Dancing's Not A Crime

Мне бесконечно повезло. Ни Берт, ни Рада не дали мне пуститься в долгие извинения и погрязнуть в самообвинении. Берт заявил, что в следующий раз лучше поделиться подобным с ним и влезать в неприятности вместе, а Рада отмахнулась, сославшись на то, что все совершают ошибки, и пустилась в детальные объяснения о предстоящем посвящении. Она так воодушевленно рассказывала и об официальной части, и о праздничном вечере, что мне даже передался ее восторг. Может, Матвей прав. Я проделала огромный путь. Неужели я не заслужила крошечный праздник? Долго радоваться не вышло. Воодушевление столкнулось с суровой реальностью. Судя по рассказам Рады, посвящение — одно из самых важных событий года в Академии, а я совсем не привыкла к таким мероприятиям. Понятия не имею, что там делать и как нужно выглядеть, но на помощь пришла все та же Рада. Уж не знаю, заметила ли она мое смущение или действительно просто обожает заниматься подготовкой к праздникам, но она забрала на себя все хлопоты. Отказываться я не стала — сама бы я ни за что не справилась, да и Рада сияла от радости, болтая про прически, платья и туфли. Именно благодаря ее стараниям, я стою уже почти готовая за полчаса до посвящения, а ловкие пальцы Рады аккуратно выправляют из низкого пучка на моей голове пару локонов. — Ну вот и все, — она широко улыбается и обнимает меня за плечи, подтолкнув к высокому зеркалу. — Ты прекрасно выглядишь, Тея. Я неловко шагаю вперед и выдавливаю: — Спасибо, Рада. Она слишком торопится, чтобы заметить мое смущение, и, ринувшись к выходу, на ходу заявляет: — Мне нужно переодеться. Берт обещал зайти за тобой, чтобы отвести в зал. Ты будешь с его учениками. Так решил Совет. Рада уходит, выскользнув в коридор, а я остаюсь наедине с незнакомкой, которая смотрит на меня из зеркала. Слишком. Рада старалась, но все это слишком — слишком нарядный пучок на голове, слишком яркий макияж, слишком непривычные туфли-лодочки. Да я никогда в жизни не носила такие тонкие каблуки. Остается только благодарить чудо, что Рада отказалась от алого платья с длинным разрезом и остановилась на коротеньком изумрудном с атласным верхом и легкой юбочкой. Да и тут перебор. Я выдыхаю и стягиваю длинные перчатки, отбросив их на кровать. Странные ощущения. Я всегда старалась не выделяться. Я и не думала, что могу выглядеть так эффектно. Да и поводов наряжаться особо не было. Несмотря на сковывающую неуверенность, где-то в глубине души мне нравится. Непривычное далеко не всегда плохо. Из-за попытки примирить внутренние противоречия звучный стук в дверь застает меня врасплох. Берт входит, не дождавшись разрешения, и сразу же широко улыбается: — Ты чудесно выглядишь, Тея. Из меня вылетает скомканная благодарность, и я перевожу взгляд на Берта. Без своих вечных толстовок, в белой рубашке и темных брюках вместо джинсов он похож на молодого профессора из университета. Только горящие глаза с озорными искорками не дают ввести в заблуждение. — Я слишком нарядно оделась, да? — нервно дернув головой, судорожно пытаюсь придумать замену хотя бы для обуви, но Берт тут же меня останавливает. — Нет-нет, — спешно заверяет он. — Это я не совсем хорошо подготовился. Сегодня большой праздник. Это лучше, чем выпускной, — Берт кивает в сторону двери и уточняет. — Идем? Свой школьный выпускной я пропустила — друзей у меня не было, да и оказаться единственной, кого не пришла поддержать семья, не хотелось. Может, это повод наверстать? Не позволяя сомнениям взять верх, я киваю и шагаю за Бертом, выходя в коридор. Мы добираемся до холла. Тут царит привычная суета, а толпы учениц в цветастых нарядных платьях успокаивают. Оденься я привычно — выделилась бы куда больше. Створки лифта захлопываются, едва вместив всех желающих, и мы поднимаемся на последний этаж. Я никогда еще здесь не бывала и с интересом осматриваюсь, боясь пропустить хоть одну деталь. Вместо длинного коридора мы выходим в просторный холл с высокими потолками и щедрой лепниной. Светлые песочные стены украшены сложными фресками. Мужчины и женщины с часами держат книги, наклоняются над открытыми страницами или вскидывают руки, загоняя явно вымышленных существ обратно. Витражные окна пропускают закатное солнце, окрашивая вытянутые тени, среди изящных настенных светильников проглядываются несколько небольших дверей, но все внимание привлекают другие. Ученики сливаются в массивные распахнутые двери из темно-красного дерева. Оттуда доносятся шумные разговоры и легкая музыка, и Берт, улыбаясь, ведет меня туда. Ладони потеют, и я переплетаю немеющие пальцы, шагая через порог. Мы проходим в огромный зал. Под высоким потолком, расписанным узорами, висит литая люстра с сотней огоньков на концах металлических завитков. Стены украшены темными деревянными панелями, а на дальней тянется целый ряд высоких окон, закрытых шторами. Каменный пол эхом возвращает каждый шаг. Часть учеников собирается в группы возле фуршетных столиков. Кто-то прогуливается по залу. Вдали виднеется невысокая сцена, и перед ней выстраивается, разбившись на группы, другая часть учеников. Берт ведет меня прямо туда, и я замечаю знакомые лица — эти ребята были со мной на испытании. Остановившись у одной из компаний, Берт здоровается с учениками, среди которых я узнаю двух девочек, бросившихся к нему после письменной части. Указав на край ряда, Берт быстро выпаливает: — Через пару минут начнется. Когда выйдешь получать компас, скажи, что клянешься. Клятва позволит тебе использовать магию и подкрепит договор с Академией. Это простая формальность, но надо же как-то отслеживать тех, кто сбивается с пути. Что? Берт решил, что сейчас самый подходящий момент, чтобы рассказать мне об этом? Неужели нельзя было сделать это раньше, чтобы осталось хоть немного времени все обдумать? Берт отходит, оставляя меня один на один с неприятным открытием, и я бездумно пялюсь на лакированные носочки туфель, пытаясь ровно дышать. Ладони покалывает. Сзади над ухом раздается низкий бархатный голос, и я невольно вздрагиваю: — Тебе не о чем волноваться, птичка. Ты очаровательна. И ты на своем месте. Обернувшись, я успеваю заметить только скрывающуюся в толпе фигуру Матвея. Он уже уходит, а я все еще чувствую на предплечье секундное прикосновение. Волнение пугливо отползает, и я растерянно отворачиваюсь, шумно выдыхая. Со всех сторон обрушивается торжественная музыка, и на сцене появляется Глава Академии. Он окидывает зал внимательным взглядом и подходит к микрофону, небрежным жестом поправляя белоснежный воротник под черным галстуком. — Сегодня важный вечер для всей Академии, — низкий твердый голос заливает зал, и Родион кивает. — Сегодня мы приветствуем в своих рядах новых товарищей. Все они трудились не покладая рук, выдержали серьезные испытания, и теперь они здесь, чтобы стать частью Академии. Бурные овации прерывают речь, и Глава выдерживает паузу. Скосив взгляд, я неуверенно поглядываю на своих товарищей. Они стоят, гордо задрав головы, и не шевелятся. Кто-то широко улыбается. Кто-то пытается спрятать эмоции, но торжество все равно проступает на каждом лице. В груди зарождается странная дрожь. У меня нет особых поводов для гордости, но я все же стою здесь, со всеми, и собираюсь стать частью чего-то большего. Неважно, как я здесь оказалась. Неважно, что привело меня в эту точку. Главное, что я больше не одна. Мне не придется брести в темноте в одиночку. — Каждый из вас сегодня получит компас, — продолжает Родион. — Они созданы специально для вас. Берегите их и не забывайте — в них ваша сила и помощь в самые тяжелые времена. Новый шквал аплодисментов сбивает с толку, и я сосредоточиваюсь, только когда Глава произносит имя: — Иванна Вербова. Он приветственно поднимает руку, и на сцене появляется девочка с черными длинными волосами. Я ее уже видела. Единственная ученица Эрика, которую он допустил до испытаний. Она проходит к Главе и даже не смотрит по сторонам, высокомерно вскинув подбородок, а Родион размеренно произносит: — Клянешься ли ты чтить правила Академии и служить на ее благо? — Клянусь! — моментально выпаливает Иванна, маниакально сверкнув глазами из-под стекол очков. Служить на благо Академии? Это что вообще значит? На сцену выступает высокий парень с растрепанными волосами, и я узнаю в нем Юрия. Он держит перед собой бархатную подушечку, на которой поблескивает золотистый компас. Глава поднимает их и медленно, торжественно надевает на Иванну. Она перестает дышать на мгновение, блаженно прикрывая глаза, и волна удовольствия проходит по ее лицу, сдергивая непроницаемую маску. У меня холодеют кончики пальцев. Должно быть, ощущения непередаваемые, раз даже она не справляется. Под бурные аплодисменты и подбадривающие выкрики Иванна спускается со сцены, а ее место занимает сияющий от радости парень. Я слепо наблюдаю за каждым выходящим учеником и прокручиваю в голове текст клятвы. Это ведь просто слова. Красивая картинка, чтобы создать видимость настоящей церемонии. Почему меня это так волнует? — Теодора Бекарец, — громко произносит Родион, не оставляя мне выбора. Ноги не гнутся, и на сцену я поднимаюсь, словно во сне. Только бы не споткнуться на этих чертовых каблуках. От прикованных взглядов хочется спрятаться. Я не привыкла к такому вниманию, а кристальная тишина, повисшая в зале, опускается на плечи неподъемной тяжестью. К черту. Мне нечего стесняться или стыдиться. Пусть смотрят и шепчутся. Усилием вскинув голову, я останавливаюсь рядом с Родионом, уставившись за его плечо, но волнение не исчезает, и я с трудом разбираю слова: — Клянешься ли ты… Простая формальность. Так сказал Берт. С чего бы ему обманывать меня? Глава заканчивает вопрос, но я не могу выдавить из себя ни звука. На что я подписываюсь? Зачем мне все это? Дыхание перехватывает. Кровь приливает к лицу, и щеки пульсируют. Я вскидываю подбородок и цепляюсь взглядом за Раду неподалеку. Она держит в руках бархатную подушечку и, перехватив мой взгляд, ободряюще кивает. Во что бы я ни влезла, уже поздно отступать. — Клянусь, — голос хрипит, но внутри меня окатывает волной облегчения, стоит словам слететь с языка. Родион кивает и, перехватив серебристую цепочку, едва заметно улыбается, надевая на меня компас. Каждая клеточка напряженно ждет, но ничего не происходит. Я ничего не чувствую. Это нормально? Громкие хлопки возвращают меня в зал. Кто-то свистит. Выкрики поздравлений вытесняют непонимание. Пульс ускоряется, и я жадно прислушиваюсь к своим ощущениям, но ничего не нахожу. Застыть посреди сцены — не лучшая идея, и я возвращаюсь на место, рассматривая компас. На серебристой поверхности извиваются бледные узоры, складываясь в незнакомые символы, а россыпь черных и пурпурных камней дополняют завитки. Красиво. Просто волшебно. Рада — настоящий гений. Я не могу оторвать взгляд от компаса, и напутствия Главы Академии долетают до меня урывками: — Поздравляю вас с этим знаменательным днем. Отныне вы полноценная часть Академии. Надеюсь, вы запомните этот день надолго, — он выдерживает паузу и вскидывает руки, впервые приподнимая уголки губ в широкой улыбке. — Пусть начнется праздник. Музыка обступает со всех сторон. Чинный ряд учеников мгновенно рассыпается, превращаясь в толпу. Я теряюсь в толкотне, поздравительных выкриках и хаосе учеников и непонимающе топчусь на месте, пока меня не стискивают крепкие объятия и уверенный рывок не вытаскивает из толпы. — Поздравляю, Тея! — восторженный голос Рады перекрикивает музыку. Она тянет меня к фуршетным столам, продолжая обнимать. — Я так рада за тебя! Это чудесный день для всей Академии. Нам очень повезло, что ты с нами. Я осекаюсь, бросив на Раду растерянный взгляд, но она сияет так искренне и счастливо, что я отмахиваюсь от поиска подводных камней в ее словах. За столиком уже стоит весь Младший Совет. Берт хлопает меня по плечу, широко улыбаясь. Агата поправляет на переносице очки и беззвучно хлопает, завидев меня. Матвей приподнимает бокал, отсалютовав им, и тут же протягивает мне второй, а Эрик сухо кивает. Его отрешенное лицо сбивает всеобщую радость. Я отворачиваюсь, уставившись на Раду, и только сейчас обращаю внимание на ее наряд. Короткое платье мастерски перешито из тех лохмотьев, которые я притащила из книги. Поразительно. — Красивое платье, — улыбнувшись, принюхиваюсь к бокалу, распознавая в пузырящейся жидкости шампанское. Рада расплывается в довольной улыбке и наклоняется, выдыхая: — Спасибо, Тея. Ты бы видела, как на меня смотрели, когда я сказала, откуда оно. Она рассыпается в счастливом смехе и, отшагнув назад, кружится, красуясь, но быстро останавливается. Торопливо облизнув губы, Рада сжимает подол платья и, скосив взгляд на компас, скомкано уточняет: — Как тебе? Она еще спрашивает! — Он чудесный, Рада. Спасибо, — тут же заявляю, глотнув шампанское, и добавляю. — Лучше даже представить невозможно. У Рады вздрагивает нижняя губа, и она, помедлив секунду, снова обнимает меня. Наши бокалы соприкасаются, и я опустошаю свой, радостно рассматривая счастливое личико Рады. Даже если мне здесь не место, я благодарна Академии за этих людей. Никто никогда так искренне не хотел мне помочь и не радовался моим успехам. — Что ты чувствуешь? — Агата с интересом склоняет голову к открытому плечу и всматривается в мое лицо. Что за странный вопрос? Кого вообще волнует, что я чувствую? Замявшись, я неопределенно повожу плечами и выдавливаю из себя скомканное: — Ну, я очень рада. Эрик фыркает, безмолвно приложившись к бокалу, и я раздраженно поджимаю губы. Агата вежливо улыбается и, поправив ярко-красное платье, наклоняет подбородок: — Я о том, что ты почувствовала, когда получила компас. Ну конечно. Как можно было не догадаться? Рада напряженно подается вперед, словно боится пропустить хоть один звук. Берт подбирается, скосив на меня взгляд. Матвей пододвигает ко мне новый бокал, и я с готовностью принимаю его, делая жадный глоток. Что, если это плохой знак? Что, если это значит, что я не подхожу? Надо бы придумать хоть что-то, но вместо лжи и отговорок из меня вылетает правда: — Честно говоря, я ничего не почувствовала, — заметив мелькнувшее в глазах Агаты напряжение, спешно выпаливаю. — Это плохо, да? Отвечать мне никто не торопится. Берт отводит взгляд, задумчиво рассматривая пузырьки в бокале. Рада опускает голову, и вся радость оплывает с ее лица свечным воском, сменяясь неестественной бледностью. Агата раздраженно щурится, грозно начиная: — Рада… Ничего хорошего ее тон явно не предвещает, и я прикрываю глаза, мысленно проклиная свой ответ, когда расслабленный голос останавливает неприятности: — Да бросьте, — Матвей хмыкает, и я перевожу на него взгляд. От непоколебимой уверенности в зеленых глазах становится спокойней, и я медленно выдыхаю. — Просто представь что-нибудь, птичка. Не очень сложное. Начни с чего-нибудь попроще. Спокойствие обламывается, так и не укрепившись во мне. Я сглатываю и кусаю губу. Отличный совет. И что это вообще значит? Выжидающие взгляды не оставляют выбора. Я должна что-то сделать, хоть не представляю, что и как. Идеи появляются в голове и тут же растворяются. Я бездумно осматриваюсь, пытаясь придумать хоть что-то, пока взгляд не цепляется за Эрика. Он безучастно смотрит в бокал, словно его происходящее вовсе не касается. В памяти тут же всплывает безжалостный взгляд и все грубые слова. Губы поджимаются, и я раздраженно повожу подбородком. Вот бы что-нибудь стерло с его лица эту каменную маску хоть на секунду. В сознании тут же вспыхивают несколько расплывчатых образов, и я мысленно тянусь к одному из них, не разбирая детали. Бокал в руках Эрика брызжет стеклянной крошкой, и секундное удивление проступает на лице приоткрывшимися губами и сведенными бровями, но я не успеваю им насладиться. Звон стекла смешивается со вскриками. Я оборачиваюсь. Все бокалы за нашим столиком постигает та же участь. Рада ошарашенно распахивает рот. Берт отряхивается, сбрасывая с себя осколки. Один только Матвей не меняется в лице, довольно хмыкнув. — Извините, — испуганно выпаливаю, подавая Раде салфетку. — Я не хотела, чтобы так вышло. Я не специально. Слова едва слетают с языка. Я совсем не сожалею о случившемся. В груди разливается совершенно новое необъятное чувство. Оно расползается под кожей до кончиков пальцев и пульсирует теплом. Лихорадочная радость сливается с твердой уверенностью в своих силах. Приятно. Пьянит куда сильнее шампанского. — Ничего, — бесцветно бросает Агата, отряхивая платье. — Поначалу такое случается. Ты научишься это контролировать. Что-то в ее словах заставляет меня обернуться, но на побледневшем лице ничего не прочесть. Я не понимаю, о чем она думает, да и не хочу знать. — Неплохо для первого раза, — хмыкает Матвей, не разделяя всеобщее смятение. — Да ладно вам, — морщится он, окинув всех торжествующим взглядом. — Будто вы ожидали чего-то другого. Никто не торопится отвечать. Ребята хмуро переглядываются. Повисшая неловкость мешает наслаждаться новыми ощущениями, переполняющими меня, и, когда Матвей цокает, шагая ко мне, и протягивает ладонь, я облегченно выдыхаю. — Они сейчас испортят тебе весь праздник своими скорбными рожами, — он усмехается и добавляет. — А ты должна сохранить об этом вечере приятные воспоминания. Идем, птичка. Потанцуешь со мной? Взгляд приковывается к протянутой ладони, игнорируя все остальное. Не смотреть на растерянного Берта. Не видеть задумчивую Агату. Не сталкиваться с тяжелым взглядом Эрика. Больше всего мне хочется вложить ладонь в пальцы Матвея и поддерживать в себе безграничную легкость и теплую радость. Хватит отказывать себе в желаниях. Пальцы Матвея сжимаются на моей кисти, и мы уже делаем пару шагов в сторону танцующих, когда я бормочу скорее по привычке: — Я не умею танцевать. Плевать. Меня сейчас совершенно не волнует, как я буду выглядеть и что обо мне подумают. Матвей наклоняется и хмыкает над моим ухом: — На балу Сатаны мне так не показалось. Его ладонь опускается на мою талию, рывком прижимая к нему ближе. Я успеваю заметить смеющиеся искорки в зеленых глазах, но через мгновение взгляд упирается в черную бабочку под белым воротником. К черту осторожность. К черту мысли. Все, чего я хочу, — продлить это ощущение. И я знаю, что нужно делать. Правая ладонь опускается на плечо Матвея, и пальцы скребут ткань пиджака. Левая теряется в его хватке, и я бездумно позволяю музыке поймать меня в свой поток. Каждое движение дается легко. Каждое прикосновение ощущается ярче. Время растекается вокруг, потакая моему желанию. Дыхание сбивается, но мы все равно продолжаем танцевать. Я прокручиваюсь в руках Матвея и широко улыбаюсь, смеясь его шуткам. Не помню, когда такое было в последний раз, но отгоняю мысли прочь, жадно цепляясь за редкую легкость. Пальцы Матвея аккуратно гладят мои плечи, поднимаясь к шее. Голова кружится от сменяющих друг друга бокалов шампанского, бесконечных танцев и оглушающей музыки. Я хочу, чтобы этот вечер длился вечно, но останавливаюсь отдышаться и сквозь толпу учеников сталкиваюсь с потерянным взглядом Рады. Мир перестает кружиться. Бешеный ритм сердца отдается в ушах, и я бы шагнула к Раде, но передо мной вырастает Матвей. Он протягивает бокал и, проследив за моим взглядом, хмурит светлые брови. — Что это с ними? — сбивчиво уточняю, запоздало осознавав, что в вопросе катастрофически не хватает данных. Уточнения Матвею не требуются. Он поводит плечами и, фыркнув, дергает подбородком: — Не бери в голову, Тея. Они удивляются, что птичка летает, а не ползает. Это их проблемы, а не твои, — Матвей пожимает плечами и, поймав мой растерянный взгляд, выдыхает. — Идем, я покажу тебе кое-что. Уверен, тебе понравится. Он перехватывает мою ладонь, и во мне не появляется желание ее вырвать. Я послушно двигаюсь следом, прорываясь сквозь толпу учеников, и не пытаюсь понять, куда мы идем. Неважно. Сейчас я готова следовать за ним куда угодно. Матвей приподнимает тяжелую штору и пропускает меня вперед, тут же ныряя следом. Мы оказываемся перед высокой стеклянной дверью, и он распахивает ее, кивком приглашая меня пройти. Пара неуверенных шагов выносит меня на узкий каменный балкончик. Ветер тут же дергает волосы и юбку, холодом оглаживая открытые плечи. Взгляд приковывается к открывшемуся виду. Под нами раскинулся целый город мерцающих огней, а над головой нависает темное чистое небо, усеянное серебристыми точками. Разглядеть отсюда что-то невозможно, и город превращается в яркие вспышки света. Хаотичные, мерцающие, завораживающие. Так красиво, что дыхание спирает. Я вцепляюсь в каменные перила и шагаю к самому краю, зачарованно рассматривая открывшийся вид. На плечи опускается мужской пиджак, и руки Матвея остаются на моих плечах. Он останавливается слишком близко — я чувствую движения его грудной клетки, — и горячее дыхание касается ушного хрящика: — Ну как? Нравится? Мне становится жарко. Щеки пульсируют, и я медленно киваю. Ладони покалывает. — Очень, — голос садится и хрипит. Где-то среди этих огней может быть Кир. Должен быть. Почему я стою и смотрю на город вместо того, чтобы искать его? Чем все это закончится? Длинные пальцы сжимаются на моих плечах, и Матвей тяжело вздыхает, цокнув: — Ну что такое, птичка? Ты такая напряженная. Неужели мне не удалось скрасить твой вечер? Не хочу, чтобы он так думал. Я никогда прежде не чувствовала себя так хорошо. Легкой, свободной. Матвей сделал для этого все, и вовсе не его вина, что мрачные мысли вернулись. Желание все объяснить разворачивает меня, и я тут же жалею о своем неловком движении. Матвей оказывается слишком близко. Я кожей чувствую его внимательный взгляд. В легкие втягивается аромат мускуса и бергамота. Руки тяжелеют, и я отрешенно дергаю головой, облизнув губы: — Нет. Совсем нет. Дело не в этом. Я хотела его поблагодарить за чудесный вечер. Хотела сказать совсем другое. Все объяснить. Вместо этого вытолкнула из себя какую-то неопределенную чушь. Матвей вздыхает. Я слышу, как он наклоняет голову. Чувствую, как русые пряди невесомо касаются моего лба, и сердце испуганно сжимается. Я не решаюсь взглянуть на него, а Матвей тихо уточняет: — В чем же? Он не похож на человека, который станет спрашивать из вежливости. Неужели я могу просто озвучить свои страхи и сомнения? Внутренний голос, вечно предупреждающий и призывающий держать мысли при себе, замолкает, даруя свободу действий. Я сглатываю и сбивчиво протягиваю: — Я просто… Подумала, что будет дальше. Глупо звучит. Если он сейчас посмеется, я даже не обижусь. Задаваться такими вопросами бессмысленно. Уж точно не в моем положении. Длинные пальцы подцепляют мой подбородок, заставляя поднять голову. Дыхание сбивается от аккуратного прикосновения. Мне приходится встретиться с Матвеем взглядом, но в зеленых глазах нет и намека на насмешку. Он смотрит внимательно и серьезно, щурится и спрашивает: — А чего ты хочешь? Я застываю, приоткрыв рот. Чего я хочу? Он первый человек, который задается этим вопросом. Нос Матвея почти касается моего. Его лицо слишком близко, внимательный взгляд не позволяет соврать, и я выдыхаю: — Чтобы это ощущение не исчезало. Подушечка большого пальца бережно оглаживает мою щеку, останавливая сердце. У меня пересыхает в горле. На секунду — всего на мгновение — кажется, что Матвей сейчас наклонится еще сильнее, сближая наши лица. Хочется прикрыть глаза, но я не позволяю, следя за секундной мыслью в глазах Матвея. Уголки его губ приподнимаются через целую вечность ожидания, и он кивает: — Значит, так и будет, птичка. Последнее прикосновение к щеке, и рука Матвея отдаляется от моего лица. Он распрямляется и делает шаг вбок, упираясь ладонями в перила. Даже не смотрит в мою сторону. Тело каменеет, но я заставляю себя развернуться и смотреть на ночной город. Пальцы подрагивают, и я впиваюсь в бокал, осушая его. Медленно выдыхаю и пытаюсь понять, почему так безумно колотится сердце.

***

— Вы как хотите, а я подумаю обо всем этом завтра, — заявила Агата, откладывая на стол ножку бокала. Окинув всех внимательным взглядом, она закатила глаза и растворилась в толпе учеников. Слишком легко. Агата могла уступить в серьезности и нудности разве что Эрику, но сейчас просто отмахнулась. Берт проводил ее сощуренным взглядом и откусил тарталетку. К чему им все эти загадки? Можно сделать вид, что ничего странного не произошло. В самом деле, ну и что, что обычно при первом использовании магии ученики едва способны приподнять перышко? Всем давно ясно, что Тея — особый случай. Как бы мерзко от этого ни было, но Матвей прав. Внушение не помогало. Берт твердил про себя одно и то же, успокаивая, но тревога все равно клубилась в груди. Он может знать причину, и эта мысль не давала покоя. Обычно после посвящения книгоходцы впервые надевают компас, но у Теодоры ведь все иначе. Проблема в том, что чужой компас не дает тебе ничего. И все снова сводилось к ее секрету. Берт жаждал найти разгадку, но не понимал, что еще он может сделать. Втягивать кого-то еще не хотелось — он обещал Теодоре сохранить ее тайну, но сам не мог найти ответы. Мысли отвлеченно скользили в голове, но зацепиться ни за одну не выходило. Берт бросил все попытки. Причина была очевидна. Эрик куда-то исчез, и они с Радой остались вдвоем. Берт смотрел на нее исподтишка и ни о чем больше не мог думать. Рада заплела волосы, добавив в белую косу ленту, и пара локонов обрамляла лицо. Пухлые лиловые губы приковывали взгляд, перешитое платье открывало острые колени и выдающиеся ключицы. Берт любовался, загнав угрызения совести на задворки сознания, и думать мог только о том, как сильно хочет пригласить ее на танец. Он не трус. Он бы обязательно нашел в себе силы и хотя бы попытался, но Рада только что отказала уже третьему парню. Какие у него шансы? — Музы милостивые, — Рада раздраженно одернула рукава и повернулась к Берту, недовольно поджимая губки. — Ну когда они перестанут? Не потанцуешь со мной? — у нее порозовели щеки, и Рада спешно добавила. — Ничего такого. Просто чтобы они от меня отвязались. Ничего такого. Как же. Берт тяжело сглотнул. Ему не хотелось быть всего лишь отвлекающим маневром, но отказывать Раде он никогда не умел. Дергано кивнув, он протянул ей руку, избегая встречи взглядами — боялся увидеть в серых глазах абсолютное спокойствие и безразличие. Лучше уж вообще на нее не смотреть. Длинные пальчики с острыми ноготками легли в его ладонь, и Берт сдавленно выдохнул. Ну что за глупости? Они вместе с самого детства. Какое-то крошечное прикосновение не может так влиять на него. Отрицать скользнувшие по шее мурашки было бессмысленно. Они рассыпались по коже, стоило Берту опустить ладонь на талию Рады. Такая теплая. Хрупкая. Красивая. Он вдохнул полной грудью, когда она подступила ближе, и в легкие втянулся кокетливый аромат. Яблоки в карамели. Подходит ей идеально. Испытания не заканчивались. Берт едва переставлял ноги, плохо слышал музыку и не попадал в такт. Он не очень-то любил танцевать, но старался, чтобы Раде было хорошо. Они танцевали молча. Музыка подходила к концу, и Берт ужасно не хотел отпускать Раду. Она вдруг подалась вперед, задрав голову, и аккуратно проговорила: — Я все думаю по поводу Теи. Ты спрашивал про ее компас. Зачем? Серый взгляд ласково огладил его лицо. Зачем она сейчас заговорила об этом? Жестоко, музы. Можно было выждать десяток секунд и подарить ему чистые чудесные воспоминания. Только он и Рада. Момент был упущен. Меньше всего на свете Берту хотелось ей врать. Он был готов рассказать Раде что угодно. Поделиться любым секретом, раскрыть самую страшную тайну. Он бы ответил честно на любой вопрос. Кроме этого. Секрет принадлежал не ему. Тея и так с трудом могла им доверять. Она попросила Берта молчать, и он не нарушит обещание. Мотнув головой, Берт пожал плечами и отозвался: — Просто было интересно. Музыка закончилась, но Рада не отпрянула сразу. Она задержала ладонь на плече Берта, и испытывающий взгляд скользнул по его лицу. Берт застыл, судорожно борясь с желанием выложить всю правду, но Рада быстро улыбнулась и пожала плечами: — Понятно. Она отстранилась и двинулась к их столику, а Берт смотрел ей вслед, путаясь в догадках. Она поверила? Решила, что он не станет ей лгать? Просто сменила тему? Когда он подошел к столику, Рада уже держала бокал шампанского и задумчиво смотрела на танцующие пары. Вид у нее был такой растерянный и удрученный, что Берт сглотнул и выпалил: — Хочешь уйти отсюда? Можем прогуляться или… — Я останусь, — задумчиво протянула Рада, расправляя плечи. Она даже не обернулась к Берту, и он, проследив за ее взглядом, обнаружил Теодору и Матвея. Они танцевали. Матвей наклонился к ее уху, улыбаясь, а Тея смеялась. Ну конечно, музы. На что он вообще рассчитывал? Рада продолжала смотреть на танцующую парочку, покачивая бокалом. Берт не мог больше это выносить. Развернувшись, он передернул плечами и бросил напоследок: — Как хочешь. Рада отрешенно кивнула, не обернувшись. Ну и к пегасу. Берт решительно двинулся к выходу. Лучше уж он вернется в архив и потратит время на бесплодные поиски неизвестно чего. Ему все равно никогда не нравились вечеринки.