Untraveled Road

Пальцы такие холодные, что немеют. Я пытаюсь их растирать, но быстрые движения не помогают. Ладони чешутся. Я стараюсь дышать ровно, но волнение стискивает легкие, выталкивая воздух рваными выдохами. Я нервно топчусь на месте. Да в чем проблема? Это всего лишь результаты какого-то идиотского испытания. Меня даже не отчислят. О чем переживать? — Расслабься, птичка, — Матвей наклоняется, прислонившись лопатками к деревянной панели. — Я планирую хорошо погулять на твоем посвящении. Его слова звучат словно из-под воды. Мне бы хоть капельку его уверенности и спокойствия, но я нервно заламываю пальцы и судорожно хватаюсь за обрывки спутанных мыслей. Они ведь не станут валить меня? Зачем? Не могла же я даже порог не пройти? Черт, я не знаю. В Академии куда сильнее ценится соблюдение правил и потакание бесконечным формальностям, а в этом я не сильна. Незачем было выпендриваться с проклятым топором. Откуда во мне взялась тяга к неоправданному риску? Кучка таких же взволнованных учеников затихает. Они втягивают головы в плечи, пока госпожа Брик неспешно шагает к стенду, держа результаты испытания. Сердце замирает, а потом начинает биться в такт цокота ее тонких каблуков. Звук заполняет коридор, и я будто проваливаюсь в сон. Госпожа Брик вывешивает результаты, но, пока она не отходит, все остаются на местах, держась из последних сил. Из толпы раздается мученический полустон. Хлопок двери отрезает от нас цокот каблуков, и море учеников тут же схлестывается у стенда. Туда не протиснуться, да и ноги у меня такие тяжелые, что и шаг не сделать. Не хочу знать. Ничего не хочу знать. Берт с Радой легко прокладывают себе дорогу. Их пропускают, и они застывают прямо перед стендом, а я не могу на это смотреть. Резко опустив голову, разглядываю бархатный ковер, пытаясь пересчитать бесконечные узорчатые завитки, и вздрагиваю от хлопка по плечу: — Выдохни, птичка. Я отсюда вижу, что все в порядке. Как же. Может, Матвей и умеет залечивать раны прикосновением, но в то, что у него орлиное зрение, я отказываюсь верить. Приближающиеся шаги отдаются в сознании гулким эхом. Взгляд напарывается на две пары ног. Потрепанные кроссовки Берта и скругленные носочки лакированных туфель Рады. Почему они молчат? Все плохо? Разумеется, плохо, иначе Рада бы уже задушила меня в объятиях. Сколько будет длиться эта пытка тишиной? Я поднимаю голову, напряженно вцепившись в юбку, и растерянно перевожу взгляд с Берта на Раду. Рада открывает и закрывает рот, хлопая длинными фиолетовыми ресницами, и смотрит на меня так, словно я кого-то прикончила прямо у нее на глазах. Берт понимает, что сказать хоть что-то нужно, и, приподняв лохматые брови, произносит: — У тебя шестьдесят четыре балла за практику. Внутренности скручиваются в тугой узел. Меня подташнивает. Странное число. Так и знала, что комиссии что-то не понравится. Подозрительная тишина в нашем маленьком кругу сдавливает виски. Я не выдерживаю: — И что это значит? — несмотря на все попытки скрыть волнение, голос хрипит и ломается. — Все совсем плохо? Матвей издает странный звук, похожий на смесь смешка и кашля. Рада вытягивает губы в трубочку, длинно выдыхая. Паника во мне поднимается толчками. Берт передергивает плечами и бросает: — Из пятидесяти, Тея. Я ослышалась. Математическими талантами я никогда не обладала, но и так понятно, что такого быть не может. Вопреки растерянности, из меня вылетает сдавленный смешок. Они оценили топор Раскольникова в четырнадцать баллов. Какая прелесть. Вцепившиеся в меня взгляды путают мысли. Я не знаю, чего все ждут. В голове становится пусто, и по ногам проходит облегченная дрожь. Толпа учеников расходится, освобождая место перед списком. Кто-то ликует, радостно пища, и поздравляет друзей. Кто-то всхлипывает. Я бездумно шагаю к стенду, словно меня тянет туда незримой силой. Буквы плывут перед глазами. Я снова и снова просматриваю строчки, но никак не могу найти себя. Ерунда какая-то. Не мог же Берт все придумать. Это слишком жестокая шутка. Закусив губу, я медленно выдыхаю. Нужно успокоиться и попробовать сначала. Неторопливо. Поступательно. Сердце спотыкается, когда взгляд цепляется за первую строчку. Все встает на свои места. Они не просто так добавили четырнадцать баллов. Эти баллы скомпенсировали нехватку за тест и собеседование, суммарно создав максимум за испытание, и теперь моя фамилия красуется на первой строчке. Облегчение обнимает меня пушистым покрывалом. Уголки губ приподнимаются. Я бы так и простояла, пялясь на результаты, если бы плечо не сжали длинные пальцы. — Мило, — протягивает Матвей, лениво поводя подбородком. — Они постарались, чтобы ты точно не вписалась в коллектив, — поймав мой непонимающий взгляд, он пожимает плечами и поясняет. — Никто не любит тех, кто занимает первое место. Желание фыркнуть и закатить глаза обрывается. Я осторожно осматриваюсь и только сейчас замечаю направленные на меня взгляды — неприязненные, завистливые, скептические. Ни одного радостного или ободряющего. Напряжение покалывает кончики пальцев. Какая разница, что все вокруг думают? Я сюда не друзей заводить пришла. — Не драматизируй, — Рада вклинивается между мной и Матвеем, оттесняя того в сторону. — Они просто пока не знают, на что Тея способна. Узнают — все встанет на свои места, — ее слова не обнадеживают, но Рада берет меня за руки и, развернув к себе, улыбается, наклоняясь. — Я тебя поздравляю, Тея! Ты просто умница! Крепкие объятия настигают меня, укутывая ароматом карамельных яблок. Я обнимаю Раду в ответ и отмахиваюсь от всех остальных мыслей. Хотя бы пару минут бездумной радости я заслужила. Рада отстраняется и, всплеснув руками, тут же выпаливает: — Можно я займусь твоим компасом, Тея? Клянусь музами, если ты доверишь это мне, то у тебя будет лучший. Я все сделаю идеально. Глаза у Рады загораются, и я бы не смогла ей отказать, даже если бы захотела. Яркий напор не вызывает ни одного вопроса — Рада несет за собой ураган эмоций в любом деле. Я киваю, и радостный писк оглушает: — Спасибо, Тея! Это большая честь. Мне безумно приятно, что ты доверила мне такое ответственное дело. Искренняя радость язычком пламени перебрасывается и на меня. Я улыбаюсь, пока легкость разливается до кончиков пальцев, но все-таки переспрашиваю: — Ответственное? Берт сбоку хмыкает. Матвей едва сдерживает улыбку, пожимая плечами. Серьезность мгновенно стирает с красивого личика Рады все намеки на радость. Она сводит белесые брови и строго проговаривает: — Ну конечно, Тея. Компас — твой проводник магии и личный ее источник. Он будет с тобой всю жизнь. Разве это шутка какая-нибудь? Я улыбаюсь и киваю, признавая, что была не права. Какие уж тут шутки?

***

Предложение Берта проводить меня спасает. Я все еще не до конца освоила основные маршруты. Разве что до библиотеки дойду с закрытыми глазами. Добраться до лаборатории, несмотря на подробные разъяснения Рады, мне бы не удалось. Я бы заблудилась на этапе поиска лестницы. Лифт опускается до первого этажа и, лязгнув металлической решеткой, выпускает нас в величественный холл. Большая часть учеников сейчас на занятиях, но даже в такое время холл сохраняет свою неустанную оживленность. Пусть учеников не так много, как обычно, но в сравнении с пустующими коридорами, холл — центр жизни Академии. Берт обходит фонтан и, игнорируя раздваивающуюся лестницу, проходит за нее. Я спешно шагаю следом, разглядывая высокие картины в темных деревянных рамах. В основном на стенах висят портреты — строгая женщина с острыми чертами лица и пышной каштановой косой, молодой мужчина с медными волосами и россыпью веснушек, седобородый старик с хитрым прищуром выцветших глаз, — но встречаются и сюжетные картины. Беглый взгляд охватывает группу детей, читающих книги в библиотеке, мужскую спину, стоящую перед драконом, и книгоходца, вскинувшего окровавленную руку с компасом. Оставаться здесь надолго не хочется — мрачная атмосфера подталкивает в спину, а бесконечные взгляды с картин словно смотрят под кожу. Берт почти доходит до выхода во внутренний сад и сворачивает направо, уводя меня в пустой коридор. В этой части Академии мне побывать еще не удавалось. Коридор оказывается коротким, и в конце открывается лестница. Узкая, со скромными тонкими столбиками под перилами, она кажется бесконечной. Цокот каблучков по серому камню разлетается вокруг, заполняя коридор, и звенит в ушах. Я пытаюсь занять себя хоть чем-то, рассматривая литые светильники на стенах, когда Берт подает голос: — Что ты планируешь делать с двумя компасами, Тея? Я цепляюсь каблучком за выступ ступеньки и чуть не слетаю вниз, но вовремя хватаюсь за перила и даже умудряюсь сделать вид, словно ничего не произошло. Быстро выдохнув, я сжимаю перила. Я знала, что рано или поздно вопрос прозвучит. Ждала и боялась. Надеялась, что Берт не вспомнит. Ничего такого он не спрашивает, но внутри вырастает непроницаемый барьер, когда речь заходит о компасе. — Буду пользоваться новым. Рада столько раз объяснила, что он должен быть сделан специально для тебя, что и выбора не остается, — расслабленное пожатие плечами дается с трудом, и я замолкаю, мысленно молясь, чтобы Берта устроил мой ответ. Он кивает, задумчиво вытягивая губы, и мы спускаемся в длинный коридор. Здесь нет ни ковров, ни картин, и шаги эхом отлетают от высоких каменных стен. Никаких мудреных светильников тоже нет — только лампы под потолком. Нужно отойти от опасной темы и заполнить паузу. Я пытаюсь зацепиться взглядом хоть за что-то интересное. Вдалеке виднеется стеклянный стенд, но рассмотреть подробнее пока сложно. Когда мне уже начинает казаться, что разговор благополучно окончен и мы свернули от неприятной темы, Берт откашливается и неловко начинает: — Тея, я понимаю, если ты не хочешь об этом говорить, — он вдумчиво кивает и тут же добавляет. — Но если ты переживаешь, что я проболтаюсь, то можешь не сомневаться — я и слова никому не скажу. Усталый выдох вырывается из груди. Берт сделал для меня неоценимо много. Возможно, больше, чем все мои знакомые из прошлой жизни. Он ни разу не дал повода усомниться в его искреннем желании помочь и порядочности. Он заслужил немного искренности в ответ. Проблема в том, что я сама знаю преступно мало. Остается разве что поделиться крохами знаний. Облизнув губы, я натягиваю до пальцев рукава джемпера и замедляю шаг, тихо признаваясь: — Я плохо помню, что произошло, — сомнительное начало для объяснений. Я дергаю подбородком и пробую еще раз. — У меня есть тетка. Она, — называть единственную родственницу, поддержавшую меня, чокнутой неправильно, но подобрать более подходящее слово оказывается непросто, — довольно своеобразная. Эксцентричная даже. Резкий поворот головы прерывает меня, но Берт только с интересом приподнимает брови, не перебивая и ничего не спрашивая. Я собираюсь с мыслями и продолжаю: — Не знаю, где она взяла часы, но принесла их именно она. Диана ничего не объясняла, но, похоже, что-то знала. Мы никогда не говорили о книгохождении прямо. Она всегда обходилась общими фразами. Сомнительный рассказ, но я не вру и не пытаюсь что-то скрыть. Мне бы и самой хотелось лучше понимать ее, но Диана не из тех, кого можно разболтать. Если она хочет, чтобы что-то осталось тайной, так и будет. Я пробовала сотни раз, но все попытки пресекались и влекли за собой неприятные последствия. Диана и без того была нечастым гостем в моей жизни, а каждая попытка разговорить ее предшествовала очередному затяжному исчезновению. Завидная способность. Если Диане что-то не по душе, она просто исчезает, оставляя позади все неразрешенные проблемы. Работает безотказно. Берт поворачивается ко мне и останавливается, удивленно нахмурившись: — Погоди. У тебя есть тетка, которая знает, кто ты, и она дала тебе компас? — получив неуверенный кивок, он окидывает меня скептическим взглядом. — Она же явно книгоходец. Раздражение острой ниточкой стягивают ребра. Вот она, причина, по которой я так упорно избегала этой темы. Да черта с два. Это чушь. Если бы тетка была книгоходцем, разве она бросила бы меня разбираться во всем самой? Диана странная, и понять ее зачастую очень сложно, но это просто жестоко. Она не могла так со мной поступить. Нет. — Она двинутая, а не книгоходец. В ее доме нет ни одной книги, — нервно дернув подбородком, напарываюсь на очевидное несогласие Берта. Он недоверчиво морщится и качает головой, всматриваясь в мое лицо, словно пытается отыскать там подтверждения своих догадок. Черные брови недоуменно приподнимаются, и Берт открывает рот, чтобы разбить мои сомнительные аргументы. Не могу. Я не могу этого допустить. Мысли хаотично цепляются друг за друга в поиске другой темы, и взгляд натыкается на стенд. Мы как раз подошли к нему, чтобы можно было разглядеть порванную книгу за стеклом и разложенные сверху свежие цветы. Я спешно вскидываю руку, ткнув в сторону стенда: — Это что? Берт осекается, захлопнув рот, и заторможено моргает. Уголки его губ опускаются, и из глаз исчезает блеск. — Ты разве не знаешь? Про это написано в истории Академии, — он не осуждает, а кажется всерьез удивленным моим вопросом. Выставлять себя идиоткой не хочется, но это не такая большая цена за возможность сменить тему. Попытка напрячь память ни к чему не приводит. Похоже, я действительно ничего об этом не знаю. Удивительного мало — я и не пыталась осилить всю литературу, которую мне рекомендовали для подготовки к испытаниям. Как оказалось, можно было вообще не готовиться. — Не могу вспомнить, — пожимаю плечами, с интересом рассматривая книгу за стеклом. Страницы пожелтели от времени, и смятая бумага топорщится. Я видела кучу порванных книг — да кто не видел? — но от этой вдоль позвоночника проскальзывает холодок. Берт вздыхает и, опустив голову, подтверждает все дурные предчувствия: — Это памятник. Если быть точнее, не памятник даже, а кладбище. Вообще стенд обычно стоит в холле, но его недавно относили в лабораторию. Думали, получится что-то исправить. Отличное начало. Я напряженно перевожу взгляд на Берта и тяжело сглатываю. Не уверена, что хочу узнать очередную мрачную историю Академии, но Берт продолжает: — Около двадцати лет назад ее обнаружили в одном из кабинетов. Там проходило занятие у младших. Они собирались отправиться в книгу с учителем. Дети от семи до двенадцати. Их было четырнадцать. Никого не нашли. Скорбно сведенные брови и опущенные уголки губ ясно дают понять, что случилось что-то плохое. Берт мотает головой и сплевывает: — Пегас подери эти треснувшие корешки. Он сверлит стенд отрешенным взглядом и замолкает, поджав губы. Я нерешительно смотрю то на Берта, то на стенд. Задавать вопросы в повисшей скорбной тишине явно не стоит. Берт сжимает пальцы в кулаки. Начинает казаться, что незапланированная минута молчания не закончится никогда. Совсем не на это я рассчитывала, когда пыталась перевести тему. Я опускаю подбородок, поддаваясь мрачной тишине, и то и дело поглядываю на распахнутую книгу. Вопросы в голове изводят, и я осторожно уточняю: — В смысле никого не нашли? Что это значит? Берт оборачивается ко мне, нашарив потерянным взглядом, словно и вовсе забыл о моем существовании. Гнев так плотно переплетается с сожалением на его лице, что я невольно делаю шаг назад, а он отрывисто поясняет: — Когда ученики с наставником погрузились в книгу, кто-то пробрался в класс и порвал ее, — он поджимает губы и кивает так, словно это все объясняет. Я тщетно пытаюсь отыскать в памяти хоть какие-то ответы. Нарушение целостности книги может приводить к утечкам. В этом все дело? Как бы я ни пыталась скрыть непонимание, Берт его распознает. Он вздыхает и, не дожидаясь вопроса, поясняет: — Если повредить книгу, когда в ней книгоходец, он уже не вернется. С такими серьезными повреждениями, — он кивает на стенд, — в нее даже погрузиться никто не может. Это просто кипа бумаги. Осознание наваливается моментально, заставляя мысленно ругнуться на собственную глупость. Пожалуй, об этом я действительно должна была знать. Мне никогда не приходило в голову нырнуть в порванную книгу. Похоже, мне крупно повезло. Образовавшаяся в голове картина вырывает из меня растерянный выдох. Кто на такое способен? Зачем убивать целый класс детей? Тот, кто это сделал, был из Академии? Едва ли преступник не знал, чем чреваты его действия. Пояснения только порождают новый ворох вопросов. Я бессильно барахтаюсь в них, упорно не понимая, как такое возможно, но Берт не дает мне времени осмыслить услышанное. Он кивает, призывая следовать за ним, и мы сворачиваем в коридоре, вскоре упираясь в высокие белые двери. Галантно открыв их, Берт пропускает меня вперед. Обилие белого режет глаза. Люди в халатах снуют между длинными блестящими чистотой столами, заставленными бесчисленными колбами, микроскопами и мудреными приборами, или склоняются над ними. Все заняты делом и не разговаривают, но комната заполнена беспрерывным механическим лязгом и скрежетом. Что-то шипит, что-то взрывается. Избыток звуков поглощает. Так и оглохнуть недолго. Заметить Раду в окружении сугубо мужской компании не составляет труда. Несмотря на глухо застегнутый белый халат и спрятанные под шапочкой волосы, она выделяется на общем фоне, хрупкая и утонченная. Словно ощутив наше появление, Рада поднимает голову. Яркие лиловые губы растягиваются в радостной улыбке, и она сдергивает с рук перчатки, бросив их на столешницу. Ловко лавируя между столами, она легко протискивается к нам и, подхватив с вешалки халат, бросает мне: — Тея, наконец-то! Спасибо, что проводил ее, Берт. Ласковая улыбка озаряет лицо Рады. Берт вздергивает уголки губ и неуклюже заводит руку за голову. Я чувствую себя лишней сильнее, чем обычно. Неловкая пауза затягивается, и Берт решает сбежать. Он хлопает меня по плечу, бросив невнятные ободрения, и мне остается провожать его растерянным взглядом. Когда дверь за ним захлопывается, я оборачиваюсь к Раде, натягивая халат, но она только отмахивается, продолжая улыбаться: — Он забавный, правда? Берт всегда такой. Сколько его помню. Забавный, значит. Поспорить с таким определением сложно, и я медленно киваю, а Рада уже теряет интерес к сбежавшему другу. Она берет меня под руку и утягивает к одному из столов, щебеча о строении часов и работе, которая ей предстоит. Из-за шума я могу разобрать далеко не все, но стараюсь вникнуть в ее рассказ: — Самое главное — выбрать камни, — шум прерывает Раду, но она словно его не замечает. — Они — твое отражение и основной проводник. Здесь очень важно не ошибиться, иначе ничего не сработает. Не сработает? Почему тогда компас тетки продолжает показывать время в книгах? Наверное, я что-то неправильно понимаю, но задавать вопросы при таком грохоте бесполезно, и я просто согласно киваю. Рада подводит меня к одному из столов, совершенно не замечая направленные на нас взгляды. Ее словно вообще не волнует повышенное внимание, а вот я сжимаюсь, смотря строго перед собой. Не помогает. Стоящий рядом парень в защитных очках сверлит нас пристальным взглядом. Мне становится душно. Я стараюсь его игнорировать и внимательно рассматриваю столешницу. Несколько предметных стеклышек аккуратно разложены в ряд. В чашечках рассортированы мелкие цветные камни разных форм и размеров — от бесцветных до темно-красных, от круглых и совсем крошечных до вытянутых и увесистых. — В первую очередь мне нужно немного твоей крови, — заявляет Рада, натягивая новые перчатки. — Это для того, чтобы определить, что тебе больше подходит. В остальном твое присутствие не обязательно. Но если хочешь поучаствовать или есть какие-то особые пожелания — я только за. Она вытягивает руку, сжимая и разжимая пальцы, и достает из запечатанного пакета тоненькую иглу. Я повинуюсь требовательному жесту, но взгляд, сверлящий между лопаток, игнорировать уже невозможно. От него не скрыться. Попытка уменьшиться и стать для всех невидимой ни к чему не приводит, и я резко оборачиваюсь, вопросительно изогнув брови. Коренастый парень кажется смутно знакомым — у него легкая щетина и массивная нижняя челюсть, — но из-за халата, очков и надвинутой на самые брови шапочки вспомнить не получается. Он словно ждал моего внимания и, встретив мой взгляд, усмехается: — Берт мог бы и предупредить, что привел не подружку, а нового книгоходца. Тем более способного набрать максимум за испытания, — парень выдерживает паузу, но я не тороплюсь отвечать, и ему приходится добавить. — Я Юрий. Мы столкнулись в лифте в твой первый день. Мстительное желание проигнорировать протянутую ладонь я подавляю с трудом и аккуратно отвечаю на рукопожатие. Юрий продолжает сверлить меня пристальным взглядом, и я не выдерживаю: — Ты что-то хотел? Не очень вежливо вышло. Впрочем, как и пялиться на других. Один-один. Секундное поджатие губ выдает недовольство, но Юрий тут же исправляется, неопределенно поводя плечами, и уточняет: — Ты пришла сделать компас? — ответ очевиден, но Юрий продолжает, только дождавшись моего кивка. — Хочешь, чтобы Рада его сделала для тебя? Едва ощутимые высокомерные нотки подкрепляются снисходительной ухмылкой. Рада даже не смотрит на Юрия, сосредоточенно переставляя пробирки и чашечки. Превосходство, сквозящее от его фигуры, заставляет сощуриться: — Да. С этим какие-то проблемы? Его вообще не касается, что мы тут собираемся делать. Юрий пожимает плечами и, добродушно отмахнувшись, протягивает: — Да какие могут быть проблемы? Надеюсь, ты в курсе, что никто еще не выбирал ее для изготовления компаса, — торжество в его голосе прерывается — Рада задевает колбы, — и Юрий тут же поджимает губы, кивая. — Нет, конечно, Рада очень способная, но это не совсем женская работа. Да и опыт в таком важном деле — не последний критерий. Подумай, может, тебе стоит рассмотреть кого-то еще? Уж не на себя ли он так тонко намекает? Юрий облокачивается о столик, призывно приподняв брови, и его расслабленная поза и сочащийся высокомерием взгляд не оставляют времени на раздумья: — Да нет, спасибо. Мне всегда нравился эксклюзив. Рада слишком ответственная. Она бы ни за что не стала предлагать, если бы сомневалась в своих силах. Оставив опешившего Юрия удивляться в одиночестве, я поворачиваюсь к Раде и с готовностью протягиваю руку. Она не меняется в лице, но сияющая улыбка и мягкое прикосновение говорят красноречивее любых слов. Быстрый укол иглой создает на подушечке пальца алую каплю, и Рада быстро собирает кровь пипеткой. Так ловко, что у меня возникают серьезные сомнения в отсутствии у нее опыта. Всунув пипетку в палетку, Рада ободряюще улыбается и спешно поясняет: — Вот и все. Я все подробно изучу и выберу те камни, которые тебе больше подходят. Есть какие-то пожелания к внешнему виду? — она хлопает себя по лбу и, дернув ящичек, выкладывает передо мной целую кипу бумаг. — На поверхность обычно наносят защитные символы. Все, конечно, не поместятся, но ты можешь выбрать самые важные. На бумаге начерчены списки со знаками и их значениями. То, что я по незнанию приняла за обычные узоры, оказывается хитросплетением символов. Их так много, что изучать придется целую вечность. Аккуратно отодвинув кипу бумаг, я поднимаю взгляд на Раду, кивая: — Я целиком и полностью доверяюсь твоему выбору. Если бы я знала, что Раду это так впечатлит, то даже бы не смотрела в этот список. Она сияет, растягивая лиловые губы, и радостно хлопает в ладони: — Чудно, Тея. Тогда ты можешь идти. Мне не терпится приступить к работе. Основная проблема в том, что мне некуда идти. Докучать Берту своей компанией становится уже просто неприлично, возвращаться в спальню и смотреть в потолок я устала, но Рада уже берет меня под локоть и аккуратно ведет к выходу. Мне ничего не остается, кроме как послушно пойти с ней и снять халат. Уже у самой двери Рада аккуратно придерживает меня за плечо и, наклонившись, сближает наши лица, проникновенно проговаривая: — Спасибо за доверие, Тея. Правда. Клянусь, я тебя не подведу. Ее огромные серые глаза наполняется благодарностью, и я тут же забываю обо всех неприятных мыслях, отвечая: — Я ни на секунду не сомневаюсь, Рада. Из лаборатории я выхожу, чувствуя, как внутри все светлеет. Шаги даются легко, словно я лечу вперед, не касаясь пола, и все трудности отступают, не выдержав натиска. Я даже улыбаюсь, не прикладывая для этого усилий, пока не сворачиваю в коридор, напарываясь на стеклянный стенд с книгой. Улыбка тут же сползает с лица, и приподнятое настроение растворяется, возвращая меня в реальность. Подчиняясь порыву, я шагаю ближе, всматриваясь в раскрытую книгу. Строчки съезжают, буквы путаются и хаотично расползаются, а вторая страница вовсе оказывается наполовину пустой. Почему так? Книга перестала отражать изменения или книгоходцы ни на что не повлияли? Но разве тогда бы сюжет не остался таким, как в оригинале? Мысли обрываются — в кармане вибрирует телефон, и я вздрагиваю. Раздраженно выдохнув, тянусь к карману, собираясь смахнуть очередное уведомление о сообщении. Взгляд цепляется за экран, и я замираю. Сердце проваливается в желудок, а руки холодеют. На дисплее высвечивается сообщение от Евы: «Кажется, я видела твоего брата. Он вел себя очень странно. Что происходит, Тея? Я очень волнуюсь. Пожалуйста, ответь». Ответить ей я не рискую, но вот связаться придется.