Like A Villain

Сколько бы Берт ни твердил про себя, что ничего дурного не сделал, совестливый голос назойливо звенел в голове. Он не собирался обманывать Теодору. Да, в сущности, он и не обманывал. Всего лишь сказал, что утром у него занятия, но не уточнил, когда они закончатся. Оставлять ее в одиночестве не хотелось — Берт видел, что адаптация давалась Тее непросто, — да и ему нравилось проводить с ней время, разговаривать о всякой ерунде и объяснять правила. Ответственность за нее никто не отменял — все-таки именно Берт притащил Тею в Академию и сыграл не последнюю роль в ее решении остаться. Все это, конечно, было так, но все же он не торопился возвращаться к Теодоре. Она нашла себе занятие. У Берта тоже были кое-какие дела. Правда, он не думал, что они настолько затянутся. По-хорошему ему бы стоило бросить силы на поиски пропавшего брата Теодоры. Берт пытался. Он снова и снова подбирался к Агате, пытая ее вопросами, пробовал подходить с разных сторон, но раз за разом получал пространные отговорки и общие фразы. Подозрительно. Такие ответы Берта не устраивали, и он решил пойти ва-банк, задав вопрос отцу, но у того вечно находились неотложные дела, и выделить сыну десять минут не представлялось возможным. Берт давно перестал обижаться. С этим ничего не поделать. Других путей для поиска ответов он пока не находил, но бездействовать не позволяла совесть. Поэтому Берт принялся за новую загадку, погружаясь в нее с головой. Энтузиазм уменьшался прямо пропорционально увеличению стопки бесполезных документов. В архиве никого не было. Сложно найти желающих запереться посреди дня в небольшой комнатке без окон, заставленной стеллажами, и рыться в пыльных залежах плохо рассортированных бумаг, но Берту отсутствие посторонних было только на руку. Не жалея ни времени, ни уставших глаз, он перерыл списки всех учеников Академии за последние триста лет, поднял все сколько-нибудь значимые записи, но не обнаружил ни одного упоминания фамилии Теодоры. Было бы слишком просто. Берт не собирался опускать руки раньше времени и принялся за другую зацепку. Единственное, что он знал о таинственной тете Теодоры — имя, но и тут нашелся подвох. Учениц с таким именем оказалось более чем достаточно, но Берт тщательно выписывал все данные, которые удавалось откопать. Последняя Диана окончила Академию чуть больше тридцати лет назад и погибла в день, когда Организация откололась от Академии, устроив жуткую бойню. Тогда погибли многие, и часть записей поглотил вспыхнувший пожар, но едва ли и там удалось бы обнаружить что-то полезное. Проблема оставалась неразрешенной. Мало того, что ни одной из упомянутых в архивах Диан уже не было в живых, никто из них не имел даже косвенных связей с книгоходцами, обладающими способностями Теодоры. Чушь бешеного пегаса. Не могла же она просто появиться такой в обычной семье. Берт тяжело вздохнул и прикрыл глаза, потирая переносицу. Ручка бездумно скользила по листу с записями, вычерчивая бессмысленные линии. Резкий хлопок двери заставил ее дернуться, перечеркивая последнюю Диану. — Слава музам, я тебя нашла! — Рада ворвалась в архив, переводя дыхание, и, пригладив растрепавшиеся локоны, выпалила. — Пока ты тут занимаешься непонятно чем, твой брат собирается прикончить Тею. Я не могу его успокоить. Он взбесился. Секунда на осмысление, и Берт вскочил на ноги, быстрым жестом сгребая в кучу записи. Не дожидаясь приглашения, он выскочил в коридор, на ходу уточняя у не отстающей Рады: — Что произошло? Да что угодно, музы. Эрику только повод дай, а с Теодорой они не поладили с самого начала. Они спешно шагали по коридорам, не переходя на бег только чтобы не смущать учеников, слоняющихся вокруг. Рада тяжело выдохнула и, всплеснув руками, сбивчиво заговорила: — Честно, я не особо поняла. Тея куда-то пошла, и Эрик увязался с ней. Без понятия, зачем. Она нашла какую-то книгу, и там ее ждала Организация. Ее ранили, Эрик едва успел ее вытащить. Дерьмо пегаса! Ну почему она ничего не сказала? Он бы сохранил ее секрет, принял бы любые условия, но не позволил бы Организации задурить Тее голову. Они сами виноваты. Ничего толком не объяснили и понадеялись, что Тея примет правила игры, отказавшись от всех остальных вариантов. Берт решительно не понимал, чем руководствовался отец, избегая ответов на важные вопросы. Неудивительно, что Теодора решила искать их на стороне. Уточнять детали не было ни времени, ни возможности. Рада толкнула дверь в спальню, и Берт шагнул за ней, тут же утопая в недовольстве брата: — Тебя вообще заботит хоть что-нибудь еще? — Эрик выплевывал слова, скрестив руки на груди и уперевшись поясницей в письменный стол. — Или значение имеют только твои желания? Взгляд моментально выцепил Теодору. Она сидела на стуле возле комода, виновато опустив голову, а позади маячил Матвей. Вопрос Эрика попал точно в цель, всколыхнув яростное возмущение, и она вскинулась: — Они сказали, что знают, где Кир! Если ты не понимаешь, что такое ответственность за младшего брата, это не моя проблема! Она не виновата. Тее просто неоткуда знать, сколько раз Эрик прикрывал Берта, оставляя без внимания его промахи. Она не хотела никого задеть, но Берт замер, метнув взгляд на Эрика. Тот ни единым жестом не выдал, что Теодора случайно попала в болезненную точку. Эрик дернул подбородком и сухо бросил: — Ты могла бы сказать хоть кому-то. Не вступать в споры. Не задавать лишних вопросов. Не оставлять места сомнениям. Берт прекрасно помнил три столпа, благодаря которым их отношения с братом оставались сносными. Не решаясь нарушить хоть одно, он мотнул головой и двинулся к Теодоре, прислушиваясь к разговору, но не вмешиваясь. На ее голени оказалась белоснежная повязка, наверняка замененная совсем недавно. Берт внимательно осматривал Теодору, выискивая повреждения, и оторвался от своего занятия, только услышав вопрос Матвея: — Зачем ты вообще увязался за ней? Справедливо. Берт не верил в такие совпадения и с интересом свел брови. Пока Эрик колебался, цепкий взгляд отметил испачканную рубашку Теи. Берт опустил ладонь на ее плечо, но она даже не подняла голову, сверля взглядом узоры ковра. Музы милостивые, незачем так убиваться. В том, что случилось, не только ее вина. Берт собрался было заверить в этом Теодору, но Эрик звучно хлопнул по столу, процеживая: — Вот. Она нашла это, когда мы были в книге на испытании. И никому ничего не сказала. На столешнице появился смятый клочок бумаги. Берт распрямился, вытягивая шею, и попытался всмотреться в тонкие аккуратные буквы, но прочитать ничего не успел. Теодора, напоминавшая до этого застывшую статую, тряхнула головой и выпалила: — Где ты это взял? Она должна быть в моей комнате. Догадка скользнула в голове. Нет, не может быть. Эрик не мог. Уговоры не помогали, и Берт вцепился в брата пылающим взглядом, собираясь выпалить обвинения, но пришлось обернуться к Теодоре. Ее резкая попытка встать провалилась — слишком сильно ступив на раненую ногу, она сдавленно шикнула и обрушилась обратно. Берт тут же потерял интерес к Эрику, помогая Тее вернуться в удобное положение. Матвей мрачно хохотнул, скрестив руки на груди. Рада, застывшая посреди комнаты и не решавшаяся занять чью-то сторону, медленно повернулась. Белесые брови поползли наверх, и она, беззвучно хлопнув ртом, неуверенно протянула: — Ты что, рылся в ее вещах? Перебор. Так нельзя. Неудивительно, если Теодора совсем перестанет им доверять после такого. Просто немыслимо. — Я делал, что должен, — поморщился Эрик. — Мне велели ее защищать. Этим я и занимался. Не найди я эту записку, где бы… — О, ну разумеется, — насмешливо сощурившись, процедил Матвей. — Что бы ты ни делал, все оправдывается благими намерениями. Плевать на остальное, — он мотнул головой и брезгливо дернул уголком рта. — Ты не знаешь, когда нужно остановиться, да? Напряжение зависло в комнате надтреснувшей тишиной. Теодора выдохнула и, зажмурившись, опустила голову. Матвей сверлил Эрика неприязненным взглядом, и вызывающий изгиб бровей стал последней каплей. Эрик молчал, сдерживаясь изо всех сил, но терпение никогда не было его сильной стороной, а давняя вражда не оставляла и шанса. — Тебя никто не спрашивал, — оскалился он. — Что ты вообще здесь делаешь? Берт устало смежил веки и качнул головой. Это вечное противостояние утомляло. Он и сам был не в восторге от Матвея, но сейчас он помогал. У них были более важные вопросы для обсуждения. Короткое пожатие плечами не предвещало ничего хорошего. Матвей приподнял брови и задумчиво облизнул губы, издевательски протягивая: — Даже не знаю. Например, прибираю за тобой. После твоей защиты пришлось повозиться, чтобы птичка не хромала всю жизнь, — он развел руками и, поймав раздраженный смешок Эрика, сузил глаза. — Есть еще какие-то претензии? В чем проблема? Музы, это нужно было срочно остановить. Берт распрямился, но вклиниться не успел. Эрик стиснул челюсти и, вцепившись гневным взглядом в Матвея, процедил: — Да, есть кое-что. Маленькая подозрительная деталь. Письмо со статьей пришло Теодоре сразу после того, как ты купил ей телефон. Поразительная щедрость. Тишина сковала комнату. Брошенный вызов завис в воздухе звучной пощечиной. Рада возмущенно распахнула рот и ошарашенно уставилась на Эрика. Кидаться такими обвинениями без существенных доказательств нельзя. Недолюбливать кого-то из книгоходцев — одно, но обвинять в предательстве — слишком серьезно. — Эрик, ты, — начала Рада, задыхаясь. Матвей шагнул вперед и успокаивающе коснулся плеча Рады, останавливая: — Все в порядке. Наш лучший ученик слишком много времени проводит за книгами и не знает, что для того, чтобы отправить сообщение, не обязательно знать номер, — издевательский смешок ударил в барьер терпения. Эрик стиснул кулаки. Оставалось только молиться музам, чтобы на этом стычка закончилась. В провидение Берт верил слабо, поэтому обвел взглядом комнату, шумно вздохнув, и собрался было разрядить трещащую обстановку, но не успел. Пауза оказалась уловкой. Матвей и не собирался так легко спускать обвинения. Дернув уголком рта, он вцепился в Эрика сощуренным взглядом и, наклонив голову к плечу, бросил: — На твоем месте я бы не стал раскидываться такими обвинениями. Видят музы, ничем хорошим это не кончится. Рада устало выдохнула и, массируя виски, отошла к столу, разглядывая записку. Берт не рисковал оставлять ситуацию на произвол судьбы и внимательно смотрел то на брата, то на Матвея. Очевидная провокация сработала. — И что ты хочешь этим сказать? — Эрик насмешливо свел брови и скрестил руки на груди. Матвей ждал этого. Он пожал плечами и протянул: — Ничего такого, — задумчиво приподняв брови, отмахнулся он. Секундная пауза сгустила поток мысли в глазах Матвея, и он добавил, стукнув пальцами по подбородку. — Но, если подумать, это ты был с Теей, когда на нее впервые напали. И — вот так совпадение — на испытании ей выпадает та же книга, а в ней записка. Мало того, еще и сегодня ты оказался с ней. — Матвей! — взвилась Рада, хлопнув ладошкой по столу, но никто на нее даже не взглянул. В глазах Эрика мелькнула ледяная ярость. Берт слишком хорошо знал брата, чтобы пропустить начало бури, и тут же попытался вклиниться: — Ладно, хватит. У нас есть куча других важных вопросов… На него тоже никто не обратил внимания. Эрик шагнул вперед и, загоняя злость под маску безразличия, криво усмехнулся: — Это просто нелепо. Зачем мне это делать? — он требовательно свел брови, и от порывистого движения головой на лоб упала прядь волос. Одного задумчивого взгляда Матвея в пустоту хватило бы, чтобы вывести из себя кого угодно. Он тяжело вздохнул и бросил: — Кто знает. Никогда не поймешь, что в голове у других, верно? — мрачная ухмылка тронула его губы, и Матвей шагнул вперед. — Может, тебя переманили. Может, тебе надоело вечно беспрекословно исполнять папочкины указания. Запоздалый подростковый бунт. Напряжение схлопнулось парализующим взрывом. Губы Эрика нервно дернулись, и он бросился на Матвея. Тот словно этого и ждал. Увернуться от первого удара у него получилось, но второй утянул обоих на пол. Рада вскрикнула, прижимая ладонь к лицу. Теодора растерянно выдохнула и вцепилась в подлокотники. Берт устало смежил веки. Ведут себя, как дети, пегас их раздери. Эрик с Матвеем катались по полу, ожесточенно размахивая руками, но для чьей-то однозначной победы силы были равны. Берт не хотел в этом участвовать. Он бы с удовольствием врезал Матвею, да и брату не отказался бы, но, если уж они сцепились друг с другом, можно было бы и просто понаблюдать. Насладиться зрелищем не вышло. Рада гневно свела брови и вскинула руки. Позволить ей влезать в драку Берт просто не мог, поэтому кинулся вперед быстрее. Увернувшись от кулака, он дернул Эрика на себя, вклиниваясь между ним и Матвеем. Яростная сила сдавила его со всех сторон, но Берт толкнул Эрика в грудь, не позволяя дотянуться. Шагнув к брату, он перехватил его за плечо, и, развернувшись, вытянул ладонь, останавливая Матвея: — Хватит! Оба тяжело дышали. Матвей рывком поднял руку, предплечьем стирая кровь из носа, и показательно фыркнул, отходя. Эрик аккуратно провел пальцем по контуру разбитой губы и, сбросив с плеча ладонь Берта, порывисто развернулся, вылетая из комнаты. — Надеюсь, ему хватит ума не докладывать обо всем папочке, — сплюнул Матвей. Раздражение кольнуло в груди, но Берт быстро потушил его. Слова Матвей не подбирал, но он прав. Эта история не должна просочиться к Старшему Совету. У Теодоры могло появиться слишком много новых проблем, да и избегание вопросов о ее брате подкосило доверие Берта. Он не хотел в этом признаваться. Не хотел думать. Уперевшись поясницей в ребро письменного стола, Берт скользнул взглядом по скомканной записке и смежил веки. Минута на перерыв. Ему нужно собраться с мыслями. Если бы только Тея рассказала ему, все могло бы сложиться иначе. Они бы что-нибудь придумали. Он бы пошел с ней. Ей бы не пришлось держать это в себе. Когда Берт открыл глаза, Рада что-то шептала Теодоре, наклонившись. Та метнула на Раду удивленный взгляд и, дернув подбородком, что-то выдохнула в ответ, а потом встала и, прихрамывая, вышла из комнаты. Берт ее не окликнул. Они еще успеют поговорить. Хочет уйти — пусть идет. День выдался непростым. Скользящая в комнате тишина заставила Берта вернуться в реальность. Остались только Матвей и Рада. Быть третьим лишним ему не хотелось, и Берт собрался было уйти, но зацепился взглядом за Матвея. Тот, не мигая, смотрел на дверь, за которой только что скрылась Теодора, а потом молча двинулся вперед, выходя в коридор. Рада проводила его сощуренным взглядом. Когда дверь за Матвеем закрылась, она дернула подбородком и усмехнулась, но ничего не сказала. Берт смущенно опустил взгляд в пол, пытаясь скрыть, что видел ее секундную реакцию. Минуту назад ему казалось, что оставаться в комнате с этими двумя — отвратительная затея. Он считал, что проблема в Матвее, но теперь в комнате была только Рада, а у Берта в груди толчками росла неуверенная тревога. Ему тоже стоит уйти. Он ведет себя, как идиот, застыв посреди ее спальни и ничего не говоря. Берт не услышал цокот каблуков. Увидел скругленные лакированные носики, и Рада встала рядом, разворачиваясь и упираясь в стол. Ее рука соприкоснулась с рукой Берта, и кожа под толстовкой покрылась стаей мурашек. Рада вздохнула и опустила голову на плечо Берта, протягивая: — Ужас, да? Детский сад какой-то. Белесый локон щекотнул щеку. От волос Рады пахло яблоками в карамели и медом. Хотелось закрыть глаза и утонуть в ее аромате. В груди разлилось успокаивающее тепло, и Берт едва выдавил: — Точно. Ее движения парализовывали. Берт слышал каждый тихий вдох. Слушал, как аккуратно поднимается и опускается ее грудная клетка, и наслаждался каждым звуком. — Но мы же во всем разберемся, — протянула Рада с надеждой. — Вместе. Она повернула голову, и длинные реснички коснулись щеки Берта. Лиловые губы приоткрылись, и ласковый серый взгляд огладил его лицо. Дыхание сперло. Тягучее ноющее желание окутало тело. Больше всего ему бы хотелось сейчас повернуть голову и наклониться. Провести носом по гладкой щеке. Вдохнуть полной грудью ее запах. Коснуться ее губ — хотя бы на мгновение, чтобы узнать, каково это. Мышцы шеи одеревенели. Берт не мог двинуться — сомнения разрывали на части, мешая принять решение. Он не может позволить себе ничего лишнего. Момент неподходящий. Вдруг все это ему чудится, и необдуманное сближение не принесет ничего хорошего, а только разрушит их дружбу. Рада выдохнула и скомкано улыбнулась. Ее голова все еще оставалась на его плече, и Берт остро ощутил необходимость сказать хоть что-то. Подходящие слова все никак не находились, и он выпалил внезапно вспыхнувший в голове вопрос: — Слушай, ты уже выбрала камни для компаса Теи? Идиот. Безмозглый придурок. Лучше было бы сказать буквально что угодно. Тишина не продлилась долго. Рада распрямилась, делая шаг в сторону, и ее отдаление кольнуло в груди досадой. Она ничем не показала, что задета или недовольна. Сосредоточенно вытянув губы в трубочку, она кивнула и отозвалась: — Да. По-моему, одинаково хорошо подходят аметист и оникс. Я думаю их соединить, — Рада с вызовом задрала подбородок, готовясь встретить критику и отстаивать свое мнение. Берт не собирался с ней спорить. Он мало смыслил в технической стороне, а вот Рада показывала поразительные результаты. Его занимало другое. Попытка напрячь память вызывала только новые вопросы. Берт постарался вспомнить компас, который уже был у Теодоры. Кажется, там был аметист. Музы, точно! Не обращая внимание на растерянный взгляд Рады, Берт спешно вытащил свои записи, разворачивая скомканную бумагу. Взгляд заскользил по строчкам, выискивая нужную информацию. Ускорившееся сердце запнулось. Изумруды. Мимо. Компас погибшей Дианы не подходил. Разочарование свернулось в груди ворчащим зверьком. Зацепка оборвалась, и Берт устало потер глаза, сверля взглядом предательские записи. Приблизиться к разгадке не удалось, но сдаваться так легко Берт не собирался.

***

— Не сердись на него, — наклонившись, шепчет Рада. — Эрик иногда перегибает, но все-таки он сам вытащил тебя из книги, — она с нажимом кивает, но, заметив мое недоумение, добавляет. — Это далеко не каждому под силу. Да и мало кто решился бы попробовать — можно просто застрять вдвоем между книгой и реальностью. С губ срывается сдавленный выдох. Все обрастает смыслом. Вот откуда у него кровь. Вот почему он так разозлился. А я наговорила ему столько гадостей. Черт. Паршиво. — Я должна его поблагодарить, — отрывисто кивнув, спешно поднимаюсь, ринувшись к выходу. Если догоню. Я не чувствую боли, но нога немеет и кажется чужой. Матвей сказал, что все скоро пройдет, но догнать Эрика мне нужно сейчас. Учитывая, как решительно он вылетел из спальни, это может стать проблемой. Надежда на лучшее сегодня — точно не мой вариант, но, когда я, прихрамывая, вылетаю в пустой коридор, темная фигура как раз собирается свернуть за угол. Я спешно выпаливаю: — Эрик, стой. Он не остановится. Наверняка он и видеть меня не хочет. Эрик замирает. Не оборачивается ко мне, ничего не говорит, но и не уходит. Я торопливо ковыляю к нему, проклиная замедляющую ногу. Шаги утопают в темном ковре, стены давят, тишина сжимается на висках. В груди зарождается непонятная дрожь. Было бы чудно, если бы Эрик заполнил эту паузу хоть чем-то — пусть даже своими ворчанием, — но рассчитывать на шаг навстречу от него не стоит. Эрик упорно стоит ко мне спиной, и я обхожу его, задирая голову. Медовый взгляд холодно проскальзывает по моему лицу. Выжидающе изогнутые брови отбивают все желание извиняться. Нет уж. Каким бы придурком он ни был, он вытащил меня. Еще и рисковал. — Слушай, — набрав в грудь побольше воздуха, начинаю, облизнув губы, — спасибо, что спас меня. Я не знала, что все так выйдет, — безразличный наклон подбородка призывает меня остановиться. Благодарность принята, и хватит на этом, но я все-таки продолжаю. — И еще. Я наговорила там всякого. Извини. Я не хотела. Кривая улыбка приподнимает уголок рта, и запекшаяся кровь показывается отчетливее. Эрик сужает глаза, и, сводя брови, наклоняет подбородок: — Да нет, именно этого ты и хотела. Зачем извиняться, если сказала, что думаешь? Несносный придурок. Неужели нельзя просто принять чертовы извинения? Мне действительно жаль. Обреченный выдох слетает с губ, и я преодолеваю желание зажмуриться и мотнуть головой. Разговаривать с ним невозможно, но я упрямо открываю рот, чтобы выпустить очередной поток сожаления. — Знаешь, мне плевать, — заявляет Эрик, передернув плечами. — Можешь думать как угодно. Меня это не волнует, — он брезгливо морщится и наклоняется, сближая наши лица, а потом выдыхает. — А вот Рада и мой брат всерьез переживают за тебя. Было бы честно поставить их в известность, что ты не разделяешь их дружеские чувства и плевать хотела на все, что связано с Академией. Да я же вовсе не это имела в виду. Зачем он так говорит? Смежив веки, я кусаю губы и опускаю голову, начиная: — Все совсем не так… — Мне плевать, — повторяет Эрик, заставляя меня распахнуть глаза. — Перед ними оправдывайся. Медовое презрение омывает с ног до головы, и Эрик отодвигает меня в сторону, уходя. Да и пусть проваливает. Почему вообще я должна перед ним объясняться? Я попыталась. Хватит с меня. Каждое слово внутреннего голоса кажется справедливым, но легкие сжимает ледяная лапа досады. Шумно выдохнув, я прислоняюсь спиной к стене и запрокидываю голову. Что еще я могла сделать? Если он не хочет со мной говорить — его дело. У меня достаточно других поводов переживать. — Не удалось растопить лед? — насмешливый голос раздается совсем близко, и я распахиваю глаза, заметив рядом Матвея. — Наш гений отверг твою попытку наладить отношения? Локоть Матвея упирается в деревянную панель недалеко от моего лица, и он насмешливо вскидывает светлые брови. Вот только издевок мне сейчас не хватало. Вспышка раздражения почти выталкивает грубость, но я вовремя прикусываю язык. Хватит хамить тем, кто мне помогает. Это просто невежливо. — Ничего я не пыталась наладить, — буркнув, отвожу взгляд, уставившись на резные ножки журнального столика. — Всего лишь хотела поблагодарить. Матвей пожимает плечами и, наклонив голову набок, заверяет: — Да я не осуждаю. Напротив, я понимаю. Весь такой неприступный, мрачный, загадочный. Трудно устоять. Пальцы покалывает немота. Что это за отвратительные намеки? Эрик хорошенько приложил Матвея головой, и он начал бредить? Медленно повернувшись, я морщусь и фыркаю: — Чего? Бред какой. С чего вообще он решил, что может обсуждать со мной подобное? Да о чем я вообще? Это же Матвей. Он и не пытается сгладить углы. Никогда. Матвей задумчиво хмурится и, пожав плечами, выдает: — Нет? Значит, показалось. Ну и слава музам. Анализировать слова и всерьез думать о такой ерунде не остается сил. Устало выдохнув, я прикрываю глаза и сползаю по стене, опустившись на корточки. Чудовищный день. Чудовищные разговоры. Чудовищные решения. Мне стоит извиниться еще и перед Бертом. И перед Радой. Каким бы придурком ни был Эрик, он прав. Я виновата. — Ты тоже считаешь, что я поступила, как идиотка? — слова вылетают быстрее, чем я успеваю пожалеть. Когда-нибудь я усвою — не надо задавать вопросы, на которые не готов услышать ответ. Сегодня придется проглотить неприглядную правду. Тихий шорох вынуждает приоткрыть глаза. Матвей аккуратно опускается рядом и пожимает плечами: — Я бы не был так категоричен и назвал бы это маленькой необдуманной глупостью. Самая мягкая формулировка, которую я слышала за сегодня. Не думала, что Матвей способен аккуратно подбирать слова. Не удержавшись, я усмехаюсь, качнув подбородком. Матвей наклоняет голову и продолжает: — Начистоту, я понимаю, почему ты так поступила. Речь ведь о твоем брате, — он говорит, а у меня в груди разрастается теплая благодарность. Впервые кто-то не бросается обвинениями и осуждениями, не пытается меня в чем-то убедить, а просто понимает. Без всех этих деталей и поисков истины. — Наверное, ты его очень любишь. Должно быть, вы были близки. В животе закручивается болезненный узел. Мне бы кивнуть и согласиться, соврать что-нибудь или сменить тему, но я медленно оборачиваюсь к Матвею и, поморщившись, нехотя признаюсь: — Не то чтобы. У нас были непростые отношения. Если тиранию младшего брата вообще можно так назвать. Не знаю, почему меня потянуло на откровения, но от высвобожденной правды дышать становится легче. Матвей снисходительно улыбается и кивает: — В любой семье все не бывает гладко. Отношения с братом — всегда непросто. Можно ссориться сколько угодно, но любить друг друга. Его будто подменили. Слова совсем не вяжутся с образом Матвея, и это подкупает. Отбросив осторожность, я разворачиваюсь всем корпусом и честно выдаю: — Все не совсем так. У Кира другой отец. Я вообще не уверена, что он считал меня сестрой. Максимум — прислугой. Укол вины заставляет прикусить язык и замолчать. Я не могу так говорить. Не сейчас. Не тогда, когда понятия не имею, где Кир и что с ним. Так нельзя. Я говорю, как бесчувственная дрянь. Светлые брови хмурятся, и Матвей сосредоточенно всматривается в мое лицо. Обычно игривый взгляд подергивается задумчивой пеленой. В нем нет ни намека на осуждение, и я теряюсь. — В чем же тогда дело? — спрашивает Матвей, подавшись вперед. — Почему ты так упорно пытаешься его найти? Да что это? Во мне нет ни одного достойного ответа. В голове стучат бесконечные словесные оплеухи. Должна-должна-должна. Пауза затягивается, и я нервно дергаю подбородком, выискивая нелепые оправдания: — Мама всегда говорила, что я должна заботиться о брате. Он младший, и все такое. Я и сама чувствую, насколько неубедительно это звучит. Матвей щурится и, облизнув губы, заявляет: — Прости за прямоту, птичка, но мамы больше нет, — пока я пытаюсь избавиться от сдавившего грудь кольца боли, Матвей продолжает. — Может, пришло время оставить балласт в прошлом и позаботиться о себе? Его губы уже не двигаются, но слова разливаются в голове эхом. Первое желание фыркнуть и закатить глаза затихает, и я застываю, парализованная. Звучит ужасно. Просто отвратительно, если начистоту. Я бы никогда не позволила себе даже в мыслях произнести нечто подобное, но проблема в том, что далекая, чертовски уставшая часть меня тянется к предложению Матвея, наплевав на все выстроенные годами принципы. Стал бы Кир искать меня, окажись он на моем месте? Мне бы очень хотелось верить, что стал бы, но в глубине души я знаю ответ. Матвей распрямляется и, поднявшись на ноги, протягивает мне руку. Зеленый взгляд призывно впивается в мое лицо, и я сдаюсь, вкладывая ладонь в его пальцы.