Разница лишь в том, что теперь ему приходилось не только разбираться со своими эмоциями, но и учить этому другого человека. Подростковый возраст Ильи оказался испытанием. Еще недавно мальчишка бежал встречать его после смены, рассказывал о школе, о друзьях, просил помочь с уроками. Теперь — закрытая дверь в комнату, наушники, полное равнодушие к семейным ужинам и вечное «Отстань, потом». Костя пытался. Иногда он забывал, что нужно считать до десяти, прежде чем начинать кричать. Иногда он вел себя как ровесник Ильи, ввязываясь в бессмысленные споры, кто прав. Иногда ему хотелось просто уйти и хлопнуть дверью — но это ведь не выход. — Ты понимаешь, что оценки важны? — в который раз начинал он серьезный разговор. — А ты сам в школе хорошо учился? — парировал Илья, глядя исподлобья. Костя хмыкал. Ловушка. Потому что нет, он не был образцовым учеником. И сказать «Я просто хочу, чтобы у тебя было лучше, чем у меня» — не сработает. Подростки не слышат такие слова, они должны сами обжечься, чтобы понять. Больше всего Костя боялся, что Илья однажды перестанет ему доверять. Что он сделает что-то глупое, но не придет за помощью, потому что подумает: «Папа будет орать, папа не поймет». Он старался находить баланс — быть строгим, но справедливым, требовательным, но не деспотом. Но иногда, когда Илья молча сидел на кухне, ковыряя ложкой еду, Косте хотелось сказать: «Прости, что я не всегда знаю, как быть отцом. Я учусь вместе с тобой.» Но вместо этого он просто добавлял: — Ты ведь знаешь, что я всегда на твоей стороне, да? Илья пожимал плечами. А потом, через пару минут, вдруг говорил: — Да…я знаю. И этого пока было достаточно.