3. Салун

Солнце уже палило нещадно. Майка бредёт по пыльной дороге, язык прилип к нёбу, в голове шумит. Он не помнит, сколько уже идёт, кажется, целую вечность. Сон, череп, Датч, Артур — все это сливается в голове в смутный, тревожный кошмар. «Поесть бы», — думает он с тоской, вспоминая аромат свежеиспеченного хлеба и жареного мяса, витавший утром в лагере. Вдруг впереди показались очертания зданий. Неужели город? Майка прибавил шагу, сердце его забилось быстрее. Город означал еду, выпивку, общество. И, что немаловажно, возможность залечь на дно, забыться, утопить страх в стакане дешевого виски. Город оказался маленьким, пыльным, забытым богом и людьми. Несколько одноэтажных домишек под облупившимися крышами, кузница, загон для скота, да пара сараев, сомнительного вида. И гордость города — салун «У Билли», с вывеской, на которой какой-то местный доморощенный художник изобразил девицу с неправдоподобно пышными формами и пустым, как у куклы, взглядом. Майка направился прямиком к салуну. Двери, с визгом протестуя, распахнулись. На него обрушился гул голосов, звон посуды, запах пережаренного жира, табака и дешевого виски. Майка жадно вдохнул эти запахи, и улыбка, впервые за последние часы, коснулась его губ. Он дома. «Эй, Билли!» — крикнул он, протискиваясь к стойке. — «Чего у тебя сегодня хорошего для усталого путника? И чтобы покрепче!» Трактирщик, толстяк с красным лицом и засаленными волосами, уставился на него недружелюбным взглядом. «Лицо незнакомое», — пробасил он, протирая грязной тряпкой уже и так лоснящуюся стойку. — «Ты откуда будешь?» «А какая, собственно, разница?» — Майка старался говорить расслабленно, по-артуровски, но голос его все же слегка дрожал. — «У тебя что, вход по прописке? «Ладно, ладно, не кипятись,» — Билли недовольно фыркнул, — «Чего изволишь?» Майка оглядел полки с бутылками. Выбор был небогат. «Виски. И поесть чего-нибудь принеси. Только не говори, что у тебя и кухни-то нет.» «Кухня есть, — буркнул Билли, наливая ему полный стакан чего-то цвета болотной тины. — «А вот мясо все вышло. Так что могу предложить только фасоль. Если, конечно, ты не крыса, чтобы кости грызть.» «Неси фасоль», — вздохнул Майка. — «Видимо, не судьба мне сегодня королевским обедом отобедать.» Он осушил стакан в два глотка, игнорируя кислоту, обжёгшую язык. Сейчас ему было все равно. Главное — хоть какая-то еда, крыша над головой и забвение, которое сулило крепкое виски. Он закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Может быть, ему даже удастся поспать. Если, конечно, проклятые сны оставят его в покое. Фасоль оказалась на удивление сносной, а виски, хоть и отдавал болотной жижей, делало свое дело — мысли замедлялись, страх отступал, уступая место пьяной расслабленности. Майка уже собирался заказать второй стакан, как вдруг замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Нет, это не сны. Не галлюцинации. В углу, за столиком, сидел Датч. Тот самый Датч, которого он помнил. Импозантный, в своём неизменном жилете и шляпе, сдвинутой на лоб. Время, казалось, не властно над ним. Он разговаривал с каким-то мужчиной в поношенной шляпе, что-то живо жестикулируя, и Майке показалось, что он видит в его глазах тот самый огонёк, который когда-то зажег и его собственную душу. Майка ощутил, как волна противоречивых чувств подкатывает к горлу. Страх, да, но ещё и облегчение, и даже радость. Датч жив! Значит, не все пропало. Значит, у них ещё есть шанс… Он хотел было вскочить, броситься к нему, но что-то его остановило. Что-то в выражении лица Датча, какой-то неуловимый оттенок в глазах, заставил его замереть. Датч облокотился о стол, и Майка заметил, что руки у него крепко сжаты в кулаки. Его взгляд был устремлён на собеседника, но Майке показалось, что он видит сквозь него, видит что-то такое, от чего ему становится не по себе. Мужчина в шляпе вдруг вскочил, что-то бросил на стол и, не прощаясь, вышел из салуна. Датч ещё некоторое время смотрел ему вслед, затем медленно повернул голову и увидел Майку. Их глаза встретились. На лице Датча не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на Майку так, словно видел его впервые в жизни. Время, казалось, растянулось, как старая лента. Майка сидел, не в силах пошевелиться, словно кролик, загипнотизированный взглядом уда́ва. Датч медленно, величественно, как всегда, поднялся из-за стола и направился к нему. С каждым его шагом волнение Майки нарастало, смешиваясь с привкусом горечи и металла во рту. «Майка», — голос Датча был ровен, лишён привычных интонаций, и от этого становилось еще страшнее. — «Какая неожиданная встреча.» Он остановился напротив, словно давая Майке возможность объясниться. Но слова застряли в горле, как сухая земля в пересохшем горле. «Ты… ты жив», — прохрипел он наконец, не узнавая своего голоса. — «Я думал…» Датч слегка наклонил голову, и тень от шляпы легла на его лицо, скрывая выражение глаз. «Ты много думаешь, Майка», — мягко сказал он. — «Это тебя губит.» Майка вздрогнул, как от пощечины. Эти слова… где-то он их уже слышал. От Артура? Или… от Датча из кошмара? «Я… я не…» — Майка замялся, не зная, что сказать. — «Я рад тебя видеть, Датч. Правда. А где… остальные?» Вопрос сорвался с языка прежде, чем он успел его остановить. Лицо Датча оставалось непроницаемым. «Остальные?» — он повторил слово с такой интонацией, словно спрашивал о ком-то, кого видел последний раз в детстве. — «У них свой путь, Майка. Как и у тебя — свой.» Майка почувствовал, как пустота разливается в груди, ледяная и неумолимая. «Ты отвернулся от нас, Датч», — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим. — «От всего, что было нам дорого.» Датч резко выпрямился. Тень ушла с его лица, и Майка увидел в его глазах блеск — не то злости, не то презрения. «Дорого?» — голос его прозвенел как удар клинка. — «Ты говоришь мне о том, что дорого? Вы, щенки, ничего не понимаете в ценностях! Мир гниет, Майка! Он душит нас своей гнилой моралью, своими законами, которые пишут толстосумы для таких же, как они! Я хочу другого! Я заберу то, что принадлежит мне по праву! И никто, слышишь, никто не станет у меня на пути!» Он резко развернулся и направился к выходу, оставляя Майку один на один с разбитыми надеждами и горьким послевкусием предательства. Предательства, которое было страшнее любого кошмара, ведь оно оказалось реальностью. Слова Датча ударили Майку наотмашь, словно хлыст. Он остался сидеть, ощущая, как пустота внутри разрастается, заполняя собой всё: желудок, лёгкие, горло. В голове билась одна-единственная мысль: «Он ушёл. И он прав». Выпивка ударила в голову, смешавшись с горечью и обидой. Майка с грохотом поставил стакан на стойку. «Ещё порцию этой дряни!» — проорал он, адресуя свои слова скорее пустой бутылке перед собой, чем лениво протирающему стаканы Билли. «Слышь, парень», — пробасил вдруг чей-то голос у него за спиной. — «Ты бы потише. Некоторые, может, с бодуна страдают.» Майка резко обернулся. Перед ним стоял верзила с бычьей шеей и лицом, которое, казалось, не раз использовали в качестве наковальни. За его спиной маячили ещё двое — не такие громилы, но тоже не из тех, с кем хотелось бы встретиться в тёмном переулке. «А тебе какое дело?» — буркнул Майка, понимая, что нарывается, но ничего не мог с собой поделать. Горечь от встречи с Датчем требовала выхода. «А вот сейчас и узнаешь», — ухмыльнулся громила и внезапно размахнулся. Майка еле успел увернуться от удара, который, настигни он цели, отправил бы его прямиком к праотцам. Он отскочил, переворачивая стул, и попытался достать револьвер, но один из приятелей верзилы оказался проворнее. Раздался удар, и пистолет отлетел в угол. Майка оказался зажат у стены. Шансов не было. Он зажмурился, ожидая удара, но тот не последовал. Вместо этого он услышал знакомый до мурашек голос: «Не советую трогать моего друга, джентльмены.» Майка открыл глаза. Датч стоял посреди салуна, держа верзилу за горло одной рукой. Лицо его было спокойно, лишь в уголках губ дрожала едва заметная улыбка. «Датч?» — только и смог выдавить Майка. «Я же говорил», — тихо произнёс Датч, не отрывая взгляда от багровеющего лица громилы, — «у тебя свой путь. Но пока он лежит рядом с моим, я тебя в обиду не дам.» Напряжение в салуне можно было резать ножом. Посетители, до этого с замиранием сердца наблюдавшие за сценой, поспешили подальше отодвинуться от греха подальше, скрываясь за спинами друг друга. Билли, бледный как полотно, исчез за стойкой, очевидно решив, что в случае чего дубовая доска послужит ему надёжным укрытием. «Ты… ты ведь ушёл», — заикаясь, проговорил Майка, с трудом подбирая слова. Он никак не мог поверить своим глазам. Этот внезапный поворот событий совершенно не укладывался в его голове. Датч даже не посмотрел на него. Он продолжал смотреть прямо в глаза громиле, и Майке показалось, что он видит, как в его глазах вспыхивают огоньки. Не те огоньки, что зажигают сердца и влекут за собой, а холодные, опасные искры, от которых пахнет порохом и кровью. «У меня были дела», — спокойно ответил Датч. — «Но я вижу, мой пылкий друг не в состоянии сам за себя постоять.» Его пальцы, крепкие, как стальные капканы, сжали шею громилы ещё сильнее. Тот захрипел, пытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый свист. Его приятели замялись, не зная, что делать. Они были готовы броситься на помощь своему главарю, но что-то в позе Датча, в его спокойной, холодной уверенности заставляло их держаться на расстоянии. «А ну, проваливайте», — негромко сказал Датч. — «Пока я не передумал.» Он оттолкнул громилу от себя, словно надоевшую собаку. Тот рухнул на пол, жадно хватая воздух. Его приятели, не медля ни секунды, бросились к выходу, перепрыгивая через лакированные стулья и перевёрнутые столики. В мгновение ока салун опустел. Датч медленно повернулся к Майке. Выражение его лица не изменилось. «Ну что», — спросил он, и Майка впервые за вечер увидел в его глазах нечто, напоминающее улыбку. — «Ещё порцию «болотной жижи»?»