Finish What I Started

Идиотское сообщение без отправителя добивает. Оно ничего не меняет, ни к чему не ведет, ни на что не влияет, но я теряюсь во времени, прокручивая в голове новостную статью. Все валится из рук. Я не могу запомнить ни одного маршрута в Академии. Бесцельно брожу по коридорам, теряясь среди одинаковых поворотов, и утыкаюсь в тупики. Чтобы не навлекать на остальных дополнительные проблемы, я предпочитаю отсиживаться в комнате, но не могу заставить себя даже книгу открыть. Ребята каждый день зовут меня на занятия. Я вежливо улыбаюсь и обещаю, что обязательно начну завтра. Завтра наступает, а я все так же остаюсь в комнате, боясь высунуть голову и окончательно ступить на неизведанную тропу. Неделя проходит в тумане. Ничего не происходит. Ребята смотрят на меня слишком понимающе. Иногда на их лицах проскальзывает сожаление. Они стараются не давить на меня, но неизвестно, насколько хватит их терпения. С каждым днем, проведенным в самовольной изоляции, с каждым часом бездумного хождения по комнате, я чувствую, как пространство сжимается вокруг, пытаясь вытолкнуть вперед. Я словно застыла на развилке, которая ведет в неприятности. Выбор делать не хочется — он мне не понравится, — но мир не готов мириться с моим бездействием. Сегодня эти мысли преследует меня с самого пробуждения. Я бы непременно захлебнулась в них, но дверь шумно распахивается, и в комнату легко проскальзывает Матвей. Даже постучать не потрудился. Да что с ним не так? Он проводит пятерней по волосам, зачесывая набок выбивающиеся на лицо русые пряди, и окидывает меня сощуренным хитрым взглядом: — Идем, птичка. Хочу показать тебе одно место, — зеленые глаза загадочно сияют, пока Матвей говорит, растягивая слова. — Ты же не откажешь мне в крошечной помощи и составишь компанию? Я прижимаю к груди книгу, которую схватила с полки в буйном желании занять руки, и беспокойно перебираю страницы. Плотная бумага под подушечками пальцев успокаивает. Что он о себе думает? После похода в школу Кира Матвей едва ли перекинулся со мной парой слов, а теперь просто врывается в комнату и куда-то зовет. Я не собираюсь по первому мановению следовать за ним. Никуда не пойду, пока он не сбросит с себя эту загадочную вуаль и не объяснит толком, чего хочет. В моем ответе Матвей не нуждается. Насмешливо наблюдая, как я хмурю брови и собираюсь с мыслями, он решительно пересекает комнату, отбирает у меня книгу, бросив ее на стол, и утягивает меня к двери. Почему я не сопротивляюсь и не возмущаюсь? Черт его знает. Обескураженное сознание находит неубедительное оправдание — не стану же я устраивать сцены посреди коридора. Все же я не зря шаталась по Академии. Основные маршруты отложились в памяти. Мы перебираемся в правое крыло через главный холл и поднимаемся на лифте. Контраст между вечной оживленностью холла и величественным спокойствием учебных коридоров заставляет сомневаться в реальности происходящего. Я словно попадаю в сон. Мы выходим на одиннадцатом этаже. В коридорах никого — ученики на занятиях. Я едва успеваю переставлять ноги, чтобы не отстать от Матвея. Бордовые ковры смягчают спешные шаги, и мы минуем несколько поворотов, оказываясь перед двойными деревянными дверями. Матвей тормозит и перед тем, как открыть двери, довольно улыбается: — Наша библиотека. Уверен, тебе понравится. Двери распахиваются, пропуская меня. Стены здесь еще выше — библиотека занимает два этажа. Деревянные стеллажи, забитые книгами, тянутся бесконечными рядами, теряясь вдали комнаты. Свет проникает сверху, солнечными лучами падая сквозь стеклянный сводчатый потолок. Я вскидываю голову — второй ярус опоясывает балкончик с каменным невысоким ограждением. Между шкафами расставлена пара десятков бархатных кресел, центральную часть комнаты занимают столы — длинные, для больших компаний, и совсем маленькие, для пары человек. Я замираю, распахнув рот, и жадно вбираю детали — резные узоры на деревянных панелях, причудливые завитки на подлокотниках кресел и россыпь указателей. Чудесное место. В библиотеке, несмотря на время, сидят несколько учеников, но они полностью погружены в чтение и не обращают на нас никакого внимания. — Я знал, что ты придешь в восторг, — хмыкает Матвей. — Но рассматривать все будешь потом. Досадливо вздохнув, я поджимаю губы, но Матвей уже взлетает на второй этаж, и мне приходится подниматься за ним по широким каменным ступенькам. Возле ограждения из фигурных столбиков расставлены коричневые кресла. Рядом с ними — деревянные тумбы с резными ножками. Торшеры с плотными абажурами дают возможность почитать в любое время. Мы уверенно двигаемся вперед мимо ломящихся полок, сворачиваем несколько раз, и книжные шкафы исчезают. В узком коридоре стены усеяны одинаковыми дверями. На некоторых вывешены небольшие таблички, но я не успеваю рассмотреть, что там написано. Матвей дергает золотистую ручку и утягивает меня за собой. Комната оказывается крошечной. В ней даже окон нет. Только небольшой диванчик стоит у бежевой стены, а перед ним — журнальный столик с парой стаканов и графином воды. Зачем Матвей притащил меня сюда? Он быстро вытаскивает из сумки карманные часы с мудреными узорами и, перебросив цепочку через шею, извлекает книгу, спешно распахивая ее на середине. Закончив все приготовления, Матвей обрушивается на диван, закинув ногу на ногу, и приглашающе хлопает ладонью по подушке рядом. Что бы он ни задумал, хорошо это не кончится, но ноги все равно несут меня к нему. — Развлечемся немного, птичка? — Матвей резко наклоняется, поигрывая бровями, и растягивает губы в улыбке, а я напряженно выдыхаю. — Не бойся, ничего такого. Просто крошечное книжное путешествие. Давай, дамы вперед. Я сразу за тобой. Нехорошее предчувствие холодком пробегает вдоль позвоночника. Не стоит этого делать. Не нужно мне в этом участвовать. Никакие здравые мысли не убеждают. Я впервые чувствую себя настолько безвольной. Словно зачарованная, повожу подбородком и тянусь к книге, чтобы посмотреть обложку: — А что?.. Матвей легко перехватывает книгу, отодвигая ее от меня, и недовольно цокает: — Ну уж нет, птичка. Давай сохраним интригу, — он щурится, подхватывая разворот и прикрывая половину страницы. — Только не жадничай. Тебе вполне хватит одного предложения, чтобы нырнуть. Сомнения еще тлеют на задворках сознания, но от нетерпения чешутся ладони. Я слишком давно не была в книгах. Тем более, я не одна. Что может пойти не так? Никто ведь не говорил, что мне нельзя нырять. Что еще делать, если нельзя покидать Академию? Быстро взглянув на сияющего Матвея, я выхватываю у него книгу и киваю. Сосредоточившись, неспешно выдыхаю, освобождая сознание от лишних мыслей. Взгляд не успевает даже добраться до ближайшей точки — буквы сливаются и теряют очертания, размываясь. Все вокруг исчезает, превращаясь в цветастые пятна. Голова словно сжимается, и я жмурюсь, отдаваясь бесконтрольному полету. Глаза открываю, только когда ноги прочно встают на твердую поверхность. Мягкая прохлада обволакивает кожу. Я растерянно оглядываюсь. Нужно хотя бы примерно понять, где я оказалась. Вокруг сгущается непроглядная темнота, но мне все-таки удается рассмотреть объемные высокие колонны и широкие двери. Рука невольно дергается к шее, но пальцы скользят по коже, так и не находя привычную цепочку часов. Если бы я знала, что Матвей затащит меня в книгу, то обязательно взяла бы их с собой. В неизвестной книге, без часов и в полном одиночестве я чувствую себя голой. — Бал уже начался, птичка. Нужно незаметно смешаться с толпой и не привлекать к себе внимание, — довольный голос Матвея раздается из-за спины, и я резко разворачиваюсь, округлив глаза. Мало того, что я совершенно не заметила появление Матвея, так он еще и успел переодеться, сменив рубашку и джинсы на черный парадный фрак. Пока я ошарашенно разглядываю его новый наряд, щурясь в борьбе с темнотой, Матвей подчеркнуто недовольно покачивает головой и растягивает губы в улыбке: — В таком виде тебе совершенно точно не удастся смешаться с толпой. Я растерянно моргаю, не придав значения ленивому движению руки Матвея. В каких книгах описаны балы? Да добрая половина русской классики подойдет, и зарубежной ничуть не меньше. Слишком расплывчатая подсказка. Никак не поможет сузить круг. Холод скользит по рукам, перебираясь на заднюю поверхность шеи, и я запоздало понимаю, что мои волосы собираются на макушке в высокую прическу, а одежда, любезно одолженная Радой, исчезает. Опустив подбородок, я захлебываюсь волной возмущения. Жгучий стыд побеждает негодование, и я нелепо вскидываю руки в попытке прикрыться. Появившуюся на мне одежду и платьем-то назвать нельзя — почти прозрачная телесная ткань, на груди и бедрах украшенная тонкой вышивкой с бисером. Лакированные черные туфельки и вычурное черное перо в волосах только добавляют виду развязность. — Какого черта ты творишь? — возмущенно прошипев, напрочь забываю о том, что наряд появился на мне чудесным образом. Этот любопытный факт волнует меня меньше всего остального. Тяжелый зеленый взгляд проходится по мне сверху вниз. Щеки вспыхивают, и я облизываю пересохшие губы, а Матвей удовлетворенно кивает, невозмутимо отзываясь: — Не черта, а Дьявола, — усмехнувшись одному ему понятной шутке, он пожимает плечами и вцепляется в мою руку, вынуждая взять его под локоть. — Мы и так рискуем. Поверь, ты будешь самой одетой дамой на балу. Постарайся не привлекать к себе еще больше внимания. Вдоль позвоночника пробегают ледяные мурашки. Мне совсем не нравится ответ. Предположения и догадки путаются и рассыпаются, и я не успеваю зацепиться ни за одну — Матвей решительно шагает вперед, утаскивая меня в широкие высокие двери. Свет ударяет в глаза до острой болезненной рези. Мы попадаем в огромный холл, большую часть которого занимает гигантский камин. Вверх уходит широкая высокая лестница, покрытая ковром, и во всем этом помпезном великолепии я не вижу совершенно никого. Матвей крепче сжимает мою руку и останавливает так и не слетевший с языка вопрос: — Ничему не удивляйся и ничего не бойся. Может, тогда никто и не распознает в нас чужаков. Улыбка у него становится мрачной и жуткой, и я сглатываю царапнувшую глотку сухость. Матвей словно не замечает мое напряжение и уверенно тащит вперед, вынуждая спешно подниматься по широким массивным ступеням. После лестницы нас ждет пышный бальный зал. Свет, музыка и голоса обрушиваются хаотичным потоком. В глаза тут же бросаются стены красных и белых роз и колонны из желтого сияющего камня. В промежутках между цветами бьют фонтаны. Потоки жидкости пенятся и пузырятся. Запахи масел, танцующих тел и шампанского смешиваются, обволакивая дурманящим облаком. Больше всего поражают гости. Все слова Матвея обрастают смыслом. На фоне остальных я действительно напоминаю чопорную и излишне скромную ученицу института благородных девиц. В противовес одетым в парадные фраки мужчинам женщины поголовно решили и вовсе отказаться от одежды. Остаются на них только изящные лакированные туфельки и длинные пушистые перья в волосах. Надо отдать Матвею должное — он обошелся со мной неожиданно бережно. Растерявшись в шумной толпе, я оборачиваюсь, но Матвея не вижу. Он исчез. Растворился в море гостей. Бросил меня одну среди этих странных людей. Пара быстрых вдохов и выдохов не успокаивает. Я отчаянно кусаю губы, нервно сжимая пальцы, и позволяю панике залить грудную клетку. Нужно успокоиться. Нужно держать себя в руках. Нужно подумать о чем-то, кроме пропажи Матвея. Кажется, я знаю, в какую книгу он меня затащил. Никаких точных подтверждений нет, и я озираюсь по сторонам, надеясь их найти. — Прости, что оставил тебя. Зато я принес шампанское. Только сильно не налегай, — бархатный голос рассылает по телу быструю волну дрожи. Проигнорировав предупреждение, вырываю из пальцев Матвея бокал, тут же опрокидывая его. Шампанское ударяет в голову моментально, от ярко-кислого привкуса сводит челюсти. Матвей наблюдает за мной со снисходительной ухмылкой и пользуется секундным замешательством, отнимая пустой бокал: — Потанцуем? Огромный оркестр, словно вторя его предложению, ударяет по струнам, погружая зал в хаос нот, сбивающих с ног. Матвей стискивает мои пальцы, потянув на себя. Мое вялое возражение до него словно не долетает: — Не думаю, что это хорошая идея. Я не умею. Что это? Вальс? Матвей усмехается, и искорки в его глазах красноречивее любых слов, но он все же отзывается: — Менуэт, птичка. Не беспокойся, я тебе помогу. Сложно сказать, что Матвей подразумевает под помощью, но я ее не особо ощущаю. Теряясь в движениях, я неловко топчусь, невпопад поворачиваюсь и прокручиваюсь, а, когда случайно наступаю Матвею на ноги, мстительно улыбаюсь — он сполна заслужил. Голова кружится от быстрых движений. Музыка стихает и начинается новая. Все сливается в один бесконечный танец, но Матвей не выпускает меня. То ли чудесное шампанское берет верх над рассудком, то ли танцы выветривают все лишние мысли, но сознание стремительно пустеет, избавляя от неловкости и скованности. Я даже смеюсь, когда Матвей наклоняется и что-то шепчет мне на ухо, хотя не могу разобрать ни слова. Поддержка в виде его рук на моей талии исчезает без предупреждения, и я едва удерживаю равновесие, рискуя рухнуть на блестящий пол прямо посреди бального зала. Матвей подмигивает мне и быстро улыбается, выдыхая на ухо: — Я отлучусь ненадолго. Не скучай без меня. Приятный мускусный аромат с нотками апельсина и бергамота все еще кружится возле меня, когда Матвей растворяется в танцующей толпе. С трудом ориентируясь в человеческом море и оркестровых нотах, я двигаюсь к стене, но останавливаюсь возле ближайшей колонны, прислоняясь к ней спиной. Приятная прохлада камня поднимается по лопаткам и расползается к плечам. Стоит танцам закончиться, как все мысли возвращаются. Где мы? Зачем мы здесь? Что будет дальше? Я жадно осматриваюсь, выискивая хоть какие-то подтверждения догадок, но взгляд упорно натыкается на раздетых женщин и серьезных мужчин. Невозможно сосредоточиться. Может, и не нужно мне знать наверняка, где мы оказались. Я бы даже приняла эту мысль, но любопытство настойчиво стучит в висках, подталкивая к поискам. Зачем-то же Матвей притащил меня сюда. Едва ли дело в скуке. Никто ничего не делает просто так. Сквозь всеобщее хаотичное веселье прорывается невнятный рокот. Я не сразу его улавливаю и настороженно поворачиваю голову. В противоположном конце зала что-то происходит, но я не вижу, что именно. Шум нарастает. Взволнованные голоса и вскрики сливаются в неразделимый гул, мешая их разобрать. Люди перестают танцевать, вытягивая головы, чтобы найти причину беспорядков. Тревожное жжение разрастается за грудиной, и я щурюсь в бесплодной попытке разглядеть что-нибудь. Что бы там ни происходило, я не хочу в этом участвовать. Острое желание развернуться и пойти в противоположную от шума сторону впивается в подкорку, но я делаю ровно наоборот. Пробираясь сквозь толпу людей, я сжимаю и разжимаю пальцы, пока наконец не замечаю Матвея. У меня нет ни времени, ни возможности удивляться или возмущаться. Реальность схлестывается вокруг меня, утягивая в самую гущу беспорядка. В руках Матвея мелькает что-то увесистое и круглое. Он не бежит, просто торопливо приближается. Никто за ним не гонится. Кто-то из гостей отходит в сторону, молчаливо пропуская, а вот другие неуверенно тянут руки, то ли пытаясь задержать, то ли просто прикоснуться. Матвей замечает меня. Он улыбается, поднимая руку с глобусом, и поигрывает бровями. От его выражения лица во рту пересыхает. Сияющий мрачным восторгом взгляд не предвещает ничего хорошего. Нервный громкий вскрик перекрывает оркестр и вытесняет из зала все остальные звуки: — Жулик! Ловите вора! Полцарства за вора! Я холодею. Сердце пропускает удар, предательски замирая. Матвей оборачивается, но не теряет свое мрачное удовлетворение и стремительно бросается в мою сторону. Мне требуется непозволительно много времени, чтобы узнать его преследователей. Огромный черный кот с позолоченными усами в белом фрачном галстуке на шее несется на задних лапах, вопя, а вместе с ним — высокий, не меньше двух метров, мужчина с треснувшим моноклем и подвитыми напомаженными усами. Твою мать. Вот и подтверждение всем догадкам. Лучше и не найти. — Стой, мерзавец! Тебе же хуже будет! — патетично взвывает высокий мужчина, и на его подвижном лице отражается радостный азарт. Преследователи Матвея словно совершенно не волнуют. Он подмигивает мне, и в этот момент толпа расступается, открывая новую фигуру. Маленький широкоплечий мужчина с огненно-рыжими волосами и торчащим изо рта клыком поднимает руку, распрямляя локоть. Что-то блестит в его пальцах, и по залу разносится звук выстрела. Плохо дело. Очень плохо. Я пригибаюсь, закрывая голову руками. Матвей оборачивается, но лишь на мгновение, чтобы оценить обстановку. Испуга на его лице нет, а вот уголки губ растягиваются еще шире: — Лови, птичка. Я отвлеку их. Встретимся на той стороне, — он вскидывает руки и швыряет мне шар, живо разворачиваясь и меняя направление. Стена над головой Матвея взрывается желтоватой крошкой, щедро осыпая каменной пылью. Нужно просто отойти. Сделать вид, что я тут ни при чем. Не ввязываться в это. Я ловлю шар, проклиная потянувшиеся к нему руки. Матвей скрывается в обезумевшей переполошенной толпе, пока я верчу хрустальный глобус. Шум, крики и беспорядки захватывают бальный зал. Все галдят, толкаются и пытаются принести пользу хозяину вечера. Над гамом обезумевшей толпы возвышаются два голоса, призывающие поймать вора и обещающие щедрую награду от мессира. Паническая волна ужаса обдает холодом. Я прижимаю к груди глобус, пытаясь то ли спрятать его, то ли сохранить целым в беснующейся толпе. Мысли судорожно мечутся в голове, ища выход, пока по залу не прокатывается жуткий властный рокот: — Немедленно прекратить цирк! Верните глобус. Ищите девчонку. Пару минут назад мне было жарко, а сейчас мелкие волоски на руках приподнимаются, и ледяная капля пота стекает по виску. Кто в своем уме захочет привлекать внимание Сатаны? Времени сокрушаться из-за несправедливости жизни не остается. Где-то неподалеку мелькает черная кошачья шерсть. Над головой раздается оглушающий звон — чаша в фонтане разбивается, щедро поливая меня пенящимся шампанским. Они меня найдут и догонят. Они меня прикончат. Нужно бежать. Мне едва удается заставить себя сдвинуться — ноги словно врастают в пол. Понятия не имею, куда я бегу, но оставаться на месте — самый быстрый путь к смерти. Каблуки мешают ускориться, туфли скользят по вычищенному блестящему полу. Перо вываливается из волос, а в груди разливается тяжесть. В легкие будто песка насыпали. Перед глазами вспыхивают пятна, но я все равно вижу позади несущегося за мной кота. Свернуть в следующий зал не удается — оттуда на меня бежит двухметровый мужчина. Мозг отказывается давать подсказки, смирившись с неизбежной смертью. Мне больше ничего не остается. Метнувшись к лестнице, я жадно глотаю воздух, пытаясь совладать со сбившимся дыханием. Я уже вижу широкие ступени, и укол надежды обжигает, тут же разбиваясь. Рыжий мужчина стоит посреди лестницы, вытянув руку. Он спускает курок, а я резко разворачиваюсь, чуть не улетев вниз по лестнице. Если я сейчас умру, то прокляну Матвея с того света. Острая вспышка боли косой линией перечеркивает щеку под глазом, но я уже вцепляюсь в гладкие каменные перила, перепрыгивая через них, и жмурюсь, отправляясь в бесконтрольный полет. Вопль застревает в глотке. Освободить сознание. Избавиться от посторонних звуков. Ничего этого нет. Представить крошечную комнатку с диваном и журнальным столиком как можно детальнее. Бесконтрольное падение не оставляет меня. Воздух бьет по лицу и трепет выбившиеся из прически волосы. Я уже готова смириться с тем, что разобьюсь, когда полет обрывается. Сердце все еще бешено колотится. Я обрушиваюсь на твердый каркас дивана, а потом женский голос радостно вскрикивает: — Тея! Слава музам! Мы так испугались! Я не спешу открывать глаза. По открытым рукам веет прохлада. Музыка и шум погони растворяются, заменяясь недовольным ворчанием, но я не разбираю слова. Все обошлось. Все действительно в порядке. Я вернулась. — Ты цела? — мужской встревоженный голос раздается со стороны, а потом тонкие ручки сжимают меня в поразительно крепких объятиях. В нос проникает яблочный шлейф духов. Рада. Она стискивает меня так сильно, что легкие сжимаются, и облегченно выдыхает, а я все-таки размыкаю веки, с трудом различая окружающую обстановку за белыми локонами, выбившимися из плотной косы. Рада умещается на самом краю дивана, вцепившись в меня, и покачивает головой. Ее добрый серый взгляд внимательно скользит по мне. Эрик стоит возле стены, скрестив руки на груди. Всеобщее напряжение он не разделяет, но и без того неприятные иголки его взгляда становятся острее, а узкие губы поджаты. Он строго смотрит в одну точку, сощурившись, и я замечаю Берта, который гневно размахивает руками, яростно выплевывая: — Ты хотя бы понимаешь, чем это чревато? Тебе несказанно повезло, что все обошлось. А что, если бы вы наткнулись на кого-то из Организации? Что, если бы она пострадала? Ты представляешь, какой опасности подверг Тею? Она же новичок… Поток негодований все никак не заканчивается, но я перестаю воспринимать слова, скосив взгляд. Матвей спокойно сидит на другом краю дивана, и все обвинения отскакивают от его довольной победоносной ухмылки. Мнимый контроль над собой дает трещину. Нижняя губа вздрагивает, ноздри раздуваются, и перед глазами расплывается пелена. Вскочив на ноги, я выпутываюсь из рук Рады и гневно шагаю в сторону Матвея, пошатнувшись в неудобных туфлях: — Ты! — яростно выкинув вперед руку, я тыкаю в Матвея пальцем. — Ты устроил этот бардак и бросил меня там! Одну! Я едва сумела сбежать и вернуться, а ты просто исчез. Как ты мог бросить меня там? Это подло, — обвинения не иссякают, но я замолкаю, ощутив направленные на меня взгляды. Тишина опускается на комнатку, укрывая ватным облаком. Я никак не могу уловить ее причины. Мысли в голове не удерживаются, и я бросаю попытки что-то понять. Спокойный голос Эрика раздается из-за спины: — Первый урок для нашего новичка — не лезь в книги с тем, кому не доверяешь, — в каждом звуке потрескивают насмешливые искорки, и в груди разливается злой жар. Какой я им новичок? Если я не выслушивала нудные бесконечные лекции в странной Академии, это вовсе не значит, что я хуже. Мне приходилось разбираться во всем самой. Метод проб и ошибок пусть и рискованный, зато дарит куда больше опыта. Самовлюбленный ученик какой-то Академии не будет разговаривать со мной свысока только из-за того, что прилежно посещает уроки. Весь мой гнев находит нового адресата. Обернувшись, я поджимаю губы в натянутой вежливой улыбке: — Спасибо за мудрый совет. Никаких книжных путешествий с тобой. Матвей хмыкает, замаскировав смешок под ненатуральный кашель, а Берт отводит взгляд, безуспешно пытаясь скрыть улыбку, но я смотрю только на Эрика. Мимо. Его совершенно не задевают мои слова. Да и с чего бы? Мохнатые черные брови сочувственно приподнимаются, и Эрик холодно улыбается в ответ. Он наклоняет голову к плечу, окидывая меня долгим насмешливым взглядом, а потом стягивает с себя кожаную куртку и кидает в мою сторону: — Не благодари. Я растерянно ловлю куртку, пытаясь осмыслить этот безумный жест щедрости. Пазл складывается в голове медленно и мучительно. Матвей в своей привычной одежде, но я… Беззвучно выругавшись, спешно натягиваю на себя чужую куртку, хотя пару секунд назад обещала себе, что швырну ее обратно, прямо в самодовольного Эрика. Теперь и внезапная тишина, и неловкий взгляд Берта обрастают смыслом. Пока я сражаюсь со слишком широкой курткой, радуясь, что она прикрывает бедра, Матвей довольно усмехается: — Зря. Тебе очень шло. Ему не стоило раскрывать рот. Я уже оборачиваюсь к Матвею и собираюсь выпустить в него целый рой колких слов, но он резко поднимается на ноги, распрямляясь. Слишком близко, он оказывается выше и угрожающе нависает, прожигая меня откровенным взглядом: — Да брось, птичка. Ты ведь не сердишься на самом деле. Признай, тебе понравилось. И было весело. А мелкие неприятности всегда можно подправить, — он неспешно поднимает руку, проводя пальцами по моей щеке. Я хочу отшатнуться, но замираю. По коже пробегается покалывающее тепло, и щека немеет. На подушечках пальцев Матвея остается пара красных клякс, и я спешно поднимаю ладонь, но ничего не нахожу. Ни единой царапинки. Нечего мне возразить, и я проглатываю лживое несогласие. Он прав. Было действительно весело. Пожалуй, даже веселее, чем одной. А его понимающий хитрый взгляд, намертво вцепившийся в мое лицо, не оставляет ни шанса. Мне и не приходится ничего говорить. Матвей одобрительно улыбается и кивает: — К тому же, все это не так уж и важно. Самое главное — вот, — он наклоняется и вырывает из онемевших пальцев глобус, который я продолжала прижимать к груди, даже напрочь о нем забыв. Рада охает, спешно поднося ладошку ко рту. Берт перестает хмуриться и завороженно распахивает глаза. Даже Эрик недоверчиво приподнимает бровь и переводит взгляд с меня на глобус и обратно. Глобус на самом деле чудесный. Освещенный с одной стороны, хрустальный, он кажется живым. А если присмотреться к рельефу, то можно заметить движения. Благоговейная тишина прерывается Эриком, и из его голоса исчезает насмешка и презрение: — Серьезно? Ты просто стащила одну из подручных вещичек Сатаны? Серьезно? Я это сделала? — Я не хотела, — оправдание выходит нелепым, и я морщу нос, продолжая бубнить. — Я даже не собиралась. Это вышло случайно. Матвей просто кинул его мне, и я… Из Берта вылетает нервный смешок. Он оборачивается ко мне всем корпусом и шевелит губами, но так ничего и не говорит. Укладывает ладонь на мое плечо, покачивая головой. Ликование освещает лицо Матвея, растягивая на губах победоносную улыбку. Он явно в восторге от произведенного эффекта. Выдержав театральную паузу, Матвей обводит всех торжествующим взглядом и заключает: — Птичке не нужны никакие уроки. Мы всего лишь должны помочь ей расправить крылышки. Никто с ним не спорит.