Eye of the Storm

На улице действительно темнеет, когда мы выходим из такси возле дома, но рассмотреть черное небо или увидеть серебристые точечки-звезды в этой части города невозможно — блестящие высотки заслоняют любое проявление природы. Да и вывески с фонариками слепят, освещая улицу не хуже солнца. Эрик молчаливо следует за мной. Прощальные слова вертятся на языке, призывая поставить точку в нашей совместной поездке. Эрик ни звука не издал за все это время. Наверное, просто не видит смысла напрягаться и пытаться меня разговорить. В этом определенно есть логика. Вряд ли мы увидимся снова. Я уверена, что он развернется и уйдет, когда мы окажемся возле здания, но Эрик угрюмо шагает за мной в стеклянные вращающиеся двери, и я устало прикрываю глаза. К чему это навязчивое сопровождение? Я вполне справлюсь сама. За длинной гранитной стойкой в светлом блестящем чистотой холле сидит консьержка. Она поднимает голову, окруженную пушистой шапочкой волос, и, узнав меня, приветливо улыбается. Ничего не изменилось. Ничего ужасного не произошло. Все здесь, как всегда. Только пальто у меня в руках порвано, и дыру на джемпере приходится прикрывать волосами. В таком виде я еще не возвращалась домой. Остается надеяться, что я смогу проскользнуть мимо мамы и она ничего не заметит. Только Киру можно обращаться с вещами как попало. Несколько раз ткнув на кнопку вызова лифта, я сдерживаю облегченный вздох, когда начищенные до блеска дверцы разъезжаются, и разворачиваюсь к Эрику, скомкано бормоча: — Спасибо, что проводил. Приятно было познакомиться. Эрик не утруждает себя формальностями. Он скучающе оглядывает меня и сухо кивает. Мог бы хотя бы изобразить вежливую улыбку. Створки лифта бесшумно соединяются, отрезая меня от нового знакомого, и я неприязненно морщусь. Уставившись в высокое зеркало в стенке, старательно приглаживаю волосы и пытаюсь привести себя в порядок, пока щелкают номера этажей на стеклянной панели. Нужно придумать что-то правдоподобное. Где я была, почему задержалась и куда делся мой телефон. Нужно заранее подготовить ответы, чтобы не молчать, как идиотка. Да кого я пытаюсь обмануть? Едва ли кто-то вообще будет спрашивать. Выскользнув из лифта, я сворачиваю в коридоре, на ходу выискивая в сумке ключи. Если повезет, никто и не заметит, что я вернулась. Прислонившись лбом к холодному безразличному металлу, привычно проворачиваю ключи, но ничего не выходит. Странно. Ни мама, ни Кир никогда не закрывают внутренние замки. Позвонить в звонок — все равно что выйти с красной тряпкой. Я раздраженно обхватываю дверную ручку, дернув ее вниз. Та поддается. Дверь открывается, пропуская меня в квартиру. Что за ерунда? Не могли же они так обеспокоиться моей пропажей, что решили вообще не закрываться. Это небезопасно. В коридоре темно, и я тревожно потираю шею, бесшумно проскальзывая внутрь. Отложив ключи на тумбу, там же бросаю пальто и двигаюсь вперед, пока сердце колотится в висках. Абсолютная тишина вмерзает в кожу. Ни работающего телевизора, ни стука по клавиатуре, ни оглушительной музыки из спальни брата. Здесь словно и нет никого, но такого ведь не может быть. Напряженно свернув в коридоре, убеждаюсь, что на кухне тоже темно, и прохожу в гостиную. В камине беззвучно пляшет пламя, отбрасывая жуткие вытянутые тени на стены. Взгляд мечется по комнате, цепляясь за жуткие детали. Пол возле окна усеян осколками вазы. В нише возле шкафа стоит мамина сумка, над ней покосилась абстрактная картина в раме. Журнальный столик перевернут, и вокруг разбросаны обычно сложенные стопками газеты. Возле раздувающейся шторы валяется разбитый цветочный горшок, и земля влажными коричневыми кляксами пачкает ковер. Дыхание перехватывает. Голова кружится, к горлу подкатывает тошнотворной ком. Руки дрожат, но я сжимаю кулаки и двигаюсь к дивану, чтобы обойти его. Гул сердца заполняет сознание, оглушая. — Мам? — жалобно зову, боясь идти дальше, но заставляю себя сделать еще шаг. Я ее вижу. Рассудок не сразу справляется с осознанием. Мама лежит на полу, раскинув руки. Снежный ковер под ней пропитан кровью, ворсинки влажно блестят в бликах огня. Качнувшись назад, я бездумно мотаю головой. Слезы душат. Мне даже кажется поначалу, что я задохнулась, но глотку царапает полный отчаяния и ужаса вопль. Плечи дергаются, вздрагивая, и сухая ладонь зажимает рот. — Не ори.

***

Отец велел проводить Теодору до дома. Четкое и понятное указание. Эрик привык выполнять поручения без промашек и недочетов. Кто-то ведь должен компенсировать бесконечные разочарования, которые щедро дарил Берт. Он дождался, пока экран над лифтом, увезшим Теодору, покажет нужный этаж, и зашел в соседний. Милая бабушка за стойкой смерила его подозрительным взглядом, но препятствовать не стала. Никаких неподобающих целей Эрик не преследовал. Ему нужно было только убедиться, что девчонка спокойно попала домой. Нянчиться с ней Эрик не собирался. Он смутно понимал, зачем понадобилось ее сопровождать. Теодора сама отказалась от помощи и защиты Академии, высокомерно решив, что ее все это не касается. Едва ли единичное сопровождение ее спасет, но оспаривать решение Главы Академии он не стал. Лифт безмолвно распахнул створки, и Эрик попал в безликий белый коридор. Блестящие плитки под ногами скользили и выдавали его присутствие, мешая шагать беззвучно. Куда именно идти, Эрик не знал и интуитивно свернул в коридоре, разглядывая одинаковые входные двери с номерами квартир. Бессмысленно. Теодора уже ушла, и вычислить, за какой из дверей она скрылась, невозможно. Зачем тогда тратить время в бесплодных попытках ее найти? Эрик прикрыл глаза и сделал шаг назад, возвращаясь к лифту, когда до слуха долетел жуткий пронзительный вопль. Мышцы сократились, тело инстинктивно напряглось. Эрик моментально ринулся на звук, выхватывая из-за пояса спрятанный под курткой пистолет. Дверь поддалась без проблем — никто не потрудился ее закрыть, — и Эрик раздраженно поджал губы. Эта Теодора — просто неразумный ребенок. Не понимает, во что вляпалась. Не хочет брать на себя ответственность. Только вот ее никто не спрашивает. Теодора застыла посреди гостиной. Взгляд быстро выцепил все важные детали — признаки борьбы и тело женщины на ковре, обведенное алыми подтеками. Эрик без раздумий зажал Теодоре рот, прерывая оглушительный вой. Она задергалась в нелепой попытке высвободиться. Металась в его руках, как в припадке, выворачивалась и извивалась. Зубы впились в ладонь, и Эрик беззвучно выругался, но руку не убрал. Обхватил брыкающееся тело поперек живота, обездвиживая, и прошипел: — Прекрати вопить. Они могут быть где-то поблизости. Отреагировала Теодора не сразу, но через десяток секунд все-таки перестала дергаться и обмякла в его руках. Эрик осторожно опустил ладонь и развернул Теодору к себе, показывая, что для нее нет опасности. Она побледнела, и россыпь веснушек напомнила случайные брызги краски на бумаге. Губы дрожали, помада на них смазалась. Эрик невольно вытер ладонь о джинсы. — Что произошло? — он наклонился, стараясь говорить как можно тише. В ореховых глазах мелькнуло узнавание, но потом их затянуло пеленой отчаяния и ужаса. Теодора пошатнулась и осела на пол. Руки взметнулись к лицу, и пальцы вцепились в волосы, путая медные пряди. Грудная клетка двигалась рывками, узкий подбородок качался из стороны в сторону. У них нет времени на истерики. Эрик не собирался тратить бесценные мгновения на моральную поддержку. Мертвые останутся мертвыми, это уже не изменить. Нужно позаботиться о живых, а не тонуть в бессильных сожалениях и панике. Решительно шагнув к Теодоре, Эрик опустился на корточки, пытаясь поймать невидящий светлый взгляд: — Вставай. Нужно уходить. Теодора не реагировала. Продолжала мотать головой и натягивать волосы, кусая припухшие губы. Она словно не слышала его. Раздражение вырвалось тяжелым выдохом. Только этого не хватало. Ей нужно прийти в себя. Прямо сейчас. Влепить Теодоре отрезвляющую пощечину было заманчиво, но Эрик вцепился в ее плечи, распрямляясь. Она поднялась на ноги, подчиняясь рывку, но не держалась на них. Стоило просто протащить ее к выходу, вывести в безопасное место, а потом уже разбираться с остальным, но Эрик дернул ее за руку, пытаясь привлечь внимание. Зря. Он устало смежил веки, когда Теодора яростно выдернула руку, толкая его в плечо, и метнулась в сторону, скрываясь за белой деревянной дверью. Челюсти стиснулись в безрезультатной попытке сдержать поднимающуюся злость. У них нет времени на сцены. Некогда подыгрывать. Спрятав пистолет обратно в кобуру, чтобы не спровоцировать новый всплеск истерики, Эрик ринулся за Теодорой. Комната походила на поле боя — разбросанная одежда, сбитые в кучу постельные принадлежности и заваленный хламом письменный стол. На стенах висели плакаты футбольных команд и музыкальных групп. Судя по всему, беспорядок царил здесь и до сегодняшнего дня. Эрик гневно выдохнул и шагнул к застывшей посреди комнаты Теодоре: — Какого пегаса ты… — Мой брат! — она вскинулась и развела руками, щурясь, словно могла видеть сквозь предметы. — Где мой брат? Он должен быть дома. Хватило одного взгляда в перепуганные, но сверкающие решимостью глаза, чтобы понять, что просто отмахнуться не выйдет. Эрик сделал единственное, что было в его силах. Он быстро зашагал по комнате, дергая дверцы шкафов и проверяя все места, где можно было спрятаться. Под столом, за шторами, между шкафами оказалось пусто. В спальне никого не было, и Эрик метнулся в другие комнаты, наскоро проверяя бросающиеся в глаза места. Бесполезно. Они только зря тратят драгоценное время. Никого не обнаружив, Эрик вернулся обратно, найдя Теодору так же стоящей посреди комнаты. Она сжимала и разжимала пальцы и сверлила взглядом расправленную кровать. — Его здесь нет, — твердо заявил Эрик. — Нужно убираться отсюда. Возьми самое необходимое. Побыстрее. Теодора медленно обернулась, уставившись на Эрика так, словно вообще забыла о его существовании. — Да пошел ты, — прошипела она, едва размыкая губы. — Я никуда не пойду без брата. Чудно. Пусть остается и делает что хочет. Да плевать. Он бросит ее здесь и избавится от ответственности за ее жизнь. Отец не одобрит. Подводить его не хотелось. Но никто ведь не говорил, что нужно быть вежливым и любезничать с парализованной ужасом девчонкой. Если она не в состоянии осмыслить происходящее, придется решать за нее. Эрик длинно выдохнул, но пылающий взгляд, вцепившийся в лицо, не позволял успокоиться. — Значит, нужных вещей у тебя нет, — сухо бросил он, наступая на Теодору. Над реакцией ей стоило поработать. Она попыталась отступить в сторону, но не успела. Эрик выбросил вперед руку, хватая ее плечи. Пальцы сжались на ткани рубашки и дернули Теодору к нему. Эрик перехватил ее и потащил к выходу, игнорируя яростное шипение и бесполезные попытки вывернуться. В мыслях лихорадочно выстраивались планы. Нужно было уйти, не привлекая к себе внимание. Нужно было вернуть ее в Академию. Нужно было заставить Теодору замолчать. Слишком много всего. Ноги Теодоры едва касались пола, только носочки ботинок волочились по ковру. Эрик не ощущал ее брыкания. Заметив по пути сумку, он быстро поднял ее, забрасывая на плечо, а в коридоре подхватил пальто. Лучше, чем ничего. Спускаться на лифте было небезопасно, и он толкнул тяжелую металлическую дверь с табличкой запасного выхода. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, отбрасывая спадающие на лоб пряди. Эрик огляделся и тут же увидел лестницу. То, что нужно. Он спускался бегом, пролет за пролетом, пытаясь сохранить дыхание и уследить, чтобы никто не встретился у них на пути. Теодора ударялась о ступени, цеплялась за перила, но Эрика это мало волновало. Сама виновата. Заслужила. Он не заметил, когда Теодора перестала брыкаться и сучить ногами. Просто понял на одном из пролетов, что коридор возвращает эхом только его шаги, а тело в руках обмякло и тащить его стало легче. Могла бы напрячься и передвигать ногами сама. Такой вариант Эрика тоже вполне устраивал. Спасать безвольно повисшее в руках тело было куда проще, чем глупую упертую девчонку.

***

Ногти стучат по кружке с теплым ароматным какао, которую вручила мне Рада. Меня усадили на диван в небольшой уютной комнатке с высокими окнами и кремовыми стенами, обклеенными фотографиями, рисунками и схемами, и обмотали пушистым пледом. Люди то заходили, то уходили, но я не обращала внимания. При мне никто не разговаривал, но я слышала приглушенные голоса за дверью. Берт выдал мне упаковку салфеток. Они не понадобились, да и глотнуть какао не вышло — от запаха к горлу подкатывает тошнота. Отрицание, гнев и торг прошли, и сейчас я не могу сдвинуться. Руки дрожат. Взгляд бездумно сверлит виток узора на коричневом ковре. Мягкий фиолетовый свет размывает грани реальности. Меня словно поместили в вакуум — нет ни звуков, ни воздуха, ни мыслей. Вообще ничего нет, кроме ноющей боли за грудиной. Мама мертва. Я понятия не имею, где Кир. Я не могу принять и осмыслить эти факты. Знаю только, что должна найти брата и убедиться, что он в безопасности. Только я ничего не предпринимаю. Безвольно сижу на диване и не могу пошевелиться. Рада опускается рядом и аккуратно поправляет плед: — Моих родителей убили, когда мне было пять. Я их почти не помню, поэтому не стану утверждать, что понимаю твои чувства, — она сжимает мое плечо и наклоняет подбородок. — Родион меня приютил и заменил отца. Не бойся, мы тебя одну не оставим. Ее слова — просто набор звуков. Я ничего не чувствую, когда слышу ее трагичную историю. Ничего, когда она пытается меня ободрить. Внутри клубится глухая пустота. Матвей встает с одинокого кресла и подбирается ближе, облокотившись о резной пухлый комод. — Да найдем мы твоего брата. Обязательно, — твердо заявляет он, кивнув. Я вскидываю голову, фокусируясь на узком лице. Матвей приподнимает русые брови и снова кивает, перехватив мой взгляд. Его обещание — единственное, на чем мне удается сосредоточиться. Берт вклинивается между нами, оттесняя Матвея, и протягивает мне телефон. Металлический корпус холодит ладонь, и я бездумно набираю заученные цифры, уже не прикладывая динамик к уху. Механический голос, утверждающий, что абонент недоступен, и так прекрасно слышно. Хочется запустить телефон в ближайшую стену, завешенную фотографиями Рады с друзьями, но я даже замахнуться не могу. Дверь за спиной хлопает без предварительного стука, но я не оборачиваюсь. И так понятно, кто пришел. Я не хочу его видеть. — Отец завтра соберет Старший Совет, и они вместе решат, что делать дальше. Тебе выделили комнату, как всем ученикам. Можешь оставаться, сколько понадобится, но было бы неплохо начать ходить на занятия. Завтра обсудишь с ним все. Да черта с два. Завтра я буду искать Кира. Обойду весь город, если понадобится. Все в один голос вопят, что обращаться в полицию нельзя. Убеждают, что повсюду могут быть члены Организации и они ищут меня всеми возможными путями. Объясняют, что у них широкая сеть знакомых и сочувствующих и нужно держаться в тени. Никто не понимает, что мне плевать. Если Кир у Организации, пусть найдут меня. Если это позволит помочь ему, то я все сделаю. Чего бы они от меня ни хотели — это небольшая цена за безопасность брата. За такое просто не может быть большой цены. — Спасибо, — бесцветно протягиваю, мазнув взглядом по черным кроссовкам Эрика. Неторопливые шаги в кристальной тишине сложно не услышать, и я заставляю себя поднять голову. Эрик останавливается неподалеку и сухо уточняет: — Твой брат точно не книгоходец? Я киваю, поджав губы. Ледяное безразличие ко всему надламывается, и пальцы комкают плед. Сколько раз я должна ответить на один и тот же вопрос? Эрик скрещивает руки на груди и требовательно наклоняет подбородок: — Ты уверена? Это личное. Нужно быть достаточно близким, чтобы… — Он мой младший брат! — рявкнув, стискиваю зубы, чтобы не наговорить гадостей. Хочется швырнуть что-нибудь в невозмутимое лицо Эрика, но я медленно выдыхаю и процеживаю, выравнивая дрожащий голос. — Я бы заметила. Не знаю, что злит больше — абсолютное бездушное спокойствие Эрика или его правота. Едва ли Кир стал бы со мной делиться таким. Я же не стала. Но он в жизни ни одной книги не прочел. Я даже не видела, чтобы он их в руках держал. Это абсурд. Эрик спокойно встречает мой возмущенный взгляд. Его лицо остается таким же безразличным и непроницаемым. Сухое недовольство в глазах давит, и я опускаю голову. Немую сцену прерывает Берт, миролюбиво приподнимая ладони и протягивая мне руку: — Пойдем, Теодора. Я покажу тебе комнату. Как только лицо Эрика исчезает из поля зрения, дышать становится легче, но бессильная апатия мешает двигаться. Я встаю с трудом и, оставив плед, вяло киваю Раде и Матвею. По пути я даже не пытаюсь следить за бесчисленными поворотами и мелькающими учениками. Кто-то здоровается с Бертом, кто-то просто проходит мимо, но для меня они все кажутся безликими тенями, создающими помехи. Берт толкает одну из дверей и пропускает меня вперед. Комнатка оказывается небольшой. Высокие стены покрывают коричневые обои. Под потолком висит маленькая люстра со стеклянными вытянутыми плафонами. Окно с широким деревянным подоконником открыто и впускает прохладный вечерний ветер. На большой кровати расстелено расшитое серебристыми узорами покрывало, дверцы пустого шкафа приоткрыты, над небольшим письменным столом висят книжные полки. Миленько. Уютно. У меня вздрагивает нижняя губа. Я хочу домой. — Слушай, я мог бы остаться с тобой, — Берт неловко заводит руку за голову, почесав затылок, и, поймав мой взгляд, пускается в оправдания. — Просто остаться. Поддержать. Я бы мог просто посидеть рядом. То есть в кресле… Его растерянный вид не вызывает даже улыбку. Я неопределенно повожу плечами и отрешенно протягиваю: — Я справлюсь, спасибо. Берт замолкает и окидывает меня долгим задумчивым взглядом. На его лице проскальзывает понимание, и он уточняет: — А если кресло в твоей комнате мне кажется особенно уютным, можно остаться? Исключительно ради моего комфорта. Я бы усмехнулась в любой другой день, но сейчас внутри оказывается так пусто, что даже хмурый кивок дается с трудом. На самом деле я благодарна Берту за предложение. Он вовсе не обязан возиться со мной и поддерживать. Не обязан ночевать в кресле. Но он это делает, а мне становится чуть спокойнее, когда он рядом. Словно цепкая лапа, сжавшаяся на легких, ослабляет хватку. Щелчок выключателя приглушает свет, оставляя в комнате полумрак. Берт укладывает мою сумку на деревянную тумбу и, улыбнувшись, опускается в бархатное кресло, вытащив перед этим из шкафа колючий плед. Одинокая дверь наверняка ведет в ванную, но я игнорирую голос разума. Во мне нет сил смыть с себя ужасный отпечаток дня. Повернувшись к Берту спиной, стягиваю с себя юбку, дернув края рубашки вниз. Она достаточно длинная, чтобы скрыть все лишнее. А если нет, то я достаточно вымотана, чтобы наплевать на это. Берт тактично отворачивается, пока я не проскальзываю под одеяло и не дергаю веревочку настольной лампы с плотным абажуром на тумбе. Комната погружается в темноту. — Спасибо, Берт, — слова благодарности даются куда проще, когда я не вижу его лицо. — Все будет хорошо, Теодора, — тут же отзывается Берт. Я знаю, что он улыбается, несмотря на темноту. Поначалу мне кажется, что бесконечная тревога и мучительные мысли не позволят уснуть, но стоит коснуться подушки, как темнота проскальзывает в сознание, стирая все на своем пути. Этот адский день победил.