Anything but Ordinary

Утро выдалось хмурым. По окнам барабанит дождь, усыпляя и сливаясь в нервную мелодию. Серые тучи нависают так низко, что от одного взгляда за окно хочется завалиться в постель, утонуть в ворохе подушек и позволить погоде определить направление наступившего дня. Не то чтобы я безумно люблю солнце и тепло, но способность концентрироваться в такую погоду ухудшается до критического уровня. Учитывая, что я не могу сосредоточиться в последнее время при всем желании, стечение обстоятельств вполне можно назвать скверным. Кто-то нервно щелкает ручкой. Чьи-то ноготки напряженно стучат по парте с узором деревянного среза. Парень за мной дышит так часто и неровно, что я всерьез начинаю беспокоиться за его здоровье. В просторном классе с широкими окнами всего двенадцать учеников, не считая меня. Они молчат, боясь даже перешептываться, но им и без слов удается создать жуткую атмосферу тревоги и обреченности. Они так переживают, словно прямо здесь и сейчас решается их судьба. За партой сбоку, в метре от меня, девочка с сиреневым высоким хвостиком исписывает уже второй лист. Быстрый скрип стержня по бумаге действует на нервы не меньше, чем тяжелые вздохи и методичное тиканье часов над доской. Все собравшиеся младше меня как минимум на пару лет, и поначалу они то и дело бросали на меня любопытные, а иногда и откровенно насмешливые взгляды, но сейчас слишком поглощены письменной частью испытания. Мне бы последовать их примеру, но голова занята другим. На испытание меня провожали всей толпой и ободряли так активно, словно посылали на подвиг. Даже Эрик пришел, хоть и не проронил ни слова. Зато Рада говорила столько, что все ее наставления и напоминания слились в неразделимое щебетание и перегрузили мозг, окончательно лишив меня возможности сконцентрироваться. Под конец она порывисто обняла меня, хлестнув по лицу белыми локонами, и чуть не задушила. Берт спас меня, похлопав по плечу и ободряюще улыбаясь, и шепнул, что я знаю достаточно, чтобы с легкостью все сдать. Скользкая формулировка вселила уверенность, что я непременно провалюсь. Матвей только усмехнулся и подмигнул, но потом все же шепнул, что я вполне могу сдать пустой лист и все равно пройду. Я бы многое отдала, чтобы перенять его абсолютное спокойствие. К черту эти мысли. Нужно взять себя в руки и сосредоточиться. — Прошло полчаса, — сухо объявляет строгий женский голос. Я вздрагиваю и нервно вцепляюсь взглядом в часы, но вместо них вижу перед собой узкое вытянутое лицо. — Не спите, милочка. Время идет. У госпожи Брик пышные черные волосы. Собранные в высокий плотный пучок на макушке, они напоминают угрожающе накренившуюся пирамиду, когда она наклоняется над партой, всматриваясь в работу. Я запоздало пытаюсь прикрыть бумаги руками, стыдливо уставившись в пол, но госпожа Брик и так видела достаточно. Она осуждающе прищелкивает языком и сжимает темно-красные губы в линию, распрямляясь. Как я умудрилась ее не заметить? Госпожа Брик, приставленная для надзора за ходом испытания, словно не ходит между парт, а летает по проходам, чтобы не выдавать свое приближение. Опять я отвлекаюсь. Мысленно выругавшись, я все-таки заставляю себя опустить взгляд и встретиться лицом к лицу с неизбежным. В ответ на меня укоризненно смотрит пустой лист. Только в правом верхнем углу подписана фамилия и имя. Размяв пальцы и удобнее перехватив ручку, я стряхиваю с себя ленивое опустошение, смешавшееся со всеобщим волнением в причудливом ступоре. Следовать совету Матвея и сдавать пустой лист не стоит. Я наверняка знаю хоть что-то, хотя при первом ознакомительном взгляде на вопросы панический голосок в голове вопил, что я беспросветная дура. «Кто стал первым Верховным книгоходцем Академии?» Я читала об этом. Может, и не читала, но точно слышала. Берт, как заведенный, твердил мне одно и то же, утверждая, что этого человека чтят едва ли не как покровителя всех книгоходцев. Как же там было? Арон? Аберфорт? Нет, это определенно из другой пьесы. «Августин», — неуверенно вывожу имя, и быстрая вспышка неуместной радости приподнимает уголки губ. Уже другое дело — не совсем пустой лист. Если начать и в самом деле сложнее всего, то дальше пойдет быстрее. Мне действительно начинает так казаться, когда взгляд натыкается на вопрос о годе основания первой Академии. Я воодушевленно вывожу тут же всплывшее в памяти число, мысленно благодаря Берта за настойчивость, а потом недоверчиво щурюсь, читая следующее задание. «Перечислите основные виды утечек». Удача перестала мне благоволить, но этого следовало ожидать. Я помню только, что книжные утечки могут быть живыми существами, артефактами и всплесками энергии и различаются по масштабу ущерба и уровню опасности. Надеюсь, этого достаточно. Вопросы о действиях при повреждении книжного компаса и подозрительном нарушении сюжета по сути требуют одного и того же ответа, хотя я плохо представляю, что кроется за формулировкой «подозрительные нарушения сюжета». Все сводится к немедленному прекращению книгохождения, составлению подробного отчета и уведомлению отделов технического оснащения и сюжетных поворотов соответственно. Примерно то же нужно написать в ответе про найденные артефакты, только там главную роль играет отдел надзора за артефактами. Я и предположить не могла, что Академия — не просто роскошное учебное заведение, а целая структурированная организация с отделами на все случаи жизни. Просьба описать основы работы книжного компаса вгоняет в тоску. Рада так воодушевленно объясняла эту тему, что я невольно залюбовалась сияющей увлеченностью в ее глазах и напрочь утратила суть. Нужно было пользоваться каждой возможностью и впитывать всю полезную информацию, а теперь приходится ограничиться коротким упоминанием о том, что книжный компас показывает время реального мира и, кроме того, рунные знаки и инкрустированные камни становятся для хозяина источником магии. Задумчиво просмотрев порядочно пополнившийся ответами листок, я отвечаю, что максимальное время, рекомендованное для присутствия в книге без серьезных последствий, составляет одиннадцать часов и тридцать две минуты, и переворачиваю тест, уставившись на два последних вопроса. «В чем, на Ваш взгляд, заключается основная задача и цель сотрудников Академии?» и «Какой путь в дальнейшем Вы видите для себя?». Судя по отведенному месту, от меня ждут подробное эссе, но едва ли я смогу дать точный ответ. Благо, школьное образование успешно научило писать всякую глубокомысленную чушь по вопросам, о которых я не имею ни малейшего понятия. — Время, — строго сообщает госпожа Брик, когда я заканчиваю отвечать на первый из двух последних вопросов. — Сдавайте работы. Пустые строки под вопросом про дальнейший путь смотрят на меня немым укором, но время выходит. Мой тест опускается на стопку одним из последних. Остается только серьезная девочка с двумя тугими длинными косичками. Она сосредоточенно водит ручкой по листу, словно призыв сдать работы звучал не для нее. Я тяжело вздыхаю — она исписывает уже четвертый лист. Такому приливу вдохновения можно разве что позавидовать. Если она действительно так детально представляет свое будущее, то поводы увеличиваются в десятки. Прищуренный взгляд госпожи Брик провожает меня до самых дверей и оставляет только потому, что видеть сквозь стены она не может. Я выхожу в коридор, словно наконец выныриваю из-под толщи воды. Давящая обстановка остается по ту сторону двери, и я вдыхаю полной грудью, подавляя желание уткнуться лбом в прохладные деревянные панели. Сейчас бы вернуться в спальню и перестать прогонять в памяти вопросы теста, запоздало вспоминая, что можно дополнить. Почему неразумная память не смогла вытащить эти знания на поверхность, когда они были нужны? Уходить никуда нельзя — закончилась только первая половина испытания, — и я растерянно вытягиваю шею, глядя по сторонам. Рада, напоминающая яркую пеструю картинку со своей белой косой, лиловыми губами и пышным коротким платьем, бросается в глаза первой. Ее окружают трое учеников — две удивительно похожие девочки и вытянутый мальчик с хитрым карим взглядом. Они наперебой рассказывают о своих ответах и заваливают Раду дополнительными вопросами, а она покровительственно улыбается и одобрительно кивает, изредка вставляя пояснения. Берт тоже слишком занят, чтобы заметить меня. Он задумчиво хмурится, слушая нервно сжимающего рукава водолазки мальчика, а еще двое учеников ждут своей очереди. Даже Матвей оказывается в ловушке учеников. Он снисходительно кивает двум девочкам, пока они смущенно делятся с ним новостями, то улыбаясь, то пряча восторженные взгляды. Так даже лучше. Не придется никому ничего рассказывать, и шансы опозориться в глазах ребят стремительно падают. Конечно, они заняты со своими учениками. Не меня же им тут караулить, в конце концов. Бросив неуверенный взгляд на сосредоточенного Берта, я делаю шаг в случайном направлении, надеясь скрыться от чужих глаз, но меня останавливает скучающий безразличный голос: — Далеко собралась? — я совсем не заметила Эрика и, запнувшись о ковер, неловко разворачиваюсь, а он продолжает. — Невежливо сбегать. Они все тебя ждали. Вот уж кому не стоит заикаться о вежливости. Удивительно, что ему вообще знакомо это слово. Проглотив ответную грубость, я скрещиваю руки на груди и красноречиво киваю в сторону ребят с их учениками: — Разве? Считаешь меня совсем идиоткой? Эрик тяжело вздыхает и, насмешливо двинув бровями, отзывается: — Гением я бы тебя точно не назвал, но зачем же впадать в крайности? Обмен любезностями не входил в мои планы. Мысли все еще заняты подсчетом ошибок, и я выпаливаю, переводя тему: — Что ты тут забыл? Где твои ученики? — А он у нас особенный. Допускает до испытаний только лучших и безукоризненных. Серьезный строгий учитель. Зануда, — Матвей появляется рядом, а две его ученицы остаются поодаль, дергая друг друга за рукава и перешептываясь. Они все еще бросают на своего наставника смущенные взгляды, когда он упирается локтем в стену и наклоняется ко мне, заговорщицки добавляя. — Да и давай начистоту, птичка. Ты бы побежала после испытания к такому учителю делиться переживаниями и сомнениями? Маловероятно. Я бы вообще не стала с ним связываться без особой необходимости. — Я хотя бы не перехожу профессиональную черту в отношениях со своими учениками, — вскользь заявляет Эрик, смерив Матвея колким взглядом, но тот только морщится, проигнорировав выпад. Я непонимающе перевожу взгляд с одного на другого. Разобраться в глубинных причинах их неприязни и при большом желании не так просто, а сейчас мои мысли все еще заняты вопросами теста. Показательно отвернувшись от Эрика, Матвей наклоняет голову и, окатив меня улыбкой, уточняет: — Как прошло, птичка? Сдала им пустой лист? Готова доказать несостоятельность самой продуманной учебной системы? Как можно умудриться разочаровать одновременно и того, кто ждет от тебя нулевых результатов, и того, кто верит в твои силы? Я неопределенно повожу плечами, но от необходимости отвечать меня спасает радостный окрик Берта: — Тея! Вот ты где! Решила со стенами слиться? — он вырастает передо мной, втиснувшись перед Эриком, а сияющая Рада отрезает от меня Матвея. — Пойдем, передохнем. Заодно расскажешь, как написала. Во всех подробностях. Пока все требуют от меня деталей, Эрик тихо проскальзывает к двери, слушая, как та самая девочка с двумя косичками деловито отчитывается перед ним. Выжидательные взгляды ребят убивают надежду. Избежать этой темы не выйдет. Остается только довольствоваться передышкой. Берт быстро шагает по коридорам, легко ориентируясь в поворотах, а я даже не пытаюсь узнать маршрут, перебирая в голове оправдания ошибкам. Времени не хватило? Переволновалась? Не выспалась и не смогла сосредоточиться? Да к черту. Единственная причина — пустая голова, занятая совершенно другими вопросами. Как бы мне ни хотелось оказаться где-нибудь в саду и взбодриться, Берт приводит нас в столовую. Еще с утра переполненная учениками, сейчас она пустует. Вечно распахнутые окна закрыты, туша мечты о бодрящем ветерке. — Подкрепись. Ты заслужила, — радостно заявляет Берт, впихивая мне в руки поднос. Я бы и рада разделить его настрой, но не вижу поводов для воодушевления. Отбросив мысли о прохладе и уютной кровати, я выбираю самый простой и доступный способ взбодриться — огромную чашку с крепким ароматным кофе. На подносе каким-то чудом оказывается персиковый пирог с сиропом, и я смиренно отношу его к столу, где уже ждут все четверо ребят. — Ты умница, Тея! — бескомпромиссно заявляет Рада, не принимая никакие отговорки и оправдания. — Я видела твою работу краем глаза. Там все нормально, — пока она поводит плечами, накручивая на палец длинный белый локон, я борюсь со стыдливым желанием сползти под стол. Когда только она успела? — Если и с практикой так же справишься, то все будет чудесно. Вот уж нет. Надеюсь, тест останется моей основной оплошностью. — Это просто смешно, — фыркает Матвей, отхлебывая из чашки кофе. Чашечку он держит за края всеми пятью пальцами, и я невольно копирую этот жест, тут же себя одернув. — Ты же не думаешь всерьез, что птичка вдруг разучится летать? — он издевательски сводит широкие брови и прежде, чем во мне зарождается привычная досада от этих странных сравнений, переводит взгляд на меня, подмигивая. — Впрочем, если переживаешь, можешь помолиться музам, чтобы я выпал твоим наблюдателем. Обещаю ни слова не говорить комиссии, даже если ты там случайно устроишь судный день. Едва ли я и вправду могу учинить подобного масштаба катастрофу. Для этого нужно чуть больше способностей. Значительно больше. Рада снисходительно щурится, поджав лиловые губы в дразнящей улыбке, и от ее слов я закашливаюсь, подавившись кусочком пирога: — Хватит флиртовать и набивать себе цену. Да любой наблюдатель прикроет Тею. Правда же, Эрик? — с нажимом добавляет она. Матвей отвечает Раде вежливой улыбкой и, медленно вытянув руку, хлопает меня по спине. Он уже открывает рот, наверняка не собираясь оставлять без внимания мое смущение, но меня спасает Эрик: — Еще чего. Все в одинаковых условиях. Если она не может справиться с элементарными заданиями, то с чего бы мне подыгрывать? Вполне в его духе. Я вытираю рот, комкая салфетку, и бросаю быстрый взгляд на Эрика. Он прав, хоть и не обязательно было озвучивать очевидное в его грубой манере, но Рада возмущенно сводит брови. Не хватало еще, чтобы они ссорились из-за меня. Не нужны мне никакие поддавки, сама справлюсь. — Идем, испытание начнется через пять минут, — сухо заявляет Эрик, не дожидаясь недовольства Рады. Встает только Матвей. Он обходит стол и, наклонившись за моей спиной, хмыкает на ухо: — Удачи, птичка. Стащи для них что-нибудь, и вопросы отпадут сами собой. Вежливость толкает подбородок вниз, вынуждая благодарно кивнуть, и я хватаю чашку с кофе, запивая неуместные мурашки. За столом разливается подозрительная тишина. Рада сверлит задумчивым взглядом двери, за которыми скрылись Эрик и Матвей, и черты ее лица заостряются. Я перевожу взгляд на Берта, непривычно долго хранящего молчание. Он искоса поглядывает на Раду, скорбно опустив уголки губ. Все-таки не помешало бы разобраться, что у них тут происходит. Мне лучше уйти и оставить их наедине? Сделать вид, что я ничего не замечаю? Ковырнув вилкой пирог, выпаливаю: — А вы? Не будете наблюдателями? Лицо Рады смягчается, и она, моргнув, тепло улыбается, вернув взгляду живость, а рукам привычную деятельность: — Я не совсем по этим делам, — пожав плечами, заявляет она, сгибая салфетку. — Мне ближе техническая составляющая. Встрепенувшись, Берт отводит взгляд от Рады и усмехается: — А я просто недостаточно ответственный. Это прерогатива лучших, а их не может быть много. Интересно. Я была уверена, что Берт один из самых способных, но, видимо, у Академии свои взгляды. Получается, мне придется отправиться в книгу или с Эриком, или с Матвеем. Сомнительный выбор. — Почему так мало учеников проходят испытания? — спрашиваю, чтобы просто избавиться от неловкой паузы, а Рада тут же поводит плечами, угрюмо поморщившись. — Далеко не все хотят связывать свою жизнь с Академией, — поясняет Берт. — Значит, им не нужен компас с магией. Да и не всех учеников наставники допускают. Некоторые просто еще не готовы. То есть отсюда можно просто уйти, обучившись основам книгождения? Звучит заманчиво. Рада с Бертом наперебой рассказывают об их испытаниях, отвлекая от нудного ожидания. Оказывается, даже правильный и исполнительный Эрик сумел облажаться. Он умудрился спровоцировать драку с книжными персонажами, и из-за этого не успел вернуться к сроку. Это совсем не помешало ему пройти, и его история ободряет меня, но ровно до того момента, как мы останавливаемся в опустевшем коридоре возле двойных массивных дверей. Я не волнуюсь. Совсем не волнуюсь. Да и причин нет, но в горле неприятно пересыхает, и я без конца царапаю рукава водолазки. Пусть все это побыстрее закончится. Я не напрашивалась ни в Академию, ни на эти странные испытания. Что бы там ни произошло, едва ли это может кардинально изменить мою жизнь. Дверь открывается всего на мгновение, и через крошечную щелку в коридор выскальзывает хрупкая, уже знакомая фигурка — единственная ученица Эрика, которую он порекомендовал к испытаниям. Она сосредоточенно осматривается по сторонам, одернув накрахмаленный воротничок, и вздергивает маленький носик, собираясь уйти, но навстречу ей вышагивает Рада: — Ну? Как прошло, Иванна? — она дружелюбно улыбается. Рада готова поддерживать кого угодно. Едва ли Иванна нуждается в поддержке. Она высокомерно задирает подбородок и строго чеканит: — Отлично, разумеется. Но из-за вашего, — она осекается, поджимая губы, и договаривает с нажимом, — друга я задержалась на семнадцать секунд. Семнадцать секунд? Серьезно? Она ощущает время настолько чутко? Я была уверена, что время, через которое нужно вернуться, примерное. Спину облизывает липкий холодок. На темный ковер падает вытянутая тень, и я отшатываюсь от двери, пропуская выходящего. Иванна, завидев его, фыркает и, развернувшись на каблучках, скрывается за поворотом. — Ты серьезно, решил отыграться на ней из-за Эрика? — Рада упирается ладонями в бока и сердито щурится, но без толку. Сомневаюсь, что у Матвея существует совесть. Он лениво морщится и закатывает глаза: — Да ничего я не делал, расслабься. Она сама виновата. Отвлеклась, — Матвей безучастно пожимает плечами и, не дожидаясь нравоучений Рады, оборачивается ко мне. — Не повезло тебе, птичка. Я на сегодня закончил. Кстати, тебя там ждут. Мог бы сразу сказать, а не припираться. Сердце подскакивает к горлу. Я не успеваю осмыслить слова Матвея и пропускаю пожелания удачи. Толкнув створчатые двери, я чуть не запинаюсь о махровый коричневый ковер — чертова торопливость и волнение, — но падения на глазах у всей комиссии удается избежать. Комнатка оказывается маленькой и неприглядной. Даже не верится, что здесь и проходит то самое испытание, от которого у учеников подкашиваются колени и руки дрожат. Одна из стен полностью заставлена стеллажами, но по корешкам невозможно различить книги — на них написаны только номера. В центре стоит небольшой коричневый диванчик с мягкими подлокотниками, а напротив — длинный стол, за которым молчаливо размещаются члены комиссии. Перед каждым лежат листы бумаги, на углу стола возвышается стопка — то ли личные дела учеников, то ли тесты, а, может, все в месте. Скомкано поздоровавшись, я судорожно пытаюсь пересчитать людей за столом, но постоянно сбиваюсь. Кажется, восемь, но узнать мне удается только Главу Академии, занимающего место в центре, и госпожу Брик, сидящую по правую руку. Едва ли тишину сейчас можно считать хорошим знаком, и я нервно оглядываюсь по сторонам. У стеллажа стоит Эрик, скучающе тасуя в руках картонки. Я напряженно вытягиваю шею, но присмотреться не позволяет низкий приятный голос, напоминающий прикосновение кошачьих лапок: — Теодора, значит, — улыбается мужчина в сером клетчатом пиджаке с проседью в жестких угольных волосах. Берт, кажется, что-то рассказывал о нем, но я даже имя вспомнить не могу. — Что же Вы, Теодора, не ответили на самый интересный вопрос? Мужчина держит перед собой тест, поглядывая на меня из-под очков в узорчатой оправе. Господин Вознесс — имя всплывает в памяти, но больше ничего. И зачем нужно было просить Берта рассказать про Старший Совет, если в моей голове ничего не задержалось? Не ответила я только на один вопрос, хотя назвать его самым интересным сложно. Я пожимаю плечами, уклончиво отзываясь: — Не успела. Оправдание до того жалкое, что я прикусываю язык и опускаю подбородок, но господин Вознесс в ответ понимающе кивает и легко приподнимает редкие широкие брови: — Конечно, такое случается. Время — вещь неумолимая, но, предположим, оно пошло тебе навстречу. Можешь ответить сейчас. Какие планы на будущее? Он так легко и ненавязчиво лишает меня прикрытия, что я успеваю понять это только сейчас. Нет больше удобных отговорок. Остаются только серьезные задумчивые взгляды комиссии. Они смотрят на меня, не отрываясь, и лишь в глазах господина Вознесса проскальзывает совсем не подходящее ему по возрасту мальчишеское любопытство. Нужно срочно выдумать что-то приличное. Хоть что-нибудь. Но о каком жизненном плане может идти речь, когда все меняется и рушится так стремительно, что и осмыслить это толком не успеваешь? Волевое решение выбрать любой отдел Академии в качестве желаемого проваливается по совершенной глупости. Из памяти вылетают все названия. Пауза затягивается до неприличия, и я, нервно втянув носом воздух, выпаливаю, уставившись под ноги: — Я хочу найти брата, а там посмотрим. Пока не уверена. Ожидания комиссии я не оправдываю — недовольная тишина тому подтверждение. Госпожа Брик поджимает красные губы. Сидящий от нее по левую руку мужчина с козьей бородкой и водянистыми глазами негодующе покачивает головой. Один только господин Вознесс не выказывает ни разочарования, ни недовольства. Он тепло улыбается, приподняв уголки тонких губ, и ободряюще кивает: — Похвальное желание. Соответствует духу Академии, что немаловажно, — поймав мой неуверенный взгляд, он продолжает. — Смею предположить, что Вы еще недостаточно знакомы с нашей системой, чтобы строить более глобальные планы. Это ужасное недоразумение нужно исправить. Думаю, Младший Совет с радостью этим займется, правда, Эрнест? Я уже умудрилась забыть, что Эрик здесь, но холодный взгляд, врезавшийся в мою фигуру недовольством, тут же напоминает о его присутствии. Ожидаемых колкостей не звучит, и Эрик ограничивается сухим кивком: — Разумеется. Господин Вознесс то ли действительно не замечает мрачные нотки в его ответе, то ли они его попросту не волнуют, но я твердо обещаю себе разобраться во всем самостоятельно, а не снова вынуждать ребят тратить время на нудные разъяснения. Нужно было позаботиться об этом прежде. Господин Вознесс кивает и мягко добавляет: — Если у Вас возникнут какие-то трудности или вопросы, Теодора, Вы всегда можете обратиться и к старшим преподавателям. Я лично буду рад Вам помочь, — он снимает квадратные очки, перехватив их за дужку, и добавляет. — У меня больше нет вопросов. Я облегченно выдыхаю. Не так уж все и страшно. Резкий женский голос разрушает иллюзию: — Зато у меня есть. Дружелюбная расположенность господина Вознесса сыграла со мной злую шутку, позволив расслабиться. Я совсем не готова к сощуренному янтарному взгляду госпожи Брик. По коже разбегаются мелкие мурашки, а она сурово сводит острые черные брови и впивается в меня возмущенным колким взглядом: — Вы находите это забавным, милочка? — негодование звенит в каждом звуке. О чем бы она ни спрашивала, забавного в этом точно мало, но я не представляю, чем вызвала ее гнев. Считав мое недоумение, госпожа Брик вскидывает тест, тряхнув им, и поясняет. — Устранить видимые повреждения книги клеем или скотчем при обнаружении нарушения целостности? Вы серьезно? Я серьезно. Более того, ответ казался мне логичным и разумным до этого момента, но теперь я готова съесть свой тест. Несколько человек из комиссии приоткрывают рты, другие покачивают головой. Господин Вознесс прячет улыбку, прикрыв рот рукой. Со стороны Эрика раздается сдавленный смешок, но он быстро маскирует его. Что такого? Неужели это настолько плохой ответ? Судя по гнетущей выжидающей тишине, ответ не просто плохой. Он чудовищный. Так можно долго простоять. Придется что-то говорить, но я никак не могу собраться с мыслями, и поэтому выдыхаю почти беззвучно: — Видимо, я недостаточно изучила этот вопрос. Раньше я всегда старалась починить книгу, если что-то случалось. Нас даже учили азам реставрации в университете. Недовольный шепоток поднимается к потолку, и тучный усатый мужчина с пугающе широким галстуком на толстой шее пренебрежительно крякает, озвучивая общий поток мыслей: — Из-за таких умельцев и случается большая часть утечек. Вы не какая-нибудь непросвещенная, сударыня. Больше ответственности. Больше внимания к деталям. Нельзя допускать такую вопиющую невежественность. Если и наши ученики не будут знакомы с основами, то начнется настоящий хаос, и… По лицу разливается жар, и щеки вспыхивают. Все сказанное справедливо, но кому понравится, когда его отчитывают, как несмышленого ребенка. Хотя, пожалуй, в их глазах я и есть несмышленый ребенок. Пальцы нервно перебирают рукава, и обида смешивается с чувством вины, рискуя бесповоротно вывести меня из экзаменационной игры, но помощь приходит из самого неожиданного места. Госпожа Брик, самолично и начавшая мою интеллектуальную казнь, дергает острым подбородком, на полуслове прерывая тучного учителя, и, устремив ко мне застывший янтарный взгляд, строго отрезает: — Запомните, Теодора, видимые повреждения могут приводить к утечкам. Ваша основная задача при обнаружении оных не спускать с книги глаз, уведомить отдел книжных повреждений и по возможности доставить им книгу. Даже если это не кажется Вам серьезным, последствия могут быть непредсказуемыми. Количество отделов Академии начинает сводить с ума. Нужно будет выучить их все наизусть, чтобы больше не попадать в такие идиотские ситуации. Нет, а все-таки… Неужели это необходимо, даже если слегка порвалась страничка? Такое же сплошь и рядом. Инстинкт самосохранения не позволяет озвучить вопрос и испытывать терпение госпожи Брик. Я спешно киваю, как болванчик, и выпаливаю: — Я все поняла и запомнила. Спасибо. Острое строгое лицо госпожи Брик остается неизменным, но на мгновение она удовлетворенно прикрывает глаза. Моя работа перемещается по столу и оказывается в тонких длинных пальчиках, унизанных бисерными колечками. Женщина, которой достался мой тест, выглядит гораздо моложе остальных — на вид ей не больше тридцати. Она морщит маленький вздернутый нос и, вчитываясь, плавно водит головой. От каждого такого движения ее серое, как пепел, каре вздрагивает, и в прядях блестят блики светильников. — Вопрос про действия, которые лично Вам нужно предпринять при встрече с утечкой, — неспешно начинает она. Голос у нее мягкий и плавный, слова тянутся нараспев. — Вы пишете все правильно — сообщить, собрать информацию, наблюдать, не вступать в бой без напарника, — женщина отрывается от теста и, поправив на носу огромные пластиковые очки, поводит тонкими плечами. — Совершенная ли это инструкция или есть какие-то исключения? В ее вопросе не звенит осуждение, и мне легко удается отрыть в памяти нужный ответ. Это же очевидно. Почему я не написала все сразу? Журить себя время не самое подходящее, и я бодро отзываюсь, радуясь, что хотя бы часть занятий не прошла зря: — Есть исключения, если существует угроза жизни непросвещенных. Их безопасность в приоритете. Женщина доброжелательно улыбается, ограничившись принимающим кивком, и передает мою работу дальше, а я внутренне торжествую — хоть один сносный ответ без позора. Я уже расслабляюсь, перестав мысленно считать ошибки и недочеты, когда моя работа оказывается в руках Главы. Он хмурит густые черные брови, вчитываясь в тест, а я невольно отмечаю в его лице знакомые черты Берта и Эрика — та же волевая челюсть, прямой нос и вьющиеся черные волосы. Бесспорно, они похожи, но Берт со своей жизнерадостной непосредственностью, отпечатавшейся во взгляде и каждом движении, заметно отличается от семьи. Как, интересно, ему удалось сохранить приветливость и простодушность в их хмуром окружении? — Вы помните свой ответ на вопрос о факторах, влияющих на возвращение из книги, Теодора? — спрашивает Глава, возвращая меня на испытание. Дождавшись, пока я кивну, он уточняет. — Ничего не забыли указать? Знаю я такие вопросы. Никто не станет спрашивать, если ты перечислил все. Это очередная подсказка, но я не тороплюсь отвечать и спешно прокручиваю в памяти факторы. Концентрация, местоположение и сохранность книги, исправность компаса, травмы книгоходца, обстановка внутри и вне книги. Я все это перечислила. — Сколько таких основных факторов? — заметив мое замешательство, подсказывает Родион, ободряюще наклоняя подбородок. В медовом взгляде даже пробивается поддержка. Мне куда проще удается побороть сомнения: — Семь. Я точно знаю, что семь. Я читала об этом. И Берт рассказывал. И Рада. — Восемь, — рушит все мои надежды Глава, тут уже спокойно поясняя. — Я прекрасно понимаю, откуда у Вас это заблуждение. О восьмом факторе пишут далеко не во всех книгах, но мне бы хотелось, чтобы Вы его запомнили. Невозможно вернуться из книги, когда в сознании книгоходца стирается грань между реальностью и вымыслом. И такое бывает? Он говорит это всем ученикам или почему-то решил, что именно у меня могут возникнуть такие проблемы? Не сказать, что я в восторге от реальной жизни, но сбегать в вымышленную вселенную навсегда пока не собираюсь. Хотя я и не в какой Академии учиться не собиралась. Кто знает, что случится завтра. — Хорошо, я запомню, — благодарно улыбнувшись, киваю, надеясь, что затянувшийся опрос рано или поздно подойдет к концу. На этот раз удача мне благоволит. Тест отправляется на угол стола, и Родион соединяет кончики пальцев домиком, поясняя: — Сейчас ты вытянешь номер билета и отправишься в книгу. Твоя задача — понять, что это за книга, и вернуться ровно через двадцать минут реального времени. Сопровождать тебя будет Эрнест. Он проследит за выполнением задания и доложит нам обо всех инцидентах, если что-то произойдет. Все понятно? Понятнее не бывает, и я киваю, послушно оборачиваясь. Одного взгляда на непредвзятого молчаливого Эрика хватает, чтобы я определилась наверняка — перспектива отправиться в книгу с Матвеем привлекает куда больше. Матвея здесь нет, и я молча шагаю к Эрику, в руках у которого появляется ворох чистых белых картонок. Он раскладывает их веером и кивком головы предлагает выбрать. Кончики пальцев покалывает от волнения, и я уже тяну левую руку, бросив попытки что-то предугадать, когда взгляд цепляется за самую крайнюю картонку. Она едва заметно вздрагивает, словно случайно, но я слабо верю во внезапный спазм Эрика. Не станет же он мне подсказывать, в самом деле? Окончательно запутавшись и растерявшись, я поднимаю голову, выискивая ответы в самом Эрике, но его лицо остается непроницаемым. Он даже не смотрит на меня. Да к черту. Если это не его подсказка, то, может, сама судьба. Резко сменив направление, выдергиваю крайнюю картонку, переворачивая ее. Тринадцать. Не похоже на счастливое совпадение, но кому интересны эти нелепые суеверия? — Тринадцать, — громко произносит Эрик и, выхватив у меня картонку, жестом велит сесть на диван. Пока я нервно ерзаю на пружинящем сиденье, он вытаскивает с полки книгу с абсолютно белой обложкой, только на корешке указан номер, и протягивает ее мне, а голос Главы командует: — Приступайте. Короткий выдох, и я опускаю взгляд на открытую страницу. Не успеваю даже строчку дочитать. Буквы смазываются и сливаются, а меня утягивает в мир цветных всполохов и абсолютной тишины, пока под ногами не появляется земля. С первого вдоха в голове появляются знакомые образы. Я еще не успеваю открыть глаза, а жара, духота и пыль пробуждают воспоминания, зарождая в груди недоверие. Да быть этого не может. Я, наверное, что-то напутала. Не желая обманываться, я распахиваю глаза и осматриваюсь. Уже знакомый убогий дворик и фасад обветшалого многоквартирного дома из выцветшего кирпича не оставляют места для сомнений. Мне не могло так повезти, а Эрик никогда бы не стал подыгрывать, но в простое совпадение верится с трудом. От застывшей в густом воздухе пыли и кирпичной крошки чешется нос, и каждый вдох дается с трудом. Руки наливаются тяжестью от непонятного волнения. Я бы могла простоять здесь все двадцать минут, парализованная недоверием и уже знающая ответы на вопросы комиссии, но едва уловимое движение за спиной заставляет обернуться. Эрик, появившийся на мгновение позже, даже костюм не меняет, оставляя мне все возможные подсказки. Ладно. Нужно хотя бы изобразить какую-то деятельность. Долго думать не приходится. Выбрав знакомый маршрут, я тут же нахожу рядом веревку с сушащимся бельем и спешно переодеваюсь, игнорируя Эрика. Повязав на голову косынку, я замираю. Чем заняться теперь? Действительно ничего не делать? Пройтись по ближайшим улочкам? Главное, не влезать в неприятности. Я бездумно шагаю к выходу из дворика. Смерив меня напряженным взглядом, Эрик сводит темные брови, но ничего не говорит. Желание усомниться в моей адекватности легко читается на его лице. Я даже понимаю. Если вспомнить, чем закончилось наше предыдущее путешествие, то можно было бы остаться на месте и отсчитывать двадцать минут, но я не могу удержаться. Я не планирую ничего запрещенного, но немного подразнить Эрика слишком заманчиво. Пусть думает, что я ничего не поняла. Он же считает меня бездарной идиоткой. Нужно соответствовать. Не забывая про время, я брожу по улочкам, избегая скопления людей и борясь с тошнотой. Спертый воздух и невыносимая вонь — словно фирменная карточка книги. Повторять прошлое путешествие нельзя. Я внимательно всматриваюсь в прохожих и сворачиваю в противоположную сторону, завидев вдалеке форму городового. Маршрут перемещений даже примерно не выстраивается в голове. Заблудиться среди одинаковых улочек просто, да и я плохо помню важные места книги. Ноги выносят меня к пятиэтажному дому. Одного взгляда хватает, чтобы разрушить все сомнения. Здесь живет Раскольников. «Стащи для них что-нибудь, и вопросы отпадут сами собой». Голос Матвея всплывает в памяти так звучно, что я невольно оборачиваюсь. Конечно, его здесь нет. Просто не может быть. На членов комиссии я явно произвела спорное впечатление. Оставаться в их глазах бездарной мямлей не хочется. Хватит с меня высокомерных взглядов и снисхождения в разговорах. Мысли появляются в голове моментально. Это же очевидно. Так просто, что даже смешно. Метнув секундный взгляд на пристально следящего за мной Эрика, я отбрасываю оставшиеся сомнения. Он бы не одобрил. Значит, нужно делать. Приходится напрячь память. Взгляд натыкается на дворницкую рядом с невысоким забором. То, что нужно. Идеально. Мне должно невероятно повезти, чтобы все сложилось, но надежда на счастливую случайность — уже кое-что. Бегло осмотревшись и никого рядом не заметив, я спешно шагаю к дворницкой, игнорируя недовольный вздох Эрика. Если бы ему можно было со мной говорить, он бы наверняка вылил на меня поток оскорблений, но ему приходится молчать, а вопящему взгляду меня не остановить. Дверь открыта и поддается легко. Везение не оставляет меня и на входе — внутри никого нет. По коже мурашками пробегает волнительное предвкушение. Любопытство охватывает, расплываясь по грудной клетке жаром. Метнувшись к деревянной скамье, я быстро опускаюсь на корточки. Нагнувшись, тут же замечаю рукоятку, и сердце ликующе вздрагивает. Отбросив лежащее сверху полено, я хватаю топор. По пальцам словно пробегает разряд. Такие вещи-символы всегда обладают особенным ореолом. Вцепившись в деревянную рукоятку, я поднимаюсь, но взгляд цепляется за сложенную в несколько раз бумагу. Белоснежная, плотная. Она не может быть из этого времени. В горле пересыхает, и тревожные мурашки разбредаются по коже. Позади разносится вежливое покашливание. Вздрогнув, я резко оборачиваюсь, напарываясь на гневный взгляд Эрика. Рука двигается инстинктивно. Я хватаю бумагу и засовываю ее в складки юбки. Не выпуская топор, вскакиваю и решительно шагаю к выходу. Лишь бы Эрик ничего не заметил, а его молчаливое осуждение я уж как-нибудь переживу. Отодвинув его в сторону, вырываюсь из дворницкой. Незачем испытывать судьбу и задерживаться. Лишние свидетели не нужны. Надежда остаться незамеченной разбивается о вытянутую изломанную фигуру в потрепанном пальто. Пробивающийся из-под спутанных волос безумный блестящий взгляд вцепляется в топор в моей руке, и мужчина бледнеет, отшатнувшись к стене дома. — Пегасова мать, — выругивается за моей спиной Эрик. Раскольников не двигается. Он словно каменеет, и паника проступает отчетливее в хаотичных движениях грудной клетки. Нечего так переживать. Я вовсе не собираюсь его выдавать. Наоборот, оказываю неоценимую услугу, унося с собой эту ужасную штуку. Азарт пробивается сквозь волнение и напряжение. Губы растягиваются в улыбке, и, перехватив взгляд Раскольникова, я подмигиваю ему, прижимая топор к юбке. Он распрямляется и дергается ко мне. Нет уж. Времени на разговоры у меня не осталось. Не дожидаясь Раскольникова, я разворачиваюсь и, плотнее обхватив топор, бросаюсь в другую сторону. Эрик следует за мной безмолвной тенью, но я физически ощущаю исходящие от него волны ярости. Драгоценные минуты утекают. Никаких погонь. Никакой ругани. Свернув за угол, я застываю. Раздумывать некогда. Либо я опоздаю, либо нарушу одно крошечное правило. Да к черту эти идиотские правила. Резко развернувшись, я сталкиваюсь лицом к лицу с разъяренным Эриком. Маска безразличного спокойствия слетает с него — ноздри гневно раздуваются и бледная полоска губ подрагивает от ярости. Он открывает было рот, но я опережаю: — Двадцать минут. Я сваливаю. Прежде чем я закрываю глаза, старательно представляя невзрачный кабинет, из-за угла вылетает растрепанный Раскольников. Наши взгляды пересекаются на мгновение, а потом меня утягивает в бесконтрольный полет. Как только ноги касаются пола, я сжимаю пальцы. Подушечки натыкаются на шероховатую деревянную рукоятку. Все в порядке. Короткий выдох, и я открываю глаза, вскакивая с дивана. Тишина в комнате царит идеальная. Члены комиссии сверлят меня недоуменными взглядами, а появившийся рядом Эрик сейчас просто испепелит меня молчаливым негодованием. Часы на стене неумолимы — я опоздала на минуту и сорок секунд. Никто не торопится ничего говорить. Я не могу больше это выносить. Все напряжение сегодняшнего дня, которое я упорно отрицала, наваливается разом, толкая между лопаток. Топор шумно опускается на стол комиссии. Прямо перед Главой, но он даже не смотрит на него. — Задержалась на пару минут, — пожимаю плечами, все еще не видя в этом проблемы. — Зато господин Раскольников потерял орудие убийства. У Алены Ивановны и Лизаветы все шансы остаться в живых. Никто не двигается. Тишина длится так долго, что я всерьез начинаю сомневаться в реальности происходящего. Натянутые нервы не проходят проверку на прочность. Я просто не могу выносить эту тишину и одинаковые непроницаемые взгляды. Пальцы вцепляются в юбку, и я понимаю, что осталась в украденной одежде. Снова. На проклятие своей непредусмотрительности не остается сил. Изобразив жеманный поклон, я решительно разворачиваюсь и вырываюсь в коридор. Все это идиотская затея. Я принесла им топор, но нарушила кодекс, исчезнув при персонаже, да еще и опоздала. — Тея! — взволнованный голос Рады заглушает внутренние упреки. Она вырастает прямо передо мной всполохами ярких красок и, затормозив, напряженно приподнимает белесые брови, уточняя. — Как прошло? Что ей ответить? Они все волновались за меня и надеялись на успех, а я поддалась спонтанному желанию что-то кому-то доказать и облажалась. — Мой наряд смотрелся на тебе куда интереснее, птичка, — хмыкает Матвей, щурясь. Он не задает вопросов. Смотрит на меня, сузив глаза, и коротко усмехается. Ему словно и так все понятно. — Погоди, — Рада делает шаг назад, осматривая меня снизу вверх. — Это что… Прямо из книги? — тонкая ладошка взлетает ко рту, и острые лиловые ноготки вжимаются в кожу. Восторг на ее лице отражается так ярко, что я теряюсь. — Слушай, а ты хочешь это себе оставить? — Рада поднимает голову и нетерпеливо кусает нижнюю губу. Ее пальцы то и дело касаются рукавов моей рубашки. Ну уж нет. Хранить напоминание о своем провале я не планирую. — Хочешь, отдам тебе, — тут же предлагаю, отшагнув в сторону, когда Рада вскользь касается складок юбки. Восторг от предложения не дает Раде обратить внимание на мое странное движение. Она издает счастливый писк и кидается на меня с объятиями: — Спасибо, Тея! Ты просто чудо! Все с ума сойдут, когда увидят. Заторможенная улыбка приподнимает уголки губ, но вопрос наблюдающего со стороны Берта тут же погружает в ледяную реальность: — Как все-таки прошло? Черт. Придется отвечать. Ну же, это не так сложно. Я облажалась. Два простых слова. Рада выпускает меня, выжидающе приподнимая брови. Улыбка еще не успевает сползти с ее лица, но мне придется это устроить. Набрав в грудь побольше воздуха, я уже почти выпаливаю правду, когда за спиной хлопает дверь и бархатный голос мрачно выдает: — Феерично, — выдержав короткую паузу, Эрик скрещивает на груди руки и, смерив меня раздраженным взглядом, процеживает. — Ты просто молодец. Отлично справилась, — похвала никогда еще не звучала так уничижительно. Я опускаю голову, но слова продолжают сыпаться под ноги свинцовыми пулями. — Сразу узнала книгу, смогла вписаться, стащила у Раскольникова топор и выложила его на стол комиссии. Задержалась всего на пару минут — пустяки. А то, что ты исчезла из книги прямо при персонаже, — это вообще мелочи. Плечи горбятся. Эрик замолкает, но я все еще слышу звенящее негодование в его голосе. Матвей, присвистнув, упирается плечом в стену. — Ты принесла им топор? — восторженно переспрашивает Берт, перехватывая мой взгляд. Эрик фыркает и качает головой: — Ты, как всегда, упускаешь основное. Да неужели? Я отказываюсь с этим соглашаться. Отказываюсь признавать, что бессмысленные своды правил важнее всего остального. Глупости. Берт скептически сводит брови и наклоняет подбородок. Медовые глаза вспыхивают несогласием, но сейчас я не нуждаюсь в его защите. Я уверена, что сделала все правильно. Если кто-то может внятно обосновать эти запреты, я готова слушать, но до тех пор — нет. Оспорить заявление Эрика не успеваю ни я, ни Берт. Рада вскидывает голову и, сощурившись, отрывисто уточняет: — Ты рассказал им? Разумеется, рассказал. О чем тут спрашивать? Мистер я-исполняю-все-инструкции просто не мог поступить иначе. Вопрос повисает в воздухе напряженным сгустком негодования. Матвей наклоняет голову, уставившись на Эрика. Рада не сводит с него требовательный взгляд. Я не вижу смысла дожидаться ответа. Раздраженно дернув подбородком, собираюсь двинуться в свою комнату и наконец-то переодеться, но усталый выдох меня останавливает: — Они не спросили. Я решил, что не стоит отвлекать Старший Совет тем, что их не интересует. Мне послышалось. Наверняка. Резко затормозив, я оборачиваюсь и натыкаюсь на безразличный медовый взгляд, уже лишенный гневного блеска и недовольства. Эрик пожимает плечами и решительно шагает вперед, сдвигая меня в сторону. Я потираю подбородок, борясь с недоверчивым покалыванием в груди. Не может этого быть. Предупредив не менее удивленных ребят, что мне нужно переодеться и немного выдохнуть, я в одиночестве шагаю по коридорам. В голове разливается пустота. Звуки шагов заполняют сознание. Что произойдет, если я не сдам? Они не дадут мне магию? Как-то обходилась и без нее. Но тогда мама была жива. Кир каждый день доставал меня. Никто не стрелял в меня посреди улицы. Как только дверь комнаты закрывается, я приваливаюсь спиной к стене и выдыхаю. Пальцы путаются в складках юбки, вытаскивая бумагу, и я спешно разворачиваю ее. На листе тянутся высокие тонкие буквы, явно написанные не во времена Раскольникова. «Если хочешь узнать, что с твоим братом, прекрати прятаться. С тобой свяжутся». Сердце обрывается, падая в желудок. В горле моментально пересыхает. Значит, Кир у них. Наверняка это дело рук таинственной Организации, о которой мне упорно не хотят рассказывать подробнее. Нужно кому-то сообщить. Сказать хотя бы Берту. Он поможет. Я доверяю ему. Нет. Не о чем рассказывать. Я верю, что Берт хочет помочь, но Академия только обещает найти брата. Никаких продвижений. Если у меня есть хоть малейший шанс отыскать его самой, я не имею права его упускать. Бездумно скомкав записку, я прячу ее подальше в тумбу и автоматически просматриваю уведомления в телефоне. Всплеск писем от знакомых, хлынувший в первые дни после смерти мамы, сошел на нет. Только Ева упорно шлет мне взволнованные сообщения, но я храню скупую надежду получить хоть слово от Кира. Сегодня его тоже нет. Отбросив бесполезный телефон, не приносящий никаких хороших новостей, я переодеваюсь, тщательно складывая книжную одежду для Рады, и, позволив себе пятиминутный перерыв, собираюсь выходить. Ребята должны ждать меня в столовой. Не стоит сильно задерживаться. Лишние вопросы ни к чему. Выйдя из комнаты, я тут же поворачиваю и двигаюсь вперед, но вежливое покашливание меня останавливает: — Удели мне пару минут. Пока никого больше нет. Что за чудеса? Сегодняшний день словно упорно пытается доказать, что возможно абсолютно все. Эрик поджидал меня возле комнаты? Да еще и заговорил первым? Невозможно. Я настороженно оборачиваюсь, вглядываясь в расслабленную высокую фигуру. Что ему могло понадобиться? Говорить Эрик не торопится. Я нервно топчусь по ковру, приминая ворс. Стоять с Эриком наедине вот так запросто кажется чудовищно неправильно, и я не выдерживаю: — Слушай, я все поняла. Нельзя было так поступать. Нарушать правила плохо, все такое. Я постараюсь больше так не делать. Короткая усмешка прерывает мою сбивчивую речь. Эрик прячет улыбку и наклоняет подбородок, одобрительно заявляя: — Молодец. Ты не так безнадежна, — в этот раз похвала хотя бы не звучит как оскорбление, но я все равно поджимаю губы. — Но я хотел поговорить о другом. Интригует. Что еще ему может быть от меня нужно, кроме бесконечных нотаций и недовольств? — Ты, кажется, нашла что-то вместе с топором. Кровь отливает от лица. Желание нервно обернуться к двери удается сдержать с трудом. Он видел? Как много? — Там было полено, — аккуратно протягиваю, прощупывая дозволенные границы лжи. — Времени осматриваться особо не было. Я облизываю пересохшие губы, старательно избегая взгляда Эрика. Он мне не верит. Эрик поджимает губы и задумчиво кивает. Тяжелый вздох, слишком человечный и эмоциональный для него, сбивает с толку. — Я понимаю, что ты не хочешь говорить. Правильно, что ты никому не доверяешь. Но, что бы там ни было, это может оказаться опасным, — проговаривает он. Из его голоса впервые исчезает холодность и безразличие и пробиваются нотки усталости. Взгляд спокойно скользит по моему лицу, и прятаться от него больше не хочется. Вряд ли он не заслуживает доверия. Я могу ему рассказать. Ничего ужасного не случится. — Не понимаю, о чем ты, — сглотнув, пожимаю плечами, с трудом скрывая секундную дрожь в пальцах. Я уверена, что к Эрику сейчас вернется высокомерная отчужденная маска, но он только улыбается и понимающе кивает. Во взгляде не остается ничего, кроме печальной усталости. Почему он вдруг стал нормальным? Просто отмахнуться от этого не получается. Чувство вины за ложь и прошлые грубости выталкивает из меня слова: — Слушай, я хотела тебя поблагодарить. За то, что ничего не сказал Совету, — он открывает было рот, чтобы поспорить, но я продолжаю. — И за помощь. Я знаю, ты подсказал книгу. Спасибо. Эрик смотрит на меня не дольше пары секунд, а потом пожимает плечами: — Не понимаю, о чем ты. Вот как. Может, я в самом деле все это придумала и не было никакой дрогнувшей руки. Не его подсказка, а подарок судьбы. Приподняв уголки губ, я киваю и, выдохнув, разворачиваюсь, шагая в столовую. Разговора не выйдет. Эрик остается позади.