Глава VI. Тени в зеркале

Квартира была наполнена утренней тишиной. Не тревожной, не давящей — просто тишиной, которая обычно бывает, когда человек ещё не проснулся по-настоящему. Малек стоял на кухне, наливал кофе в две чашки, и на плите уже поджаривался омлет с зеленью. Он готовил механически, не задумываясь — так, будто это был обычный день, обычное утро, обычная жизнь. Но когда он поставил тарелку перед Викторией, она даже не посмотрела на неё. Просто сидела, глядя в одну точку, с бледным лицом и спутанными волосами, словно её разбудили не вовремя, среди чего-то важного, что она так и не успела досмотреть. Он сел напротив, слегка наклонив голову. — Ты должна поесть. Она не ответила. — Виктория. Она прикрыла глаза, будто звук его голоса раздражал её больше, чем хотелось бы. — Я не хочу. Он спокойно взял чашку, сделал глоток кофе, не отводя от неё взгляда. — Ты должна. Она вздохнула. — Я не голодна. — Это не про голод. Это про жизнь. Она тихо рассмеялась, но в этом смехе не было радости. — Ты так говоришь, будто у меня есть выбор. — А у тебя его нет? Она пожала плечами. — Не знаю. Я просто… не хочу ничего. Малек поставил чашку на стол, сложил пальцы в замок. — Когда ты последний раз мыла голову? Она подняла на него пустой взгляд. — Что? — Голову, Виктория. Когда? Она моргнула, будто пытаясь вспомнить. И не смогла. Он вдохнул глубже, посмотрел на неё пристально. — Вставай. Она не пошевелилась. — Малек… — Вставай. Сейчас. Её губы дрогнули, но не в протесте. Скорее в смятении. Но когда он встал первым, она всё-таки поднялась следом. Ванная была наполнена паром, а зеркало уже покрылось тонкой плёнкой тумана. Виктория стояла под тёплой водой, руки были ослаблены, и когда Малек намазал её волосы шампунем, она даже не сопротивлялась. — Ты серьёзно собираешься мыть мне голову? — Ты сама с этим не справляешься. Она закрыла глаза, ощущая, как его пальцы массируют кожу головы. На секунду ей стало легче. На секунду она почувствовала себя не собой, а кем-то другим. Тем, кого не сломали, не забрали, не оставили пустым внутри. Он ополаскивал её волосы медленно, осторожно, как будто она была чем-то хрупким. — Ты говорила, что тебе снятся сны. Она дрогнула. — Да… — Ты говорила, что давно не видела снов. Она открыла глаза, посмотрела на воду, стекающую с кончиков её волос в слив. — Да. — Как давно ты принимаешь таблетки? Она не ответила сразу. Он повторил вопрос мягко, но твёрдо. — Ты знаешь, зачем они тебе? Она задержала дыхание. Потом выдохнула, тихо, почти неслышно: — Я больше не хочу их принимать. Он прикрыл кран, и в ванной осталась только тишина. — Ты помнишь, кто их тебе дал? Она намотала мокрую прядь на палец, смотря на неё, как будто пыталась разглядеть в ней ответ. — Нет. — Ты помнишь, когда? Она покачала головой. — Я просто всегда их принимала. Она сидела на кровати, когда он выходил из квартиры. Её волосы были чистыми, но лицо всё ещё выглядело усталым. Он задержался у двери, оглянулся. — Сегодня у тебя спектакль. Она кивнула. — Да. Он наклонил голову, слегка улыбнувшись. — Я приду. Она моргнула, как будто не ожидала этого обещания. Но ничего не сказала. Только тихо кивнула. Малек закрыл за собой дверь. Зрительный зал был наэлектризован ожиданием. Виктория вышла на сцену и мир замер. Её движения были слишком живыми, слишком искренними, будто она не играла, а проживала эту роль прямо сейчас. Она пела так, как будто её голос не просто звучал — он вытекал из неё, она была песней, она была музыкой. Она двигалась резко, страстно, порывисто, в её глазах светилось нечто странное, что заставляло зрителей задерживать дыхание. Она не просто играла роль — она растворилась в ней. Коллеги переглядывались за кулисами, беспокоясь, что что-то изменилось в Виктории. Но зрители не видели этого беспокойства. Они видели только чудо. Когда спектакль подошёл к концу, зал взорвался аплодисментами. Зрители поднялись со своих мест, хлопая так, что звук раскатывался по театру, как гром. Когда Виктория вышла в фойе, её тут же окружили люди. — Это было невероятно! — Боже мой, это лучшая игра, которую я видел в жизни! — Я больше не смогу ходить в другие театры после такого. Всё теперь будет казаться пустым. Она почти не отвечала. Просто смотрела на них, слегка приподняв брови, словно она всё ещё не до конца вышла из роли. И тут из толпы вышел мужчина в шерстяном костюме. — Должен сказать, это не просто талант. Это… нечто большее. Виктория повернула голову, изучая его лицо. Он протянул визитку. — Я продюсер. Сейчас ищу актёров в кино. Думаю, вам стоит встретиться со мной. Обсудить возможности. Она не взяла визитку сразу. Просто смотрела на него оценивающе. Люди вокруг затихли, ожидая её ответа. Но актриса ничего не сказала. Малек наблюдал за этим со стороны. Весь этот восторг, этот ажиотаж, эта безумная любовь зрителей. И он думал.       Может, кино поможет ей? Может, смена обстановки, новые люди, новые роли отвлекут её от прошлого? Он не вмешивался. Просто ждал. Когда толпа начала расходиться, он подошёл к ней. В руках у него были цветы, красные, как кулисы сцены. Она подняла на него глаза, и впервые за весь вечер улыбнулась. Они ехали молча. Виктория смотрела в окно, её пальцы сжимали подол платья. — Ты правда думаешь, что мне стоит сниматься в кино? Он спокойно повёл машину по ночной улице, не сразу отвечая. — Я думаю, тебе стоит жить. Она улыбнулась. Но не сказала ничего. Когда они подъехали к её дому, она долго не выходила из машины. Просто сидела, перебирая лепестки цветов пальцами. Потом сказала: — Спасибо. И вышла, оставляя за собой аромат сцены, света и чего-то, что нельзя объяснить словами. Ночь была глубокой, почти безмятежной. За окном медленно падал снег, растворяясь в оранжевом свете фонарей. Виктория плакала во сне. Иногда вздрагивала, иногда шептала что-то непонятное, но каждый раз, когда Малек тянулся, чтобы разбудить её, она замолкала, снова погружаясь в зыбкие тени снов. Утром он проснулся раньше чем всегда. Пять утра. Он сел на кровати, прикрыв глаза рукой, позволяя себе несколько секунд абсолютной тишины. Когда он повернулся, он увидел её. Она сидела на краю кровати, колени прижаты к груди, волосы спутаны, губы сухие. Она не плакала сейчас, но её глаза были полны тревоги, как будто сны всё ещё держали её. — Ты не спишь. Её плечи едва заметно дёрнулись от его голоса. — Мне сложно. Она опустила голову, скользнув пальцами по своему запястью. — Мне снится, что зверь уже рядом. Он сделал глубокий вдох, но не ответил сразу. Она подняла на него внимательный взгляд, в её голосе не было сарказма, только искреннее любопытство: — Ты когда-нибудь молился? Малек наклонил голову, как будто обдумывал, насколько честным он хочет быть в этом разговоре. Затем он ответил спокойно, но без привычной лёгкости: — Когда-то я молился так часто и так долго, что забывал поесть и поспать. Она не ожидала такого ответа. — Что изменилось? Он пожал плечами, встал с кровати и пошёл на кухню. — Однажды я понял, что вера — это либо спасение, либо ловушка. Мне не нравится попадать в ловушки. На кухне было тепло и тихо. Малек налил воду в чайник, достал листья чёрного чая, аккуратно пересыпал их в заварник. Виктория облокотилась на косяк двери, наблюдая за ним из темноты коридора. — Ты делаешь это, как священник. — Тебе кажется. — Нет. Всё слишком… аккуратно. Он усмехнулся, но не ответил. Чайник тихо закипал, его пар медленно поднимался вверх, создавая иллюзию плывущего во времени момента. Когда Малек разлил чай по чашкам, он сел напротив Виктории и медленно начал читать. «Астрея, светлая, хранящая и потерянная. Скрывшаяся, но наблюдающая за всеми тенями. Пусть страхи падут пред именем твоим. Пусть тьма отступит перед твоим взглядом. Ты была здесь, ты была всегда. И если есть тот, кто услышит – пусть услышит сейчас.» Его голос был низким, тёплым, мягким, будто он читал не молитву, а что-то личное, интимное. Но когда он поднял глаза, он увидел, что Виктория дрожит. Она сжала пальцы, глубоко вдохнула и тихо прошептала: — Ты… ты тоже из секты. Малек не улыбнулся, не изменил выражения лица, он просто спокойно поднял чашку чая и сделал глоток. — Я просто дьявольски хороший врач. Она вскочила, её движения были резкими, порывистыми. — Ты всё подстроил. Всё это — спектакль, да? Малек поставил чашку на стол. — Какой именно? — Весь этот… театр! Всё, что происходит! Ты не можешь меня любить. Это не любовь. Это… игра! Она сделала шаг назад, её глаза были полны паники. — Они нашли меня. Они через тебя. Они всегда возвращаются. Малек наклонился вперёд, сцепив пальцы перед собой. — Виктория. Ты хочешь, чтобы я подтвердил это? Чтобы сказал, что ты права? Она вздрогнула. Он продолжил медленно, мягко, как человек, который точно знает, что делает. — Ты хочешь убедиться, что этот страх — реальный? Потому что если он реальный, значит, есть смысл бояться. Значит, ты не сломана. Значит, твоя тревога — это не что-то, что живёт только в тебе. Значит, ты не сошла с ума. Она перестала дышать на секунду. Он наклонился чуть ближе. — Но что, если я скажу, что ты не права? Она моргнула, её губы приоткрылись, но слов не было. — Что, если ты не жертва заговора? Что, если ты просто женщина, которая слишком долго жила в страхе? Она покачала головой, не веря ему. — Ты лжёшь. — Ложь требует усилий. А я не люблю уставать. Он снова поднял чашку, сделал глоток чая, не отводя от неё взгляда. — Ты думаешь, если кто-то хочет тебя уничтожить, он будет играть с тобой так долго? Она замерла. Он спокойно продолжил. — Если бы я был тем, кем ты меня сейчас называешь… ты бы не сидела здесь. Ты бы не смотрела на меня. Ты бы не задавала эти вопросы. Ты бы уже давно не существовала. Тишина затянулась. Часы на стене отбили шесть утра. Она медленно села обратно на стул, её плечи дрожали от напряжения. Он наблюдал за ней, терпеливо, с той невидимой заботой, которую хороший психиатр никогда не выставляет напоказ. — Я хочу верить тебе, — наконец сказала она. — Но ты не веришь. — Нет. Он медленно кивнул. — Значит, будем ждать, пока ты сможешь. Она смотрела на него долго. А потом взяла чашку чая и сделала маленький глоток. Он почти незаметно улыбнулся. И в эту секунду ей показалось, что, возможно, зверь ещё не пришёл. Так прошло несколько недель. Жизнь обрела ритм, как будто всё действительно наладилось. Дни наполнялись музыкой, ночи становились теплее, тревожные тени отступили, по крайней мере, на первый взгляд. Виктория пела в театре, и Малек приходил на каждый её спектакль. Он всегда сидел в одном и том же ряду, на одном и том же месте. Она всегда находила его взглядом, даже если зал был полон. После спектаклей он ждал её в фойе, не спрашивал, как ей далась роль, не спрашивал, устала ли она. Он просто протягивал ей цветы. Каждый раз разные. Розы – когда в её голосе было что-то страстное. Лилии – когда она пела о чистоте. Орхидеи – когда её движения были особенно загадочными. И белые пионы – когда он чувствовал, что в ней есть что-то, что она пока сама не осознаёт. Она смеялась, качала головой, принимала цветы. И каждый раз благодарила его по-разному. Иногда взглядом, иногда небрежным поцелуем в щёку, иногда простым касанием руки, которое длилось чуть дольше, чем следовало бы. И Малек почти поверил, что всё действительно хорошо. Она больше не запирала двери, когда он приходил. Она стала оставлять ему чай на кухне, даже если не знала, когда он вернётся. Она иногда оставляла записки на подушке. «Ты опять долго сидел за бумагами. Я не буду напоминать, что даже гениям нужен сон.» «Я нашла старую пластинку с оперой. Может, послушаем её вечером?» «Я научилась готовить что-то съедобное. Тебе стоит бояться.» Она больше не просыпалась в страхе посреди ночи. Она начала петь перед сном. Её голос звучал тихо, почти шёпотом, но каждая нота была пропитана тёплым, нежным светом. Иногда это были детские колыбельные, которые она помнила из раннего детства. Иногда старые романсы, текст которых она забыла, но мелодия всё ещё жила в её памяти. Однажды ночью, когда Малек ещё не спал, она легла рядом и прошептала: — Ты знаешь, что колыбельные поют не только детям? — Я знаю. — И знаешь, что если их поёт тот, кто любит, они отгоняют кошмары? — Ты проверяешь эту теорию? Она улыбнулась в темноте. — Пока работает. Она пела ему. А он слушал. И верил, что это – покой. Что теперь всё будет хорошо.