Глава III. Бегство в ночь

Когда Виктория проснулась, солнце уже поднималось над крышей соседнего дома, заливая её небольшую квартиру тёплым, почти золотым светом. Она ещё не привыкла к утрам, которые начинались не в одиночестве. Малек сидел за кухонным столом, разглядывая пар над чашкой кофе, в своей привычной безмятежной манере, словно в мире не существовало ни проблем, ни времени. — Ты всегда так спокойно пьёшь кофе? — Я умею растягивать моменты. Она усмехнулась и поставила перед ним тарелку с круассанами. — Осторожно, может быть ядом. — А я думал, ты просто попытаешься меня задушить подушкой, если я разозлю тебя ночью. — У меня были мысли. Он улыбнулся, и в этом было что-то настоящее, почти домашнее. Она сделала глоток кофе и, внезапно, без предупреждения, сказала: — Я сбежала из секты, когда мне было тринадцать. Он не изменился в лице, не прервал своего движения, просто спокойно смотрел. Она провела пальцем по краю чашки и вспомнила. Бог везде. Бог видит тебя. Бог слышит тебя. Бог знает, когда ты сомневаешься. Сомнение – это голос дьявола. Она слышала эти слова каждый день. Утром, когда стояла на молитве, днём, когда мыла полы в храме, ночью, когда засыпала на жёстком матрасе. Секта была не просто домом. Секта была всем миром. Старейшины носили тёмные одеяния, и их лица казались одинаковыми. Женщины ходили с закрытыми головами, с опущенными глазами, с тишиной внутри них. Женщина должна быть чистым сосудом. Женщина не должна смотреть мужчине в глаза. Женщина не должна говорить громко. Виктория ненавидела эту тишину. Она была живой, она чувствовала, она хотела чего-то большего. Но её учили, что желание – это грех. И всё же… Если ты родился в клетке, как ты узнаешь, что есть мир за её пределами? Она узнала случайно. В монастыре иногда появлялись чужаки. Те, кто приходили, чтобы покаяться, чтобы найти покой, чтобы оставить грехи позади. Они никогда не говорили вслух. Но у них были глаза. И когда Виктория мыла полы в холле, она увидела мужчину, который смотрел в окно. Он был не старый, но в его взгляде было что-то потухшее, словно он уже прощался с миром. И тогда он шепнул ей: — Ты ведь не отсюда, да? Она всегда была отсюда. Но впервые почувствовала, что это ложь. О — Если ты захочешь уйти, знай: ночью здесь никто не запирает ворота. Она запомнила это. И через две недели, когда её наказали за то, что она слишком громко пела в хоре, она вспомнила эти слова. Когда её оставили стоять на коленях всю ночь, пока кровь не стекала по её ногам, она поняла, что больше не может здесь оставаться. Она не взяла с собой ничего. Только платье на себе. Она шла босиком. Она чувствовала себя призраком, который наконец-то выскользнул из заточения. Ворота не были заперты. Когда она оказалась снаружи, её тело дрожало. Она шла по дороге, не зная, куда. Она не знала, что будет дальше. Но знала: назад пути нет. Когда ты попадаешь в мир, которого не знаешь, мир тоже не знает тебя. Полицейские нашли её на заправке, когда она украла булочку. Она не знала, что еду надо покупать. Она не знала, что здесь другие правила. Как тебя зовут? Она не ответила. Она не знала, как звучит её имя за пределами секты. Откуда ты? Она не знала, что сказать. Она попала в детский дом, где дети кричали, где смех был настоящим, но жестоким, где никто не боялся смотреть друг другу в глаза. Она не умела смотреть в глаза. Она не умела говорить громко. Они смеялись над ней. Они говорили, что она странная. Но со временем она научилась смеяться вместе с ними. И тогда она поняла: Она больше не хочет быть святой. Она хочет быть живой. Виктория замолчала. Её пальцы крепко сжимали чашку. Малек молча ждал. Никаких ненужных слов. Просто тишина, в которой её история имела право существовать. Она вздохнула. — Я думала, что это место — это весь мир. Но мир оказался… совсем другим. Он кивнул. — И ты выжила. Она усмехнулась. — Да. Я выжила. Но мне кажется, что я всегда жду, что однажды они найдут меня. Малек медленно поставил чашку на стол. — Ты не обязана больше ждать. Она посмотрела на него. — Ты так уверен? Он чуть наклонился ближе, очень спокойно, но твёрдо. — Я уверен в одном: теперь у тебя есть выбор. Виктория долго смотрела на него, словно взвешивая его слова. Выбор. Это слово звучало красиво, но не давало гарантий. В сектах не было выбора. Был долг, покорность, страх. Но Малек говорил так, будто выбор — не вопрос, а факт. Она вздохнула. — Тогда ты выбираешь уйти? Он чуть приподнял бровь, удивлён её вопросом. — Я бы остался, но меня ждёт работа. Она кивнула, но чувствовала, что в его голосе есть что-то ещё. Что-то несказанное. Утро в городе было прохладным, пропитанным запахами мокрого камня и далёкого дыма. Фонари еще отбрасывали жёлтый свет на брусчатку, превращая улицы в паутины теней и бликов. В этом городе день заканчивался, не успевая начаться. Кафе, где Малек встретился с детективом, был таким, куда приходят только за информацией или за выпивкой. Темноватый зал, пропитанный запахом старого дерева, кофе и чего-то чуть сладковатого, возможно, перегоревших свечей. С улицы не было видно, есть кто-то внутри или нет, а с кафе было хорошо видно, что происходит снаружи. Люди здесь не задавали лишних вопросов. Полицейский ждал его у дальнего столика. Он был из тех, кто видел слишком многое и научился говорить мало. — Секта, говоришь? — детектив посмотрел на него внимательно, прежде чем сделать глоток крепкого кофе. — Да. Мне нужно знать всё, что возможно. Мужчина усмехнулся, отставил чашку в сторону и медленно размешал сахар в ложке, словно растягивал момент. — Проблема в том, что ничего толком не известно. Эта секта… будто испарилась. — Испарилась? — Её закрыли. Но никого не посадили. Малек нахмурился. — Это странно. — Не просто странно, а неправильно. За окном мимо проехало такси, его фары на мгновение осветили стену бара, заставив тени на ней дрогнуть. Полицейский посмотрел на него, прищурив глаза. — Ты же не просто так спрашиваешь? Малек не ответил сразу. Но потом сказал: — Она была там. Детектив кивнул, будто что-то понял. — Тогда лучше оставь это. — Нет. Полицейский вздохнул. — Я знал, что так скажешь. Он достал телефон, открыл карту и передвинул её ближе. — Вот здесь. Малек посмотрел на экран. Место было не так далеко, всего в нескольких километрах от окраины Праги. — Это старое здание в лесу. Но там уже ничего нет. Только пустота. Малек улыбнулся, но в его улыбке не было радости. — Пустота тоже говорит. Секретарь ждала его в машине, покачивая ногой в такт радио, которое звучало едва слышно. Она знала, что он опять лезет туда, куда не должен. — Ты не обязан меня сопровождать, Лебедова. — Знаю. Но кто-то же должен тебя вытаскивать, если что. Он улыбнулся. Она всегда знала, когда он не говорил правду. Они ехали по узкой дороге, которая всё больше терялась среди леса. Деревья по обе стороны сгущались, образуя плотную стену теней, и казалось, что внутри них что-то движется, но слишком быстро, чтобы разглядеть. Фары высвечивали разрушенные ограждения, старые фонарные столбы, которые давно не горели, оставляя этот уголок мира в вечных сумерках. Затем перед ними выросло здание. Старое, почерневшее от времени, из камня, который выглядел так, будто видел слишком многое. Двор был заросшим, но всё ещё можно было разглядеть остатки их хозяйства. Поломанный курятник. Огород, который давно съел дикий бурьян. Глубокий колодец без воды. — Тебе не кажется, что это место всё ещё живёт? — тихо спросила Лебедова. Малек не ответил. Он шагнул к двери и споткнулся. Рывок. Тёплая рука подхватила его. Лебедова держала его за запястье, её пальцы были напряжены. Она не отпускала. Он посмотрел на неё и усмехнулся. — Ты влюблена в меня, Лебедова? Она на мгновение замерла, но потом покачала головой и отпустила его руку. — Тебе льстит эта мысль? — Нет. Просто забавно, как ты пытаешься скрыть очевидное. Она ничего не ответила. Он улыбнулся ещё шире. Внутри здание было пустым. Запах старых книг, плесени, сырого камня. Коридоры уходили во мрак, длинные, будто ведущие в никуда. Где-то разбитая мебель, столы с выцарапанными надписями, следы копоти на каменных стенах. В одной из комнат он увидел её. Икону. Но не просто икону. Лицо святой было другим. Не похоже ни на один образ, который он знал. Слишком светлые глаза. Слишком живое выражение лица. Бывший священнослужитель сфотографировал её. Лебедова посмотрела через его плечо. — Ты знаешь, кто это? — Нет. Но кто-то знал. Она вздохнула. — И что теперь? В этот момент зазвонил его телефон. — Да? Голос полицейского был коротким и жёстким. — Уходите. Немедленно. — Почему? — Потому что там уже ничего нет. — Но… — Просто уходите, Малек. Не ищи ничего. Звонок оборвался. Он посмотрел на Лебедову. — Похоже, нас просят не копать. Секретарь закрыла глаза на секунду, будто что-то обдумывала. — Но ты всё равно не остановишься. — Конечно, нет. Он посмотрел на икону ещё раз. Что, если это изображение важнее, чем кажется? Он развернулся и вышел в холодный воздух леса, но ощущение, что кто-то смотрит ему в спину, не исчезло. *** Комната была погружена в мягкую тьму, сквозь занавески проникал тусклый свет фонарей, бросая на стены тонкие полосы жёлтого свечения. Воздух был тяжёлым, наполненным теплом двух тел, запахом её духов — лёгкий, цитрусовый, почти незаметный, смешанный с чем-то чуть тревожным, словно остатком её сна. Виктория лежала бок о бок с Малеком, её рука была небрежно отброшена в сторону, пальцы слегка касались простыни, будто искали в темноте что-то невидимое, но важное. Она не спала. Она думала о прошлом. О том, что началось после детского дома. Флэшбек. Новый дом Когда ей было четырнадцать, её забрал дальний родственник. Так сказали в детском доме. «Он нашёлся совсем недавно. Но он ваш законный опекун.» Она не возражала. Она не чувствовала к нему ничего, кроме безразличного любопытства. Она ждала того же в ответ. Но он был другим. Сначала он казался хорошим. Он дал ей образование, выбрал лучшую школу, говорил: «Ты умная девочка. Ты заслуживаешь большего.» «Тебе не нужно жить, как все.» «Ты особенная.» Он заботился о ней. Дарил книги. Спрашивал, что ей интересно. Казалось, он хотел её понять. Казалось, он был тем, кого называют семьёй. Но семья так не делает. Сначала он просто смотрел на неё слишком долго. Потом начал прикасаться — сначала как будто случайно, потом не случайно. Она не знала, что сказать. Она не знала, нормально ли это. Ведь он был добр с ней. Но иногда… Иногда он говорил вещи, от которых её знобило, но не от холода. Она боялась, но не могла уйти. «Ты — моя.» «Только я могу защитить тебя.» «Ты же не хочешь снова в детский дом?» Она не хотела. Но и жить так тоже не хотела. Она запирала дверь своей комнаты, но знала, что это не спасёт. И однажды ночью, когда он разбудил её, всё изменилось. Навсегда. Виктория вздрогнула. Малек почувствовал это. Он не касался её, но знал, что её мысли где-то далеко, в том месте, где ему пока нет доступа. Он видел, как на её коже проступили мелкие капли пота, как она сжала простыню между пальцами. Он не стал спрашивать прямо. Он не давил. Он просто сказал: — Куда он делся? Она не сразу ответила. Но когда заговорила, её голос был ровным, почти отстранённым. — Я не знаю. — Совсем? Она выдохнула. — Иногда мне приходят деньги. С неизвестных счетов. Малек кивнул. Он понял. Что-то случилось. Что-то, что не закончилось до сих пор. Он не мог оставить это просто так. Он не хотел, чтобы она носила это внутри себя, как яд, который сжирает её изнутри. — Я знаю человека. Однокурсник. Он лучший в своей области. Он мог бы помочь тебе… Он не договорил. Потому что увидел, как её лицо застыло. Как её пальцы сжались в кулак. Как её дыхание стало резче, будто она внезапно ударилась о невидимую стену. — Ты хочешь, чтобы я пошла к психиатру? Он не ответил сразу. Она не дала ему времени. Девушка села, отбросив одеяло, глядя на него с холодной решимостью. — Я так и знала. — Что ты знала? — Что ты посчитаешь меня больной. Она встала, не глядя на него, прошла к окну и открыла его, впуская ночной воздух. — Ты должен уйти. Он вздохнул, но не двинулся с места. — Виктория. — Уходи. Она не смотрела на него. Он медленно сел на край кровати, сцепив пальцы в замок. Затем сказал тихо, но так, что каждое слово вонзилось в воздух, как гвоздь в дерево: — Я никогда тебя не оставлю. Она всё ещё не смотрела на него, но её пальцы дрогнули. — Если тебе что-то будет нужно, тебе достаточно просто произнести моё имя вслух. Она не ответила. Он встал. И прежде чем уйти, добавил: — Без приглашения я больше сюда не войду. И ушёл. Оставив её одну в тишине, которая в этот раз была уже совсем другой.