Losing Your Memory

— Важно выучить точное расположение рун, их порядок в круге и отработать до автоматизма, — бойко рассказывает госпожа Русак, крутя на пальцах бисерные кольца. — Книгоходец, попавший внутрь этого круга в книге, не сможет вернуться в реальность, пока не нарушит замкнутый контур. Вы должны понимать, что делать в подобной ситуации. Она говорит уже второй час, а я тону в ее мягком тягучем голосе и сверлю взглядом широкие летящие штанины изумрудных брюк. Госпожа Русак преподает теоретические предпосылки использования магии. Она объясняет все подробно и максимально понятно, но у меня уже голова кругом идет от новой информации. Подбородок неумолимо тянется к столешнице парты, и я клюю носом, тут же отругав себя. Нужно быть серьезней. Нужно собраться. Нужно внимательно слушать, а не спать на уроках. Матвей пообещал, что чудесное чувство, переполнявшее меня в вечер посвящения, не закончится. Похоже, он меня обманул. Или я чего-то упорно не понимаю. После посвящения начался сущий кошмар. Утром нужно ходить на уроки к старшим преподавателям, и эта повинность убивает. Меня не пугают скучные лекции о мироустройстве, огромные параграфы в учебниках о выдающихся книгоходцах и методах борьбы с утечками, гигантские списки обязательных к прочтению книг и домашние задания. Я всегда справлялась с такой работой, но сейчас чувствую себя полной идиоткой. Сидеть в одном классе с теми, кто младше тебя на пару лет минимум, и не понимать элементарные вещи — спорная мотивация. Даже сейчас кто-то из учеников сверлит меня неприязненным взглядом, но я не оборачиваюсь. Не хочу знать, кто именно. Нужно слушать госпожу Русак. Мне нравятся уроки господина Вознесса. Он рассказывает про утечки, но не выдает сухую выжимку из учебника, а делится своим опытом. Еще, что гораздо важнее, он единственный не смотрит на меня, как на недоразумение. Госпожа Брик — его полная противоположность. Она преподает правовые аспекты деятельности Академии и так напоминает мою мать, что я не могу усвоить ни слова. Она же не упускает ни одной возможности застать меня врасплох и задать вопрос, на который у меня нет ответа. После уроков, уставшей и лишенной желания делать хоть что-то, мне приходится плестись на индивидуальные занятия. Все считают, что мне повезло, но я в этом совсем не уверена. Берт занимается со мной практической работой с утечками. К реальным случаям, конечно, не подпускает, но ситуации моделирует интересные. С ним легко и спокойно, но мне постоянно кажется, что он хочет что-то сказать и не решается. Рада рассказывает о технической стороне — иногда про компасы, иногда про то, как можно использовать технику. Она очень старается донести все максимально понятно, но порой так увлекается, что я напрочь теряю суть. Самое худшее — занятия с Эриком. Это даже не занятия. Жестокие адские тренировки, после которых я едва волочу ноги, а на теле неизменно появляются синяки. Мне всерьез начинает казаться, что он настоящий садист и получает искреннее удовольствие, наблюдая за моими мучениями. Я не сильно удивлюсь, если так и есть — с первого занятия очевидно, что он настолько же не в восторге от моего общества. Неужели никто больше во всей чертовой Академии не может научить меня драться? Единственной отдушиной во всем этом кошмаре становятся занятия с Матвеем. Он учит меня контролировать магию, и только в эти моменты ко мне возвращается желанное чувство легкости и приятное покалывание в кончиках пальцев. Матвей не бубнит про правила и не окружает меня бесчисленным количеством ограничений, помогает, направляя и объясняя, как добиться желаемого. Бокалам больше ничего не угрожает. Я начинаю обращать внимание на детали, видеть куда больше возможностей и делать выбор, исходя из ситуации. Звонок сдергивает учеников со стульев, но госпожа Русак возвращает всех на места строгим голубым взглядом и заканчивает: — Я напоминаю, что использование рунного круга строго запрещено. Вы не должны чинить другим книгоходцам препятствия. Каждый из нас — часть единого организма, — она поджимает бледные губы и тихо добавляет. — Однако ситуации бывают разными. Иногда необходимы решительные действия. К следующему занятию я жду от вас письменных предположений о том, когда применение рунного круга уместно. Окинув класс беглым взглядом, госпожа Русак выдерживает паузу и коротко кивает, и только после ее немого разрешения ученики вытекают из кабинета. Я торопливо запихиваю в сумку тетради и бросаюсь к выходу. У лифта собирается целая толпа, ждать, пока она рассосется — не вариант. Приходится нестись по лестнице, чудом лавируя между учениками. Выскользнув через заднюю дверь, я спешно пролетаю мимо зацветающих слив и кустов можжевельника, сворачивая в лабиринте каменных оград. Опаздывать на занятия к Эрику — все равно, что подписать себе смертный приговор. Я предпочитаю не смотреть на часы, пока спешно переодеваюсь, ворвавшись в тренировочный комплекс, отделенный от главного здания садом. Когда я влетаю в тренировочный зал — полупустое просторное помещение с высокими потолками и крошечными окнами наверху, — сердце пытается выскочить из груди, а сбившееся дыхание стягивает легкие прутиком боли. — Ты опоздала, — неуклонно заявляет Эрик, отталкиваясь от стены и скрещивая руки на груди. Можно подумать, его действительно это огорчает. Задрав голову, я нашариваю взглядом настенные часы и морщусь: — Я бежала из другого корпуса. Всего на две минуты. — За две минуты может произойти очень многое, — бросает Эрик. С чего он вообще решил, что меня интересуют его философские размышления? То же мне, гениальная мысль. Кто бы мог подумать. — Не сомневаюсь, что ты хорошо в этом разбираешься, — фыркаю, распрямляясь, но слова пролетают мимо. Непробиваемый. Эрик не реагирует на мой укол и кивает на центр зала: — В прошлый раз мы выяснили, что стреляешь ты хуже слепого. Отложим пока это. Иди отрабатывай удары. Можно вообще представить себе наставника хуже? Вечно он так — бросается оскорблениями и раздает бесполезные изматывающие задания. Я уже выяснила, что спорить с ним бесполезно, поэтому плетусь к тренировочному манекену и, приняв стойку, вяло замахиваюсь. Правая рука. Левая нога. Левая рука. Правая нога. Все, как он велел. Звуки глухих ударов заполняют сознание, вытесняя мысли. Мне начинает казаться, что все отведенные полтора часа так и пройдут — в гнетущем молчании и бесконечных одинаковых ударах. Спортивная майка липнет к телу, и я едва поднимаю руки, молясь, чтобы это поскорее закончилось. — Плохо, — бескомпромиссно заявляет Эрик. Его голос звучит намного ближе, позади, но я не оборачиваюсь, плотнее сжимая кулаки, и сплевываю: — Отличное замечание. Было бы чудно получить чуть больше конкретики. Уже предвещая знакомые нудные объяснения, я невольно напрягаюсь, услышав приближающиеся шаги. Эрик останавливается за спиной, и мышцы напрягаются еще сильнее. Грубый тычок между лопаток распрямляет плечи. Эрик сжимает мои руки, дергая их выше, и толкает меня вперед, вынуждая наклонить корпус. Быстрый болезненный хлопок по коленям напоминает, что надо бы их согнуть. Эрик добирается до моих кулаков и меняет положение пальцев. — Начни хотя бы с этого, — бросает он, отстраняясь. Нужно промолчать. Я знаю это наверняка, но замахиваюсь и, ударив манекен, раздраженно сплевываю: — Спасибо. Будут еще какие-то ценные советы? Он скучающе вздыхает, и голос медленно отдаляется: — Все, что тебе нужно знать, я рассказал на первом занятии, но для особо одаренных повторяю. Не уверена, что победишь — не вступай в драку. Если все-таки влезла, используй для победы абсолютно все, что только можешь. Ищи любые возможности. Другого выбора у тебя нет. Поистине гениально. Он просто не может удержаться и не вставить очередной намек на то, что я безнадежна. Челюсть сводит от напряжения, но я медленно выдыхаю и прикрываю глаза. Не ведись. Просто не обращай внимания. — Можешь сказать, сколько раз тебе нужно повторить одно и то же, чтобы ты усвоила? Вдруг дело пойдет быстрее, — голос Эрика раздается совсем рядом. Я должна была успеть. Должна была заметить его приближение. Удар в стопу приходится сбоку. Такой сильный, что я теряю равновесие и, врезавшись одной ногой в другую, обрушиваюсь на пол, не успев даже выдохнуть. Он просто пнул меня? Чудный наставник. — Ноги слишком широко, — сухо заявляет Эрик, скрещивая руки на груди. Смерив меня разочарованным взглядом, он отворачивается и шагает в противоположную часть зала, бросив напоследок. — Безнадежно. Ушибленная стопа ноет. Влажные прядки, выбившиеся из тугого хвоста, спадают на глаза, перечеркивая спину Эрика. В ушах звенит от всплеска раздражения. Зубы лязгают из-за плотно стиснутых челюстей. Сбившееся дыхание никак не получается восстановить. Я отбрасываю попытки контролировать себя. Перед глазами опускается пелена. Он просто невыносимый придурок. Кулаки сжимаются так, что ногти до боли впиваются в ладонь. Я вскакиваю и бросаюсь в сторону Эрика, прыгая на него сзади. Секундное ощущение успеха растворяется. Я замахиваюсь, но удар не достигает цели. Эрик перехватывает руку и, дернув вперед, перебрасывает меня через плечо. Лопатки врезаются в мат, выбивая из легких воздух. Повезло, что мы не успели спуститься на пол. На шее сжимается рука, обездвиживая. Перед глазами вспыхивает скучающее лицо Эрика: — В целом, да. Ярость тоже можно использовать, но неплохо было бы еще подключить мозг. Я яростно дергаюсь, но Эрик выкручивает мне руки и весом тела прижимает ноги к полу. Брыкаться бесполезно, и я бессильно сплевываю: — Ты знаешь, что ты худший наставник, которого только можно представить? Эрик безразлично пожимает плечами и, убедившись, что я больше не сопротивляюсь, выпускает меня, заявляя: — Можешь сообщить это Старшему Совету. Желательно, в письменном виде, — он встает и продолжает свой прерванный путь, даже не подумав протянуть мне руку. — Уверен, им безумно важно твое бесценное мнение. Они сжалятся и сменят тебе наставника. А пока это не произошло — вставай и отрабатывай удары. Потом отжимания. Сердце колотится в глотке, пока я сверлю взглядом спину Эрика, но желание бросить все и уйти отступает. Черта с два. Ему не избавиться от меня так просто. Я буду делать все, что он скажет. Перестану себя жалеть и буду возвращаться в тренировочный зал даже без него. Все это только для того, чтобы в конце концов хорошенько вмазать этому самовлюбленному придурку.

***

Месяц в таком ритме сведет с ума кого угодно, но есть в этом определенный плюс. У меня не остается сил на мрачные мысли. Я уяснила, что задавать вопросы про Кира бесполезно — от меня либо отмахиваются, либо отбиваются дурацкими отговорками. Они твердят, что ищут, но я прекрасно понимаю, что искать человека, пропавшего больше месяца назад, с такой же силой, как вначале, никто не будет. Да и зачем им это? Кир не книгоходец. Они никогда его не видели, а меня уже заполучили. Сомневаюсь, что они вообще продолжают поиски. Необдуманное желание бросить все и уйти не выдерживает никакой критики. Мне некуда идти, а здесь есть Берт, Рада и Матвей. Даже грубый, вечно сыплющий оскорблениями Эрик лучше неизвестности и одиночества. Остается только плыть по течению, но я убеждаю себя, что все не напрасно. Нужно усердно заниматься, хвататься за любую информацию и вкладывать все силы в учебу. Только так у меня есть шанс если не найти Кира, то хотя бы разобраться в том, что произошло. Я четко следую своему решению. Даже на уроках госпожи Брик не позволяю себе отвлекаться, а к «Особенностям работы с утечками» пропитываюсь искренним интересом. Господин Вознесс как раз рассказывает о треснувшем фантастическом бестиарии, из которого хлынули орды тварей. Хочется узнать, как Академия справилась с такой бедой и скрыла все от людей, но сосредоточиться не выходит. Взгляд то и дело соскальзывает к окну рядом с партой. На улице ласково греет солнце, весна уже в самом разгаре. Обманчивое тепло манит к себе, клумбы заполняются всполохами роз и тюльпанов. Ласковый ветер покачивает ветви сирени и цветущих яблонь и слив. Желание оказаться на улице и вдохнуть полной грудью вытесняет всю тягу к знаниям. Звонок — мое спасение. Господин Вознесс окидывает класс задумчивым взглядом и, поправив очки на переносице, заявляет: — Подумайте, какие ошибки допустила Академия в этой истории, и оформите свои мысли в письменном виде. Не очень много. Страниц пять. По классу пролетает мученический вздох. Я бы к нему присоединилась, но ничего удивительного не происходит — господин Вознесс требовательный и всегда дает объемные задания, но они хотя бы не нудные. Да и он так подробно и четко все объясняет, что сформулировать свое мнение можно по любой заданной теме. Я бросаю последний взгляд за окно, обещая себе хотя бы вечером обязательно выйти на улицу, и запихиваю в сумку тетради. Уже на пути к выходу господин Вознесс меня останавливает: — Теодора, задержись, пожалуйста, на пару минут. Последний ученик выходит из класса, а я останавливаюсь возле преподавательского стола, тоскливо глянув в окно. Господин Вознесс вытаскивает из портфеля исписанную бумагу и кладет ее на стол, подвинув ко мне. Мое последнее сочинение. Ругать будет? — Интересный взгляд, — заявляет он, руша опасения. — Ты делаешь успехи. Все-таки втянулась в учебный процесс? Сложно поверить, что кого-то из преподавателей это волнует. Они все абсолютно убеждены, что я должна приходить в полнейший восторг от одного только факта, что мне разрешают здесь учиться. Неопределенно передернув плечами, выталкиваю из себя невнятное: — Пытаюсь подстроиться. Едва ли господин Вознесс ожидал такого ответа, но это не мои проблемы. Я тоже ждала от Академии иной помощи. Все мы в итоге получаем не совсем то, что хотели. Ничего не поделать. Редкие широкие брови сводятся, и господин Вознесс понимающе кивает: — Но тебя что-то тревожит, верно? Все еще беспокоишься о брате? Словно тоненькая кривая иголочка впивается прямо в сознание. Я вскидываю голову, перестав слепо сверлить взглядом клетчатый узор на костюмной ткани, и выпаливаю: — Все еще? Серьезно? Он — мой брат, и я понятия не имею, что произошло. Может, он сейчас где-то… — Присядь, Теодора, — спокойно велит господин Вознесс. — Незачем так горячиться. Я тебе не враг. Я закатываю глаза и поджимаю губы. Словно его слова что-то меняют. Сказать можно что угодно. Медленный выдох помогает успокоиться. Вознесс — не тот, на кого стоит сердиться. Он ни в чем не виноват, и я покорно опускаюсь на выдвинутый стул. Господин Вознесс продолжает: — Старший Совет был бы мной недоволен. Они считают, что нужно поддерживать в тебе веру в лучшее, но, по мне, это жестоко, — он опускается напротив и, длинно выдохнув, все-таки произносит. — Подумай сама. Какие шансы найти человека спустя столько времени? Стиснутый кулак врезается в деревянную столешницу, и чашка с водой подпрыгивает, обиженно звякнув. Я сжимаю челюсти и выпаливаю: — Нет! Хотите сказать, что он мертв? Я не собираюсь в это верить. Мой непозволительный всплеск не смущает господина Вознесса. Он твердо встречает мой взгляд и приподнимает плечи: — Может быть. А, может, нет. Кто знает? У нас нет никакой достоверной информации. Вот это открытие. Я буквально прозрела. До того, как я успеваю фыркнуть и закатить глаза, господин Вознесс наклоняет широкий подбородок и продолжает: — Подумай о том, сколько людей могут воспользоваться твоим неведением и попытаться манипулировать. Я осекаюсь, мгновенно растеряв все раздражение. Я ждала очередных бессмысленных рассуждений и легкой снисходительности, но господин Вознесс серьезно смотрит на меня и тяжело вздыхает, продолжая: — Я не хочу сказать, что тебе нужно забыть о брате и отказаться от надежды. Вовсе нет. Но, возможно, стоит задуматься и о себе? Отпустить свои желания и прислушаться к ним. Чего ты хочешь? Да что это за вопросы такие отвратительные? Нет у меня ответа. Его и не было никогда. Раньше мне казалось, что я хочу забраться в свой укромный одинокий мирок и не вылезать из него, но где-то в глубине души я знаю, что уже не готова вернуться к такой жизни. Неуверенное пожатие плечами — все, на что меня хватает, и я задумчиво кусаю губу. Признавать, что ты совсем не разбираешься в своих желаниях, — худший способ произвести впечатление. Если господин Вознесс и хотел мне помочь, то сейчас я четко дала понять, что не на что тут тратить время и силы. Вопреки всем опасениям, господин Вознесс не выглядит разочарованным. Он задумчиво кивает и проводит пятерней по жестким волосам, протягивая: — Вот, значит, как? Ты уже немного разобралась в системе Академии? Может, выбрала что-то? — легко раскусив мою растерянность, он быстро добавляет. — Что-то же заинтересовало тебя больше остального? Единственный вопрос, на который я могу ответить хоть что-то. Хотя бы методом исключения. Наставником или учителем мне не стать. У техников и исследователей довольно интересные задачи, но я ничего в этом не смыслю, архиваторы постоянно обрабатывают горы информации. Сидеть среди книг и искать связи между случайными событиями — заманчиво, но слишком монотонно. Путешествовать в книги, чтобы приносить информацию, не так уж и плохо, но я и раньше могла это делать. — Утечки, пожалуй, — вытаскиваю из себя слова и опускаю голову, боясь услышать в ответ шквал насмешек. Будет справедливо, если господин Вознесс просто посмеется и решит, что я шучу. Куда мне в такую ответственную и сложную область. Там нужна совсем другая подготовка. Господин Вознесс действительно усмехается, заставляя меня вжать голову в плечи, но его слова разбивают все опасения: — Я даже не сомневался, — он кивает, окинув меня довольным взглядом. — Все-таки есть в тебе тяга к риску и азарт. Если кто-то этого не видит — их проблемы. Достойный выбор. Я удивленно приподнимаю голову, с трудом веря, что все расслышала правильно. Скажи я о своем желании какому-нибудь Эрику, град насмешек уже размазал бы меня по полу. — Я подумаю, что можно сделать, — заявляет господин Вознесс, расселяя внутри недоверчивое предвкушение. — Полноценное вступление в команду не обещаю, но, может, о какой-нибудь вылазке и можно помечтать, — он подмигивает и улыбается, кивая на дверь. — Я рад, что что-то тебя заинтересовало. Можешь пока идти. Он это всерьез? Вот так запросто хочет помочь мне? С чего вообще я решила, что все здесь — мне враги? Глупости. — Спасибо, — аккуратно поднявшись, прижимаю к груди сумку, все еще не до конца веря в обещание. В голове тут же вспыхивает ворох сомнений. Не поторопилась ли я? Получится ли? Готова ли я хотя бы попробовать? Уже у самой двери меня догоняет голос учителя: — Не позволяй никому решать за тебя, Теодора. У тебя есть все, чтобы самой диктовать правила. Я оборачиваюсь, распахнув глаза, но господин Вознесс уже вовсю поглощен перекладыванием бумажек на столе и в мою сторону даже не смотрит. Облизнув губы, я моргаю пару раз, но все-таки выхожу в коридор. Что это вообще значило? Я делаю всего пару шагов по мягкому ковру, когда сбоку вырастает Рада, подхватывая меня под локоть: — Вот ты где, Тея. Задерживаешься, — она улыбается, растягивая лиловые губы, и, поймав мой потерянный взгляд, вскидывает тонкие белые брови. — Что от тебя хотел наш опальный учитель? Ругал или хвалил? Рада уверенно ведет меня по коридорам, и я бездумно следую за ней, оборачиваясь. Брови приподнимаются, и я переспрашиваю: — Опальный? Это что значит? Губы Рады вытягивается в трубочку, и она хмурится, одергивая пышную юбку: — Странно. Я была уверена, что ты знаешь это слово. Мы же все тут… — Я знаю, что значит это слово, — сконфуженно поджимаю губы, мысленно проклиная свою неспособность нормально формулировать вопросы. — Почему ты так его назвала? Облегченный выдох вылетает из груди Рады, и она беспечно взмахивает ладонью, заявляя: — Прости. Я уже забываю, что ты с нами недавно, — Рада бросает это так легко, что я даже ощущаю на мгновение укол зависти. Хотелось бы и мне так запросто забыть об этом. — Господин Вознесс постоянно спорит с остальными членами Старшего Совета. Они друг друга на дух не переносят. Это видно буквально во всем. Разногласия находятся, начиная от учебного процесса и заканчивая организацией работы Академии. Он все еще в Совете, потому что Глава его очень ценит, — рассказывает Рада и, усмехнувшись, добавляет. — Как по мне, он лучший учитель. На его уроках всегда интересно. Да и он отлично разбавляет этих зануд из Старшего Совета, — она прикусывает кончик языка и, подмигнув, заговорщицки шепчет. — Я этого не говорила. Поразительно, на что способна Рада. Пять минут в ее компании, и от тяжелых мыслей в голове не остается ни следа. — Я кое-что придумала, — хитро сощурившись, заявляет Рада. — Я не с того начала. Слишком увлеклась и обрушила на тебя кучу сложной нудной информации, но работа техников и исследователей вовсе не в этом, — она выдерживает интригующую паузу и, облизнув губы, выдыхает. — В лаборатории компасов ты уже была, поэтому я покажу тебе кое-что другое. Мы останавливаемся перед высокими двойными дверями. Я совсем не помню, как мы сюда добрались, и оглядываюсь в поисках опознавательных знаков, но осмотреться толком не успеваю. Рада распахивает двери и шагает вперед, утягивая меня за собой. Я словно попадаю в другой мир. Вдоль высоких стен тянутся бесчисленные ряды приборов. Между ними стоят люди, быстро переговариваясь. Я задираю голову и вижу второй этаж, точно так же заполненный вереницей столов. Яркий свет мигает. Что-то постоянно пищит. Отрывистые фразы смешиваются в неразделимый гул. Жизнь здесь кипит даже ярче, чем в холле, и я бы застыла, потонув в море деталей, которые хочется рассмотреть, но Рада тянет меня дальше. Мы минуем высокую ширму, и посреди комнаты появляется огромный стол. Я присматриваюсь, сощурившись, но не верю глазам. На столешнице лежит гигантская книга, а по страницам перемещаются точки. Бред. Не может быть такого. — Привет, Гер, — Рада поднимает ладонь и улыбается. — Как дежурство? Во главе стола сидит круглолицый парень. Каштановые пряди спадают на узкий лоб, и он откидывает их быстрым движением головы, услышав Раду. Из-под толстых очков в слишком тонкой оправе поблескивает умный карий взгляд. Гер отталкивается ногами от пола и на стуле откатывается назад, отзываясь: — Сегодня удивительно спокойно. Одна утечка в соседнем городе, но там уже почти закончили. Еще одна далеко, но поблизости был отряд наших. Скоро должны разобраться. — Хороший день, — живо улыбается Рада, и кончик ее носа дергается от быстрого кивка. — Кстати, это Теодора. — Да знаю я, — отмахивается Гер, одернув края темно-синей жилетки, топорщащейся на животе. Он окидывает меня быстрым взглядом и приветственно кивает. — Редко у нас появляются новенькие в таком возрасте, так что все уже наслышаны, — сморщив нос, Гер спешно добавляет, словно вспомнив о докучающих правилах. — И как тебе у нас? Нравится? Ладно. К черту. Хватит с меня отговорок. Нравится. — Да, вполне, — я улыбаюсь и собираюсь было добавить, что рада знакомству, но Рада подталкивает меня к столу и заставляет наклониться. — Смотри, Тея, — быстро тараторит она. — Здесь появляется информация об утечках. Техники ее отслеживают и отправляют команду ликвидаторов. Книгу эту, кстати, тоже техники сделали. Сейчас пытаются усовершенствовать ее, чтобы отражался не просто факт утечки, но еще и подробности, — энтузиазм захлестывает Раду, и она сбивается, лихорадочно продолжая. — Если полистать, там будут все эти города крупнее. Есть, конечно, и остальные, но Гер ответственный сегодня именно за эти. Незачем распалять внимание. Я наклоняюсь, внимательно разглядывая подробную карту. Красная точка в соседнем городе стремительно желтеет, а потом и вовсе становится зеленой, и Гер довольно всплескивает руками: — Справились, молодцы! Надо сообщить. Он спешно печатает что-то на планшете, а Рада уже тянет меня в другую комнату: — Идем, я покажу тебе, как работают исследователи. Там сейчас как раз должны проверять новую разработку — специальные приборы, которые помогают отслеживать книгоходца в книге. Наверняка кто-нибудь еще и с рунами экспериментирует. Я послушно иду за Радой, восторженно оглядываясь по сторонам. Это занятие действительно оказывается куда интереснее предыдущих. Я могу понять, чем Раду так сильно все это привлекает.

***

День выдался насыщенным и эмоциональным, но наконец-то я могу выйти на улицу. Легкий ветерок аккуратно раздувает края бежевого плаща, а я прикрываю глаза и втягиваю в легкие сладкий запах цветущих яблонь и сирени. Мягкий розоватый закат только начинает опускаться на окрестности Академии, но во внутреннем саду почти никого нет. Наверное, когда много лет живешь в окружении такой красоты, перестаешь обращать на нее внимание. Я же только знакомлюсь с этой чудесной атмосферой. С приходом тепла внутренний сад преображается. Зеленые живые изгороди расправляются, превратившись в настоящий лабиринт. Изящные фонтаны, стоящие по центру каждого отсека, начинают работать, наполнившись водой. Прежде пустые клумбы пестреют разноцветными тюльпанами и розами. Раньше я думала, что такую красоту можно найти только в книгах, а она оказалась рядом. Стоило всего лишь раскрыть глаза. Берт обещал присоединиться ко мне и погулять, и я неспешно шагаю вдоль живой изгороди к выбранному участку. Там оказывается пусто. Посреди шумно журчит высокий каменный фонтан, и я аккуратно опускаюсь на округлый бортик с лепниной, игнорируя кованую скамеечку возле кустов цветущей сливы. Мне нравится слушать шум воды. Спокойный, умиротворяющий. Нравится смотреть, как закатное солнце блестит и переливается в водной поверхности. Здесь можно не думать ни о чем. Отправить подальше все планы, сомнения и споры с внутренним голосом. Иногда нужно просто посидеть в тишине наедине с собой. — Теодора! — бархатный женский голос врезается в сознание острыми осколками, останавливая сердце. Я не успеваю оглянуться на звук, но точно знаю, кому он принадлежит, и в груди все вздрагивает. В горле пересыхает моментально. Тонкие руки обхватывают меня, прижимая к телу, и в легкие втягивается терпкий запах роз. Длинные пальцы гладят по волосам, и мягкий голос обволакивает: — Девочка, как хорошо, что ты здесь. Прости. Прости меня. Мне давно стоило тебя найти. Давно следовало все тебе рассказать. Какого черта? Что вообще происходит? Высвободиться из объятий тетки удается с трудом, но я отстраняюсь, потерянно вглядываясь в бледное худое лицо. У Дианы пара складочек на лбу, короткие, но пухлые губы и ореховые безразличные глаза, но сейчас в них дрожат слезы. Единственное, что выдает ее раскаяние. Русые волосы привычно собраны в элегантную высокую прическу, и сбоку красуется крошечная шляпка с вуалью. Длинное оливковое платье из атласа сидит идеально. Она не похожа на человека, сбившегося с ног в поисках пропавших родственников. Не похожа на женщину, потерявшую младшую сестру. Это все та же Диана. Взбалмошная, погруженная в свой мир, помешанная на бездумном коллекционировании реликвий и предметов искусства. Как она меня нашла? Почему не нашла раньше? — Тетя, — сипло выдыхаю, не справляясь с дрожащим голосом. Легкие сдавливает. Колени подкашиваются. Глаза щиплет, и я спешно моргаю, рухнув на бортик фонтана. Ледяные капли падают на шею, но не приводят в чувство. У меня кружится голова, и дымка отрицания заполняет черепную коробку, путая мысли. Ладонь Дианы опускается на мое колено, сжимаясь, и она заваливает меня вопросами: — Как ты, Тея? Ты в безопасности? Понимаешь, что происходит? Кир с тобой? Как ты сюда попала? Как я? Спустя столько времени она просто появляется и спрашивает, как я? В горле першит. Мышцы каменеют, и злость клубится под ребрами, становясь физически ощутимой. Как она может? Как она смеет спрашивать о таком? — Где ты была? — вместо ответа я щурюсь, сверля взглядом тетку. Челюсти стискиваются до хруста. В горло толкается колючий ком, но я борюсь с ним изо всех сил, сжимая кулаки. На ладонях остаются розоватые полумесяцы от ногтей. Грудная клетка дергается. — Я начала искать тебя, как только вернулась из путешествия. Как только узнала о случившемся, — вздыхает Диана, но лицо ее превращается в непроницаемую маску. — Ты не представляешь, как я волновалась. Никакие связи не помогали вас найти. Это место — моя последняя надежда, и я… — Кира здесь нет! — рявкаю, сдавшись. Удерживать клубящуюся обиду выше моих сил. — Я понятия не имею, где он. Виноватый взгляд тетки гаснет. Она поджимает губы и едва слышно произносит: — Понятно. Что ж, мне удалось найти хотя бы тебя. Попасть сюда было непросто. Диана поднимает ладонь, легко поправляя шляпку, и этот жест добивает меня, превращая барьер сдержанности в пыль. В ушах звенит. Каждое ее слово только усугубляет. Мышцы сводит болезненной судорогой. Диане стоило бы замолчать, но уже поздно. Она говорит так, словно знала о существовании Академии. Конечно, знала. Она и компас мне вручила. Тетка всегда знала куда больше, чем говорила, и к чему привело ее молчание? Я не готова вникать в причины. Нет ничего, что может ее оправдать. Если бы она только рассказала мне. Если бы предупредила, то все могло бы сложиться иначе. — Тебе всегда было плевать! — слеза все-таки стекает по щеке, и я порывисто смахиваю ее. — И у тебя хватает наглости заявиться сюда и делать вид, что тебе жаль? Все это время ты просто молчала! Воздух в легких заканчивается. Я гневно вскидываю кисти, отбрасывая с лица волосы, и над нами поднимается ветер, яростно дергающий ветви деревьев. Шляпка слетает с головы тетки. Она тянет ко мне руку, но я отталкиваю ее. Верхний ярус фонтана дает трещину, и обломки обрушиваются в воду, обдавая нас брызгами. — Теодора, — дрожащими губами шепчет Диана, наклоняясь. — Я виновата. Мой страх привел к настоящему кошмару, но я хочу все исправить. Мне плевать, чего она там хочет. Во мне словно что-то лопается, переполнившись до краев. По коже пробегаются искорки, и уже знакомая легкость манит. Внутри все дрожит. Я не хочу больше держать себя в руках и мысленно отпускаю контроль, бросив: — Поздно. Уже нечего исправлять. Обломки поднимаются в воздух, крошась, и подрагивают вокруг нас. Диана сводит тонкие брови и умоляюще тянет: — Тея, послушай… Не хочу слушать. Ничего не хочу знать. Мелкие острые камушки стремительно пролетают рядом с лицом тетки. Я их едва замечаю, а на щеке Дианы появляется длинная алая линия. Кровь проступает отчетливее, и пара капель падает на атласное платье. Тетка прижимает ладонь к щеке, распахнув рот. У меня холодеют руки. Пальцы немеют. Я дергаю головой, прогоняя захватившую легкость. Обломки опадают. Диана смотрит на меня, но в ореховом взгляде больше нет вины. Только недоумение. Это я сделала? Зачем? Я мотаю головой и подаюсь вперед, но тетка шарахается от меня, а в воздухе повисает мужской голос: — Инга?

***

Берт нервно барабанил пальцами по бедру. Отец нечасто звал его к себе в кабинет. В основном — чтобы отчитать. В последнее время общение совсем сошло на нет. Берт предполагал, что вся проблема крылась в его бесконечных вопросах про брата Теодоры. Отец явно пытался избегать эту тему, но и Берт сдаваться не собирался. Отец сидел за массивным письменным столом и, когда Берт вошел, кивком велел ему опуститься напротив. Берт беспрекословно последовал приглашению и задумчиво скосил взгляд на отца. Тот листал кипу бумаг на столе и не обращал на сына никакого внимания. Выжидающая тишина напрягала. Опять он что-то натворил? Неужели нельзя вывалить свое недовольство сразу, а не тянуть, мучительно молча? У Берта вообще-то и свои дела есть. Обязанности перед Академией он на сегодня выполнил, и в саду его ждала Теодора. Когда Берт решил, что терпеть это нарочитое пренебрежение уже просто невозможно и пора бы постоять за себя, отец отложил бумаги и, шумно закрыв перьевую ручку, поднял на него взгляд, спокойно уточняя: — Как дела, Альберт? Дела? Надо же, разговор предстоит занимательный. Отец не интересовался его делами с младших классов, предпочитая черпать информацию из уст недовольных учителей. Справившись с недоверием, Берт неопределенно повел подбородком и пожал плечами: — Нормально. Все как обычно. Не рассчитывал же отец, в самом деле, что они сейчас начнут долгий разговор по душам и Берт расскажет ему о своих делах за последние десять лет. Определенно нет. Такого ответа отцу оказалось более, чем достаточно, и он кивнул: — Хорошо, — вежливая пауза не заняла больше пары секунд. — А как дела у Теодоры? Берт едва сдержался, чтобы не хмыкнуть. Он уже перестал быть единственным, кто с ней занимается. Отец мог спросить буквально у кого угодно, но решил в очередной раз напомнить, что дела Академии заботят его куда больше собственного сына. — Она старается, — коротко отозвался Берт. Чего вообще ждет отец? Если ему нужен подробный отчет, лишенный личной оценки, то лучше обратиться к Эрику. Если детальный эмоциональный рассказ — к Раде. Он просчитался с выбором собеседника. Отец тяжело вздохнул и сплел перед собой пальцы, откидываясь на спинку стула: — Одни говорят, что она делает успехи, другие — что совершенно не заинтересована в обучении. И что мне думать? Интересно, он печется так об успеваемости каждого ученика? К пегасу. Берт прекрасно знал, что нет. — Спроси у нее, — пожав плечами, бросил он. Карие глаза отца угрожающе сузились, и он подался вперед, раздельно проговаривая: — Я спрашиваю у тебя. Не страшно. Все эти грозные замашки перестали работать. Что он сделает? Накажет? Выгонит из Академии? Забудет о том, что он отец? Смешно. — Сложно сосредоточиться на обучении, когда в голову бесконечно лезут мысли о брате, — протянул Берт, даже не рассчитывая, что отец его услышит. Он задумчиво наклонил голову, и усталый выдох сорвал на мгновение безразличную маску. Отец потер переносицу и, стащив очки, отбросил их на стол, качая подбородком: — Мы ведь пообещали ей, что во всем разберемся. Новостей нет, но это не значит, что попытки прекратили. Берт осекся, внимательно всматриваясь в лицо отца. Неужели он действительно не понимает? Так погряз в работе, что не видит, насколько это нелепо? Укол жалости подтолкнул Берта на край стула, и он выдохнул: — Откуда ей об этом знать? Вы ей ничего не говорите, а она осталась здесь ради брата. Если вы не поможете, то найдутся другие. Если она нужна Организации, они вполне могут воспользоваться вашим молчанием. Лишнее. Берт понял, что стоило остановиться, слишком поздно. Отец тут же подался вперед и требовательно сощурился: — С ней кто-то пытался связаться? Музы, ну почему он не промолчал? Это не та информация, которую стоит скрывать. Слишком серьезная. Но они уже решили, что сами разберутся. Если даже Эрик не выдал эту новость, то Берт и подавно не станет. — Нет, — нервно дернув ногой, соврал он. — Но вполне могут. Если она не будет доверять вам, то вполне может повестись на любую чушь, и одним музам известно, к чему это приведет, — выпалил он, старательно не отводя взгляд. У отца дрогнули уголки губ. Он качнул головой и печально усмехнулся: — Вам? — переспросил он. — Ты, значит, к нам не относишься? Берт замер, напряженно царапнув лакированный подлокотник. Почему он это сказал? Как вообще такая глупость слетела с его языка? Да, Старший Совет не един с Младшим, но все они — члены Академии. У них общие цели и идеи. Почему он перестал ставить себя в тот же ряд? Ответа отец не ждал. Он легко шевельнул пальцами, отмахиваясь, и вернулся к теме, которая действительно его волновала: — Думаешь, стоит с ней поговорить? — он даже не взглянул на Берта, разрушая веру в то, что действительно советуется с ним. — Не знаешь, где сейчас Теодора? Все, чего хотелось Берту, — закончить этот нелепый разговор. Он мог бы соврать. Мог бы выиграть время, чтобы подготовить Теодору и помочь выудить больше информации, но шансов было немного. Отец здесь главный. Он — хозяин Академии и при желании найдет Тею за считаные минуты. — Мы договорились встретиться в саду. Она наверняка уже ждет там, — бросил он, скосив взгляд на часы. Ничего. Он сможет подготовить ее, пока будет вести в кабинет. Времени не так много, но лучше, чем ничего. — Отлично, — заявил отец, поднимаясь из-за стола. — Пойдем вместе. Я не стану долго вам мешать. Брови недоверчиво приподнялись, и Берт уставился на отца. Он это серьезно? Сам пойдет к Теодоре? Неужели думает, что ее тронет такое участие? Или дело в чем-то другом? Под требовательным взглядом отца Берт поднялся и шагнул к двери. До сада они шли молча. Встречающиеся по пути ученики учтиво здоровались с Главой, а Берт пытался понять, чего хочет добиться отец. Легкий ветерок лизнул лицо, прочищая голову. Берт шагал в лабиринте живой изгороди, пока неожиданный порыв ветра не отбросил со лба вьющуюся челку. Раздался треск, а за ним всплеск. Дурное предчувствие кольнуло между ребер, и Берт ускорился. Отец не отставал. Берт вылетел из-за стены кустарников, тут же замечая две фигуры. Крошащиеся камни шумно обрушились в фонтан, и он, не раздумывая, бросился к Теодоре. За спиной разлетелся охрипший голос отца: — Инга? Берт не успел ухватиться за непривычно дрожащие нотки. Ему было не до того. Оказавшись перед Теодорой, он вцепился в ее плечи и, тряхнув, выпалил: — Тея, ты как? Что происходит? На раскрасневшихся щеках блестели влажные дорожки. Теодора моргнула, и ореховый взгляд прояснился. Она быстро мотнула головой и нахмурилась, смотря за плечо Берта. Он обернулся, уставившись на высокую статную женщину. Неуловимое сходство с Теодорой сквозило в аккуратных чертах лица, но безупречная осанка и гордо вскинутый подбородок делали их абсолютно разными. Из длинного пореза на щеке женщины текла кровь, но она легким движением извлекла из сумки белоснежный платок и промокнула рану, даже не поморщившись. Только после этого женщина неспешно обернулась, и тонкие русые брови изогнулись. Отец застыл у прохода. Берт готов был поклясться, что никогда не видел его таким растерянным. Он побледнел, и тянущийся на щеке шрам белой полосой выделялся на щетине. Приоткрыв рот, он смотрел на женщину так, словно увидел смертельную утечку. Берт осторожно скосил взгляд на Теодору, но та не двигалась. — Вы это мне? — строго спросила женщина, вцепившись в Главу холодным ореховым взглядом. Теодора рядом вздрогнула и заторможенно моргнула. Медные брови изогнулись. Отец сомкнул губы и снова открыл рот, но так ничего и не ответил. Берт тряхнул головой. Да что это с ним? Впервые на его памяти отец потерял дар речи. — Боюсь, вы обознались, — сухо заявила женщина, так и не дождавшись ответа. — Простите, — начал отец, но голос у него дрогнул, и он кашлянул. Женщина потеряла к нему интерес. Она развернулась, чинно сложив перед собой руки, и разгладила несуществующие складки на длинной юбке. Непроницаемый взгляд коснулся лица Теодоры, и она спокойно проговорила, вытянув шею: — Я всего лишь хотела убедиться, что ты в порядке. Теперь я вижу, что у тебя все хорошо, — женщина подняла руку и быстро огладила щеку Теодоры, добавляя напоследок. — До свидания, Тея. Стремительные шаги уносили ее все дальше. Меньше, чем через минуту, она скрылась за живой изгородью. Теодора слепо смотрела ей вслед, тяжело дыша. Берт не решался позвать ее и вырвать из мелькавшего в глазах потока мыслей, а вот подошедший отец кашлянул и спросил: — Кто это? Оцепенение уже спало с него, и непроницаемая маска снова сковала лицо. Словно и не было никакой странной сцены. Теодора мотнула головой и перевела растерянный взгляд на Главу, словно напрочь забыла о его существовании. — Диана, — бросила она. — Моя тетка. Берт недоверчиво наклонил подбородок. Та самая Диана? Тетка, которую Теодора так хотела оставить в секрете? Отец нахмурился и строго проговорил: — Так у тебя все-таки кто-то остался? Почему ты о ней не говорила? Черты лица Теодоры заострились. Она сузила глаза и дернула края пальто, отзываясь: — Можно считать, что ее нет. Она то появляется, то исчезает. Да и она не имеет никакого значения — ей ничего не известно. Что между ними произошло? Теодора явно злилась, но Берт никак не мог уловить, в чем же дело. Родственники остаются родственниками, какими бы они ни были. Тея должна была оживиться, встретив хоть кого-то из близких, но стиснутые челюсти и сжатые кулаки мало походили на проявление радости. — Понятно, — кивнул отец, тут же напуская на себя серьезный вид. — Посторонним не место на территории Академии, Теодора. — Я ее сюда не звала, — резко оборвала она и тут же осеклась, вскидывая брови. — Что Вы вообще здесь делаете? Я ждала Берта. Музы милостивые, что на нее нашло? Берт сконфуженно поморщился. Едва ли отец спокойно спустит такое обращение, но тот снова его удивил, отзываясь: — Да, я хотел рассказать о поисках твоего брата. Вопреки ожиданиям, Теодора даже в лице не изменилась. Только наклонила подбородок, показывая, что слушает, и отец продолжил: — Мы проверили несколько вариантов, но безрезультатно. Пришлось даже подключить связи среди непросвещенных, но и там пока глухо. Сейчас наш человек пытается выведать, не оказался ли твой брат в заложниках Организации. Вестей пока нет, но дело тонкое. Нужно время. Сомнения кольнули под ребрами, и Берт недоверчиво нахмурился. Что еще за человек? Почему отец ничего не говорил об этом прежде? Тишина прервалась тяжелым вздохом, и Теодора кивнула: — Ясно, — вымученная улыбка тронула ее губы, и она добавила. — Спасибо, что сообщили. И все? Она точно поняла, о чем ей только что сказали? Отец скосил на Берта взгляд, но тот только аккуратно двинул плечами. — Мы обязательно сообщим, если появится какая-то информация, — заявил он, внимательно вглядываясь в лицо Теодоры. Реакции не последовало, и отец закончил. — Что ж, не буду вам мешать. Хорошей прогулки. Сухо кивнув, он стремительно зашагал к проходу. Теодора даже не посмотрела в его сторону. Вяло перебирая ногами, она добралась до фонтана и обрушилась на бортик, всматриваясь в поток воды. Постояв с десяток секунд, Берт все же пошел за ней, опускаясь рядом. Пауза затягивалась. Теодора не торопилась ничего объяснять, и Берт не выдержал: — Тея, что произошло? — взволнованный вопрос оборвался блестящим ореховым взглядом. Она вскинула голову и сипло выпалила: — Не сейчас, Берт. Пожалуйста. Поговори со мной о чем-нибудь другом, — она приподняла кисть и медленно провела ей по воздуху. Такой ответ Берта не устраивал. Все эти недомолвки превращались в настоящий запутанный клубок. Ему бы стоило настоять, но у Теодоры дрогнули губы и в глазах застыли слезы. Она смотрела на него с мольбой, и Берт сдался. — Хорошо, — выдохнул он, отчаянно подыскивая нейтральную тему. — Я подумал, что мы можем перейти к практике. Не просто наблюдать за существами и предполагать, как их победить, а попробовать настоящий бой. Погрузимся в книгу, — он рассказывал о планах, но Теодора словно не слушала. — Начнем с чего-нибудь не очень сложного. Скажем, с гигантских пауков. Как тебе? Помнишь о них что-нибудь? — в ответ последовало только неуверенное пожатие плечами. — Главное — не попасть под клыки. Когда они кусают, впрыскивают яд… Берт говорил и говорил, но с каждым словом сохранять невозмутимость становилось все сложнее. Он рассказывал про пауков и ошарашенно наблюдал, как обломки фонтана, подчиняясь плавным движениям Теи, встают на свои места. Те, кто хвалит ее, все-таки оказались правы. Такие успехи поражали.

***

Что-то шло не так. Отец редко позволял себе пропустить собрание Совета, но сегодня не явился. Старшие упорно делали вид, что так и должно быть. Госпожа Брик заявила, что Глава предупредил ее, что занят, но Берт не верил. Эрик не подавал виду, что происходит что-то странное. Агата безразлично смотрела перед собой. Рада складывала из бумаги журавликов. Матвей наблюдал за происходящим, внимательно сощурившись. Ответов ни у кого не было, но далеко не все вообще задавались вопросами. Собрание прошло сумбурно и скомкано. Берт не слушал, что говорили другие. Мысли в голове метались от одной темы к другой. Занятие с Теодорой прошло вполне успешно — они оба вернулись целыми и почти невредимыми, если не считать пару царапин. Ей немного не хватало опыта и способности думать наперед, но со временем это придет. Берт был доволен ее успехами, но не мог полноценно порадоваться за Тею. Неразрешенные вопросы вплетались в мысли, и, когда собрание закончилось, Берт быстро заявил, что не пойдет на ужин, и выскользнул из кабинета. Рада бросила задумчивый взгляд ему вслед, но спрашивать ничего не стала. И хорошо. Берту все равно нечем с ней поделиться. Иногда он думал, что Рада со своей феноменальной способностью устанавливать логические связи уже давно бы нашла все ответы. Может, рассказать ей обо всех сомнениях было не такой уж и плохой идеей, но Берт упорно сохранял чужой секрет. Он сам разберется. Нет ни единого повода так считать, но он чувствовал, что топчется в шаге от разгадки. Привычный маршрут до кабинета отца занял не больше пяти минут. Миновав приемную, Берт остановился перед дверью с резной табличкой. Что ему сказать? Как объяснить свой внезапный незапланированный визит? Едва ли отец поверит, что Берт просто соскучился. План не выстраивался, и Берт от него отмахнулся. По ходу разберется. Зачем продумывать разговор, который вполне может и не состояться? Если отец действительно занят, он просто выставит Берта за дверь. Мотнув подбородком, он спешно постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Прежде, чем взгляд нашел фигуру за столом, что-то звякнуло. Отец спешно опустил руку под стол и бросил на поверхность кипу бумаг. — Альберт? — голос у него подозрительно тянулся. — Ты что-то хотел? Берт напряженно шагнул к столу, хмурясь. Что-то странное здесь происходило. Неуловимые намеки струились в воздухе, но Берт никак не мог уловить ничего конкретного. — Собрание закончилось, — аккуратно начал он, подходя ближе. — Решил зайти, узнать, не нужна ли тебе помощь. Идиотский предлог. Никто в него не поверит. Берт был в этом уверен, но отец спешно качнул головой и отмахнулся: — Ничего не нужно. Спасибо. Что это, если не доказательство? Уходить никуда Берт теперь уж точно не собирался. Добравшись до стола, он опустился на стул напротив, вызвав недовольный вздох отца, и втянул носом воздух. Прежде, чем сознание подсказало, что это запах алкоголя, взгляд зацепился за граненый бокал с янтарной жидкостью на дне. Берт свел брови, медленно оборачиваясь к отцу. — Чай, — неловко выпалил он, моментально выдав себя. Это еще что такое? У отца никогда не было проблем с алкоголем. Он мог позволить себе пару бокалов по праздникам, но во время работы, да еще и в своем кабинете — никогда. Порывисто опустив руку под стол, Берт сжал пальцами стеклянное горлышко и распрямился. Полупустая бутылка немым укором опустилась на стол. Отец безучастно смотрел на нее, не собираясь объясняться. — Это из-за вчерашнего? — напряженно уточнил Берт. В саду вчера произошло сразу столько всего, что подумать о странном поведении отца он не успел, и другие вопросы вытеснили эту сцену, но сейчас она вспыхнула в памяти с новой силой. — Тебя это не касается, — рявкнул отец. Берт удивленно вскинул брови. Плохо дело. Непробиваемое спокойствие отца всегда его раздражало, но, когда оно давало трещину, становилось жутко. Виновато поджав губы, отец схватил со стола бутылку, пряча ее. Извиняться он не собирался, да Берт и не ждал извинений. Наклонившись, он облизнул губы и продолжил: — Это из-за тети Теи? Как ты ее назвал? Кажется, Инга? Стоило имени слететь с языка, как отец вздрогнул. Рука взметнулась к лицу, и пальцы потерли шрам. Он устало качнул подбородком и бесцветно выдохнул: — Я принял ее за старую знакомую. Это не имеет значения, — тут же прервал себя отец. — Я обознался. Он сам себя пытался убедить. Не похоже, что успешно. Берт осторожно склонил голову набок и, понизив голос, предположил: — А что, если нет? Эта женщина, Инга, была книгоходцем? Что, если это она? Лицо отца окаменело в секунду. — Это невозможно, — холодно бросил он, отворачиваясь. Берт чувствовал, что ходит по опасной грани. Отец за десяток минут выдал больше эмоций, чем за последние несколько лет. Нужно было действовать осторожнее. Нужно было отступить. Но Берт протянул: — Но почему? Вдруг… — Она умерла, — процедил отец, стиснув бокал, но тут же отставил его, так и не сделав глоток. — Я своими глазами видел, как Артур разорвал пополам книгу, в которой она была. Музы, это такая древняя история? Берт вжался лопатками в спинку стула, виновато опустив голову. Разговоры о периоде, когда часть книгоходцев устроила мятеж против правил Академии и создала Организацию с Артуром во главе, не были запрещены. Это часть их истории, и ее нужно знать. Но для отца эта тема была особенно болезненной. Он потерял двух дорогих товарищей. Все тогда теряли близких, но менее значимой его потеря от этого не стала. — Прости, — тихо выдохнул Берт, разглядывая подлокотники. — Иди к себе, — сухо велел отец. Разговор подошел к концу. Ничего больше Берт не узнает, да он бы и не позволил себе пытаться. Не дожидаясь повторного приглашения, он послушно встал и, выходя в коридор, аккуратно прикрыл дверь. Догадки мелькали в голове, но никак не могли выстроиться в дельное предположение. Если отец говорил правду, то тетка Теодоры действительно не может быть Ингой. Но вдруг она натолкнет его на какую-нибудь новую деталь? Идти к себе Берт не собирался. Ноги вынесли его к архиву, и он толкнул дверь, проходя внутрь. Посетители здесь и так бывали нечасто, а поздним вечером и вовсе никого не оказалось. Так даже лучше. Никто не будет мешать и лезть с расспросами. Щелкнул выключатель, и по помещению разлетелся тусклый желтый свет. Берт тяжело вздохнул и зашагал вдоль стеллажей, вытаскивая коробку за коробкой. Искать книгоходца по одному только имени — не самая простая задача, но однажды он уже справился. Была ли Инга книгоходцем, Берт наверняка не знал, но другого пути все равно не было. Время шло. Он листал карточки, бездумно переписывая информацию о всех Ингах, хотя было очевидно, что ни одна из них не была той самой. Буквы плыли перед глазами, но Берт, засучив рукава толстовки, снова и снова листал документы, утопая в ворохе бумаг. Сомнения разгорались все ярче, призывая его покончить с этой бесполезной затеей и отправиться спать. Завтра нужно рано вставать, а он сидит в архиве и, словно спятив, выискивает имя среди тысячи других. Надежда гасла с каждым отложенным листом, и, когда Берт уже окончательно отчаялся, собираясь отложить поиски до завтра, ему на глаза попался потрепанный лист. Он выбивался из стопки из-за потертостей и неровных краев — его явно доставали чаще остальных. Берт вытащил его и облегченно улыбнулся. Похоже, Инга все-таки была книгоходцем. Из карточки Берт понял, что она вместе с его отцом входила в Младший Совет Академии и погибла за год до их с Эриком рождения. Информации оказалось не так много — скудное досье указывало на интерес к исследованиям и участие в нескольких провалившихся экспериментах. Не было ни фотографии, ни отличительных деталей внешности, но кое-что Берт все-таки нашел. При изготовлении книжного компаса Инги использовали аметист. Берт выдохнул. Теперь он точно мог убрать все на место и пойти спать.

***

— Погоди, птичка, — Матвей вскидывает ладонь, прерывая мой захлебывающийся поток объяснений. — Еще раз. Что ты сделала? Он не выглядит озадаченным или взволнованным. Сужает глаза и, вцепившись в мое лицо блестящим взглядом, подается вперед, уперевшись локтями в колени. Я его радостный интерес не разделяю. Мне плевать, почему так вышло. В голове стелется мрачная пустота. Вчерашняя встреча с Дианой так четко встает перед глазами, словно все это происходит прямо сейчас. Пальцы негодующе подрагивают, стоит только вспомнить напускное сожаление на лице тетки, но все же я не хотела ей навредить. Не всерьез. — Я ее ранила, — глухо повторяю, заламывая пальцы, и откидываюсь на спинку стула, смежив веки. Лучше бы она не появлялась. Лучше бы позволила мне заблуждаться и верить, что она просто не может меня найти. Ножки стула шумно шаркают по полу, и голос Матвея звучит ближе: — Жалеешь? — его ладонь аккуратно накрывает мою кисть, даря секунды облегчения. Я распахиваю глаза и смущенно выдыхаю, но руку не вырываю. Так действительно спокойнее –мысленные метания словно делятся на двоих. Уж не знаю, магия это или обычное человеческое внимание, да мне и нет никакого дела. Русые брови вопросительно приподнимаются, и Матвей наклоняет подбородок, подталкивая к ответу, но у меня его нет. Я не знаю. — Она все-таки моя родственница, — отчужденно протягиваю, тут же добавляя. — Но ей плевать на все. Тошнит от ее заботливого тона. Я дергаю подбородком и закусываю губу. Не могу понять, что со мной. Тетка заслужила сполна, но разве стоило ее отталкивать? Матвей вздыхает, и его пальцы сжимают мою ладонь. — Родственники бывают разными, птичка, — он пожимает плечами и, отводя взгляд, быстро добавляет. — Я понимаю. У меня тоже далеко не со всеми были гладкие отношения. Некоторых порой хотелось прикончить. Я застываю, наклонив голову. Неожиданное признание сбивает с мысли, выдергивая из потока сомнений. Матвей прежде никогда не говорил о своей семье, и, пока я думаю, стоит ли шагать на эту неизведанную территорию, он спрашивает: — Что ты тогда чувствовала? Понятно. Это было случайное пересечение границы. Не хочет об этом говорить — я не стану настаивать. Обведя пустой класс для занятий слепым взглядом, я повожу плечами: — Я разозлилась сначала. Да много всего было. Так много, что не разобрать, — повернувшись к Матвею, я сталкиваюсь с выжидающим принятием в его глазах и признаюсь. — Но потом стало так легко. Все это словно исчезло. Было хорошо и приятно. Хотелось отдаться потоку и ни о чем не думать. Хитрый прищур будто проникает под кожу. Матвей вскидывает голову и усмехается: — Вот как? Тебе, значит, помогают эмоции? Интересно, — он рассматривает меня так долго и внимательно, что становится не по себе, а потом заявляет. — Ладно, давай вернемся к занятию, — Матвей лениво поводит рукой, и, подчиняясь его движению, на столе рядом появляется россыпь карандашей и пара стаканов. — Задача прежняя. Отправь карандаши в стаканы, рассортировав по цветам. Я вымученно киваю. Эта дурацкая мелкая задачка не желает поддаваться. Разбить кружку — запросто. Сунуть в одну из них весь набор карандашей — пожалуйста. А вот один я даже поднять не могу. Задание и не должно мне нравиться. Матвею лучше знать, что нужно делать, поэтому я вздыхаю и поднимаю руку, сверля взглядом красный карандаш. Он, словно издеваясь, даже не шевелится. — Это тебе не фонтаны крушить, — хмыкает Матвей. К щекам приливает краска. Да что за ерунда? Я не могу сдвинуть карандаш ни на миллиметр. Матвей ничего не говорит, молчаливо наблюдая за моими жалкими потугами, но я кожей чувствую его выжигающий взгляд и начинаю нервничать. Раздражение закручивается в груди тугим узлом. Чертов карандаш должен сдвинуться! Секундный треск отламывает от кружки ручку, и она сваливается на пол, отскакивая. Я прикрываю глаза. Матвей вздыхает: — Это несерьезно, птичка. Крушила бы тогда уж все, — он беззлобно усмехается и, кивнув, добавляет. — Ты справишься. Это всего лишь карандаши. Ладно. Хорошо. Может, стоит попробовать по-другому? Не пытаться поднимать по одному, а отобрать мысленно все одного цвета и разом засунуть их в кружку? План проваливается. Я сверлю взглядом проклятые карандаши и аккуратно вожу рукой, призывая их подняться, но они даже не вздрагивают. Бессильно сжав губы, я борюсь с желанием бросить эту бесперспективную затею. Какая-то издевка. Почему у меня то камни крошатся, то даже дурацкие карандаши не поднимаются? Все. Хватит. Бесполезно. Я уже собираюсь заявить, что ничего у меня не получается, когда рука Матвея падает на мое колено. Пальцы быстро проскальзывают под юбку и аккуратно касаются внутренней стороны бедра. Во рту пересыхает за секунду, и к лицу приливает жар. Сердце яростно толкается в грудину и замирает, а перед глазами что-то стремительно проносится. По комнате разлетается звук, словно десяток градин одновременно ударяются о каменный пол, и быстрее, чем я успеваю что-то понять, Матвей отдергивает руку, тихо выругавшись. Карандаш, торчащий из его запястья, он выдергивает легко, а я испуганно наблюдаю, как закатанный рукав открывает рану. Кровь алой струйкой стекает к кисти. Это я сделала? Какая чушь. Паника сдергивает меня со стула, и я бросаюсь к Матвею, перехватывая его руку. Волна извинений выгоняет из головы все остальные мысли: — Черт, прости! Прости, я не хотела. Я не специально, — пальцы стискивают его запястье, пачкаясь в крови. Обезумевший ритм сердца стучит в висках, и голос Матвея сквозь него едва пробивается: — Все в порядке, птичка. Нормально. Видишь, — он приподнимает запястье на уровень глаз и добавляет. — Совсем неглубоко. Просто царапина. Никакая это не царапина, но рана действительно не очень глубокая. Облегчение подкашивает колени, но вместо того, чтобы рухнуть обратно на стул, я вскидываюсь и, толкнув Матвея в грудь, яростно выпаливаю: — Какого черта? Что это вообще было? Смущение, страх и негодование переплетаются так плотно, что я не могу их отделить. Пальцы еще подрагивают, дыхание сбито, и щеки пульсируют. Матвей усмехается, окинув меня откровенным взглядом. Русая челка спадает на лоб, прикрывая глаза, но от сощуренной хитрой зелени не скрыться. Для него это все шутки. В порядке вещей. Незачем так реагировать. Я повторяю это про себя, но, когда рука Матвея бегло касается моего плеча, давлюсь воздухом, а он спокойно протягивает: — Прости мне эту маленькую вольность, птичка. Не сдержался. Стало чертовски интересно, — он хмыкает, укрепляя справедливость моих предположений, и пожимает плечами, заявляя. — Но карандаши в меня полетели только красные. Справедливое возмущение не срывается с языка. Я осматриваюсь, замечая под ногами десяток красных карандашей, и захлопываю рот, так ничего и не сказав. Вот как. Он сделал это, просто чтобы помочь мне. Понятно. Что-то внутри противится этой мысли, но я не хочу разбираться. Чтобы избавиться от странного ощущения, я поднимаю взгляд и, виновато сведя брови, прошу: — Вылечи, пожалуйста. Ты же можешь. Мгновенный смешок срывается с губ Матвея, и он сводит брови, криво улыбаясь: — Ну уж нет. Сама ранила, сама и лечи. Спятил? Да я чертов карандаш могу вогнать только в чью-то руку. Мало ли, чем закончится попытка все исправить. Он не боится остаться вообще без руки? Да и я понятия не имею, как это сделать. У Матвея всегда получалось так легко и непринужденно, словно это ничего не стоит, но теперь я понимаю, насколько это непросто. — Прикоснись и представь, как рана затягивается. Подумай о том, что хочешь это исправить, — велит он. — Почувствуй магию на подушечках пальцев, и позволь ей все сделать за тебя. От этой затеи стоило бы отказаться, но я не хочу спорить. Послушно приподняв руку, касаюсь пальцами раны, мысленно концентрируясь на желании все исправить. Ничего не выходит. Я только сильнее пачкаюсь в крови, да и для Матвея приятного явно не много. — Да расслабься ты, птичка, — он усмехается и, заправив мне за ухо прядь волос, отвлеченно уточняет. — Как, говоришь, Глава назвал твою тетку? Он действительно растерялся? Я ни разу не видел, чтобы он терял самообладание. — Инга, — вяло отзываюсь, вглядываясь в запястье. — Просто обознался. Бывает. Если Матвей так пытается меня отвлечь, то ничего не выходит. Я едва слышу, что он говорит. Сверлю взглядом кровавые пятна и борюсь с желанием закрыть глаза. Это я виновата. Нужно было лучше себя контролировать. Больше стараться. Слушать наставления и следовать им. Тогда ничего подобного бы не случилось. Я не хотела ему вредить. Кончики пальцев покалывает, и я приоткрываю рот, всматриваясь перед собой. Быстрое движение стирает с кожи кровь, и, когда я убираю руку, на запястье Матвея остается крошечная ссадина.