Bad Habits

— Династии — немаловажная часть работы Академии. Именно благодаря им нам удавалось сохранять и передавать способности книгоходцев, на которых строятся многие аспекты нашей деятельности. Поэтому важно знать и помнить о них, как минимум, из уважения, — нудно тянет господин Левин, водянистыми глазками обводя класс. История книгохождения посоревнуется по скуке разве что с предметом госпожи Брик. Господин Левин, тучный и низкий, и сам слабо верит в увлекательность своих уроков. Он монотонно читает лекции и после каждого предложения кивает так, что на шее над широким галстуком собираются складочки. Сегодня его совсем никто не слушает. Я чувствую направленные на себя взгляды и, вжав голову в плечи, тщательно записываю каждое слово господина Левина, хотя ничего не понимаю. Это заслуга Берта. Кит и Варвара ничего не видели. Иванна ни за что не скажет ни одного хорошего слова в мой адрес, да и она была далеко. Эрик вообще не похож на того, кто станет рассказывать хоть о чем-то. Остается только Берт. По его милости вся Академия уже в курсе, что произошло. По его милости за одну ночь я превратилась из взявшейся из ниоткуда девчонки, незаслуженно набирающей баллы, в полноправного члена Академии. За завтраком со мной даже здоровались незнакомые ученики. Агата заявила, что растрачивать мои способности на утечки — настоящее кощунство, но Матвей парой слов заставил ее прикусить язык. Рада все утро выпытывала у меня подробности и бесконечно извинялась за то, что мы не пробовали использовать карту. Я не признаюсь, но в ее упущении были и плюсы. Вышло даже лучше. Мне не на что жаловаться. Поразительно, но, когда адреналиновый всплеск прошел, я не погрязла в судорожном ужасе. Несмотря ни на что, я бы повторила. С опытом наверняка будет выходить все лучше. Возможно, рано или поздно я даже смогу приносить пользу наравне с Бертом и Эриком, а не стоять столбом, панически выискивая книгу. Зато теперь я точно понимаю, зачем нужно знать наизусть все способы борьбы с книжными тварями. Во время сражения нет времени на долгие раздумья, а отточенные до автоматизма движения становятся неоспоримым преимуществом. Звонок прерывает монотонный бубнеж господина Левина. Ученики вскакивают со своих мест, не дожидаясь разрешения, и вытекают из класса под недовольное ворчание: — На следующем занятии я проведу проверочную работу по династиям. Я выхожу последней, прижимая к груди сумку. Сегодня торопиться некуда. Вознаграждением после успешной работы оказывается выходной. Никаких дополнительных тренировок, только уроки. Поначалу я даже немного расстроилась — хотелось не терять ни минуты и совершенствовать навыки, — но уже за завтраком поняла, что отдых необходим. Не привыкшее к таким занятиям тело требует перерыв. Мышцы ноют, двигаться удается с трудом. Рухнув на кровать, я поднимаю руку, призывая учебник по утечкам. Знаю, что такое использование магии не одобряется, но сделать пару лишних шагов сегодня выше моих сил. Книга послушно ложится в пальцы, и я неспешно листаю страницы, выискивая нужный параграф. Стоит погрузиться в чтение, как быстрый стук в дверь отвлекает. Рада заглядывает в комнату и, нашарив меня радостным взглядом, улыбается: — Как дела, Тея? — она так и застывает на пороге, выглядывая из-за дверного угла. — Все хорошо, — протягиваю, скосив на Раду растерянный взгляд. — Вот, решила почитать немного. Рада живо кивает и заявляет: — О, отличная идея. Здорово, Тея, понятно, — прежде, чем я успеваю удивленно свести брови, она добавляет. — Я пойду, не буду отвлекать. Дверь закрывается, а я слепо смотрю на нее еще пару минут. И что это такое было? Когда дело касается Рады, задаваться вопросами можно бесконечно. Лучше не тратить время попусту. Стукнув пальцами по корешку книги, я отворачиваюсь от двери и опускаю голову, но не успеваю даже дочитать предложение. Два быстрых удара в дверь, и в проеме снова появляется Рада. Она шагает вперед и, быстро улыбнувшись, поправляет пышную фиолетовую юбочку: — Какие у тебя вообще планы на день? Собираешься читать? — подчиняясь выжидающему взгляду, я медленно киваю, опустив книгу, но Рада уже выскальзывает за дверь, бросив напоследок. — Понятно. Хорошо, Тея. Рада частенько ведет себя странно, но это что-то особенное даже для нее. Не представляю, что на нее нашло, но задавать вопросы уже некому. Покрутив в голове бесплодные мысли еще с пару минут, я раскрываю книгу и погружаюсь в чтение. Параграф я не дочитываю даже до середины. Рада появляется в комнате, в этот раз не постучав, и цепко уточняет: — У тебя есть что-нибудь нарядное, Тея? Я медленно облизываю губы и покачиваю головой, скосив на Раду напряженный взгляд. Такие вопросы точно не к добру. Она быстро кивает и уже разворачивается, чтобы уйти, но я захлопываю книгу и распрямляюсь, выпалив: — Рада, стой. Что происходит? Длинные пальчики царапают дверную ручку, но Рада все-таки застывает. Не торопится поворачиваться ко мне и переступает с ноги на ногу, а белесые локоны подрагивают. — Ничего такого. Просто интересуюсь. Такими отговорками не убедить даже ребенка. Я встаю с кровати и напряженно протягиваю: — Рада… — Мне пора, Тея, правда. У меня урок, — выпаливает она, дергая дверную ручку, но я бросаюсь к ней, перехватив за локоть. — Рада, пожалуйста. Меня немного пугают твои вопросы. Она все-таки оборачивается. Сияющий серый взгляд хаотично скользит по моему лицу, перепрыгивая за спину, и Рада быстро выдыхает: — Все в порядке. Тебе не о чем волноваться. Честно. Ее губы двигаются быстро и дергано. Рада нервно облизывает их и опускает подбородок. Слабо верится, что волноваться не о чем. Я скептически свожу брови и наклоняю голову. Рада сопротивляется еще десяток секунд, но потом не выдерживает и выпаливает на одном дыхании: — Вообще-то это должен быть сюрприз. После первого задания мы обычно устраиваем вечеринку в честь книгоходца. Ты заслужила, Тея! Поводов для волнения становится больше за мгновение. Я закусываю губу и, нахмурившись, начинаю: — Слушай, это, конечно, очень приятно, но я не уверена… — Никакие отказы не принимаются! — строго отрезает Рада, уперев руки в бока. Она проходится по мне изучающим взглядом и вздыхает. — Знаешь что, собирайся. Мы идем выбирать тебе подходящий наряд, — заметив мою попытку поспорить, Рада ставит точку во всех сомнениях. — Сейчас же. Без возражений. Отказать ей просто невозможно. Я повожу плечами и цепляюсь за последнюю надежду, неуверенно протягивая: — Мне не рекомендовано покидать территорию Академии, ты же знаешь. Рада хмыкает и покачивает головой: — Глава простит мне эту маленькую шалость, Тея. Я все беру на себя. Последний аргумент разбит. Я вздыхаю, но подчиняюсь неоспоримым приказам Рады.

***

В гостиной темно, но яркий праздничный свет мигает и переливается, выхватывая лица. Музыка грохочет так, что приходится кричать. Это не проблема — радостные поздравления можно прочитать и по губам, а теплые улыбки говорят больше любых слов. Если бы я знала, что будет так чудесно, то и не подумала бы отказываться. На меня больше не смотрят, как на чужака. Веселые шутки, забавные танцы и дурацкие игры вроде твистера создают такую теплую атмосферу, что мне начинает казаться, что я знаю всех этих людей с самого детства. Со мной никогда такого не было. Неужели можно оказаться в компании и не отсиживаться в углу в одиночестве? Через полчаса и бокал белого полусухого — черт его знает, кто притащил алкоголь — я даже перестаю пытаться натянуть пониже непривычно короткую юбку и нервно поправлять распущенные волосы. Никто не смотрит на меня косо. Рада широко улыбается и бесконечно повторяет, что мне очень идет. С таким напором сложно сомневаться в ее словах, и я начинаю верить. Закинув ногу на ногу, откидываюсь на спинку мягкого диванчика, утопая в бархатных синих подушках. Рада что-то говорит, но я плохо разбираю слова. Щеки болят от улыбок, лицо кажется горячим то ли от духоты, то ли от вина. Я расстегиваю верхнюю пуговку на шифоновой блузке и прикрываю глаза. Еще один волшебный момент. Мгновение, которое хочется удержать в памяти подольше со всеми деталями. Нет ничего неважного. Растянутые в счастливой улыбке лиловые губы Рады. Плакат на стене с моим именем. Сощуренный смеющийся взгляд Матвея. Компания ребят, изогнувшихся в немыслимых позах над полем твистера. С ними даже Иванна играет. — Тея, — голос Берта звучит подозрительно четко, и я открываю глаза, — расскажи, как тебе? Не передумала связываться с утечками? Он улыбается и пододвигается ко мне. Взгляд у Берта живой и легкий, но он приоткрывает рот, жадно ожидая ответ. Уголок губ дергается, будто он нервничает. Не о чем тут переживать. Как такое может не понравиться? Мне даже представить сложно, что еще способно создать такой же шквал диаметральных эмоций. — Нет, конечно, — выкрикиваю, не смутившись громкого голоса. — Было здорово. Думаю, сейчас я бы точно знала, что написать в теоретической части испытания. Берт прикрывает глаза и выдыхает, улыбаясь. Рада вскидывает брови и радостно хлопает в ладони: — Так здорово, Тея! Это же потрясающе — найти то, чем тебе действительно нравится заниматься. Она так искренне разделяет мою радость, что в груди мгновенно жидкой патокой разливается тепло. Не все согласны с моими словами. Агата отпивает из бокала и, деловито сведя тонкие рыжие брови, морщится: — Да брось, Тея. Это же безумие. Зачем тебе эта неблагодарная работа? — она стряхивает незримые пылинки с узкой короткой юбки и, не позволяя мне ответить, поучительно начинает. — Твои-то способности на благо исследований. Было бы столько пользы… — Птичка сама разберется, что ей интересней, — хмыкает Матвей, кинув на меня ободряющий взгляд, и Агате приходится сконфуженно поджать губы. Она не в первый раз об этом говорит. Кажется, даже не в десятый. У нее словно вовсе нет других тем, а я упорно не понимаю, что за скрытая борьба развязалась вокруг моего выбора. Можно же совмещать. Эрик, по-моему, занимается вообще всем. Я ведь не отказываюсь помогать или выполнять просьбы Академии, но нырнуть в книгу я вполне могла и без них. А вот утечки — совсем другое дело. Словно следя за потоком моих мыслей, взгляд отвлекается от друзей и цепляется за одинокую фигуру. Эрик листает книгу, и никто не решается его отвлекать после того, как пара девчонок, рискнувших позвать его поиграть, получила в ответ угрюмый взгляд. Мне бы хотелось, чтобы он сейчас сидел где-нибудь поближе и если не участвовал в разговоре, то хотя бы слушал, но позвать я не решаюсь. Стоит быть благодарной уже за то, что он вообще пришел. Судя по рассказам Рады, Эрик не большой любитель праздников и вечеринок. Да и так понятно, что он вечно занят делами и совершенно не умеет отдыхать. Я уже собираюсь отвернуться, но мой непозволительно долгий взгляд не остается незамеченным. Эрик вскидывает голову и мгновенно находит меня. Медовый взгляд добирается до меня через всю комнату и толпу веселящихся учеников. Уголки губ Эрика вздрагивают едва заметно — я бы даже решила, что мне кажется, — но он приподнимает пузатый бокал и, качнув им, делает глоток, не сводя с меня глаз. Это лучшее немое поздравление, которое я получила за сегодня. Даже не пытаясь сдержать улыбку, легко наклоняю подбородок и осушаю второй бокал. — Нельзя быть такой высокомерной, Агата! — распаляется Берт, вырывая меня из странных гляделок. — Все отделы важны. Мы — часть единой системы. Одно не будет работать без другого. Агата холодно улыбается и, стукнув острыми ноготками по бокалу, пожимает плечами: — Официально — да. Но негласную иерархию никто не отменял. Рада фыркает, показательно закатив глаза, и закидывает в рот виноградину, парируя: — То, что вы ведете себя, как зазнавшиеся придурки, еще не делает вас верхушкой иерархии, — передернув плечиками, она растягивает улыбку и добавляет с наслаждением. — Напомню, что все финансирование Академии строится на работе с утечками. Контракт с государством предполагает в первую очередь защиту непросвещенных. Я определенно пропустила часть разговора. Они ведь не из-за моего выбора так воздух сотрясают? — Что вы тут устроили? — вмешивается Матвей, криво усмехнувшись. — Сейчас не время для разборок отделов, — обернувшись ко мне, он подмигивает и протягивает ладонь. — Пойдем лучше потанцуем, птичка. А то они сейчас подерутся за возможность переманить тебя к себе. Было бы из-за чего. Спорить, чтобы решить, кому я принесу больше проблем, — не самое разумное занятие. Улыбка соскальзывает с губ, стоит посмотреть на Матвея. Взгляд у него прищуренный и цепкий, и по плечам разбредается холодок. Вдруг он заметил? О, да к черту. Словно я занималась чем-то непристойным. Желание замять всю эту ситуацию сдергивает меня с дивана. Матвей перехватывает мою руку и утягивает к небольшой группе танцующих. Музыка совсем не та, что играла на посвящении, и требований намного меньше. Матвей быстро прокручивает меня, широко улыбаясь, и дурашливые движения выносят из головы лишние мысли. Праздничная атмосфера возвращается, даря легкость и беспечность. Зеленый взгляд оттаивает и смягчается, и я улыбаюсь, дергая руками в такт музыки. Нет привычного смущения и неловкости. Всем плевать, как я двигаюсь. Все делают это так же нелепо и смешно, а потому особо очаровательно. Дыхание сбивается, и я радостно перенимаю новый ритм, когда музыка сменяется медленной. Ладонь Матвея опускается на поясницу, и он притягивает меня к себе. Ближе, чем было на посвящении, но сейчас и музыка другая, и танцы. Если отбросить все предрассудки, меня это совсем не смущает. Решив, что не о чем тогда и волноваться, я переплетаю пальцы за шеей Матвея, а он наклоняется, шепнув: — Не обращай на них внимание, птичка. Только тебе решать, что делать. Ты же умеешь прислушиваться к своим желаниям? Хмыкнув, я пожимаю плечами, приподнимая голову, и тут же сталкиваюсь со взглядом Матвея. Зеленые радужки становятся изумрудными. Он усмехается и, считав мою неуверенность, отвечает сам: — Умеешь. В любого несогласного всегда можно вогнать парочку цветных карандашей, верно? Ехидный прищур рождает во мне смешок, и Матвей тут же удовлетворенно кивает: — Вот, другое дело. Я готов без конца вспоминать эту историю, если она заставляет тебя смеяться. Поддержка в районе поясницы исчезает, и Матвей нависает надо мной, заставляя прогнуться назад в шутливом движении, а, когда я возвращаюсь в прежнее положение, новый град забавных замечаний все-таки заставляет расхохотаться. Он не останавливается, даже когда играет новая песня, и мне начинает казаться, что я готова смеяться буквально от чего угодно. На глазах выступают слезы от смеха, и я смаргиваю их, чтобы лучше видеть улыбающееся лицо Матвея. Музыка грохочет где-то в голове, собственный смех звенит в ушах. Быстрые движения заставляют комнату кружиться, и от улыбки сводит скулы. Единственным ориентиром в кружащемся мире становятся руки Матвея, пока он не дергает меня на себя, выдохнув с улыбкой: — Комплименты Рады мне не переплюнуть, но ты чудесно выглядишь, — не позволив мне ответить благодарностью, он тут же уточняет, наклоняя голову к плечу. — Все время теперь собираешься так ходить? Его любопытный прищур рождает во мне очередной смешок. Шутливо хлопнув Матвея по плечу, я задираю подбородок и, приподняв брови, усмехаюсь: — А ты имеешь что-то против? Фраза слетает с языка быстрее, чем я успеваю ее осмыслить, но уже готовую проскользнуть в сознание неловкость отгоняет смешок Матвея: — Я только за. Приятно, что тебя интересует мое мнение. Быстрое, едва уловимое движение возле выхода привлекает внимание. Взгляд невольно дергается к углу, где сидел Эрик, но кресло пустует. Он ушел? Почему он ушел? Я хотела поблагодарить его. Нужно было сделать это сразу же, а не оттягивать и набираться смелости. Будто ее когда-то действительно бывает достаточно. Разомкнув пальцы, я выпускаю Матвея и аккуратно высвобождаюсь из его рук, делая шаг в сторону выхода, но на запястье тут же сжимается цепкая хватка. — Ты куда, птичка? — Матвей сводит брови и напряженно наклоняет подбородок. — Я сказал что-то не так? Не хотел тебя напугать. Мотнув головой, запрещаю себе смотреть на дверь и скомкано бормочу: — Все в порядке. Я просто, — замявшись, так и не нахожу приличных объяснений своему побегу, — на пять минут. Я сейчас вернусь. На мгновение мне кажется, что Матвей меня просто не отпустит. Возможно, будет гораздо лучше, если не отпустит, но пальцы разжимаются, высвобождая мое запястье, а легкий кивок утверждает, что все в порядке. Я не смотрю на него — острый укол вины пробивается сквозь лихорадочное желание найти Эрика. Протиснувшись сквозь толпу танцующих учеников, я рассеянно улыбаюсь, когда меня хлопают по плечу, хотя перестаю различать лица. Вырваться в коридор — то же, что нырнуть в прорубь. Здесь тихо и уже темно — свет выключен. От духоты гостиной не остается и следа, и я обнимаю себя за плечи, поежившись. Щеки все еще горят, но прохлада облизывает кожу, порождая мелкую дрожь от контраста температур. Оглядевшись по сторонам, я понимаю, что в коридоре никого нет. Эрик не мог уйти далеко так быстро. Дверь в соседнюю гостиную закрыта неплотно, хотя сейчас там никого не должно быть. Повинуясь секундной догадке, я шагаю к ней и тяну на себя. В гостиной темно и тихо. Серебристая дорожка лунного света падает на темный ковер, и в ней меланхолично летают пылинки. Легкий прозрачный тюль раздувается книзу и легко колышется от прохладного ночного воздуха. Одинокая фигура стоит у окна. Эрик упирается ладонями в подоконник и смотрит вдаль. Застать его в таком виде непривычно, и я замираю у порога, словно наткнулась на что-то слишком личное. Потерев онемевшие ладони, все-таки выталкиваю вопрос: — Можно? Он не вздрагивает, даже не оборачивается — наверняка сразу услышал мое появление. — Гостиная общая, — отзывается Эрик, не шелохнувшись. Не очень-то приветливо. Мне бы развернуться и уйти, оставив его в одиночестве предаваться размышлениям, и раньше я именно так бы и поступила, но сейчас аккуратно двигаюсь вперед. Надо сделать, что собиралась, раз уж пришла. Осторожные шаги скрадывает ковер, но я уверена, что Эрик с точностью может определить мое местоположение. Оказавшись возле окна, я неловко переминаюсь с ноги на ногу и, развернувшись, упираюсь поясницей в подоконник. Эрик от меня на расстоянии вытянутой руки. Неправильно. Он так близко, но не дерется, никуда меня не тащит, не бросается грубостями и вообще не делает ничего в своем мрачном угрюмом репертуаре. Я открываю рот, но вместо благодарности из меня вылетает полная чушь: — Баффи из комиксов, а не из книг. Хочется хлопнуть себя по лбу так, чтобы звук шлепка заполнил всю комнату, побеждая звенящую тишину. Как этот абсурд вообще появился в моей голове? Четкий профиль с выдающейся линией челюсти и застроенным подбородком вздрагивает. Медовый взгляд опускается на меня из-под спадающей на глаза черной челки, и рот Эрика насмешливо кривится: — Да что ты? Вообще-то книги тоже есть, — парирует он и тут же пожимает плечами. — Но мне куда больше нравится старый сериал. Странно. Я была уверена, что он дальше книг и дел Академии ничего не видит. Повернув голову, собираюсь сказать, что тоже любила этот сериал в детстве, но вместо этого выдыхаю: — Спасибо, что позволил мне попробовать. Широкие черные брови приподнимаются, и Эрик морщится: — Не за что благодарить. Я взвесил все факторы и решил, что так будет лучше. Я знал, что тебе интересно. Почему должен был отказывать? Действительно. Ни единой причины не вижу, зато Иванна наверняка сможет предоставить целый список пунктов из ста. — Потому что ты сердитый, мрачный и плевать хотел на остальных, — выпаливаю, тут же прикусив язык, и спешно добавляю. — Все так говорят. Отлично. Будто это дополнение способно сгладить мою болтовню. Вопреки ожиданиям, Эрик не сердится и не обижается. Он усмехается и цокает, смерив меня быстрым взглядом: — Вовсе нет. Я всего лишь требовательный. Если Берт, Рада, Матвей и Агата смотрят на результаты сквозь пальцы, это не значит, что я тоже должен. Хорошая подготовка — это не просто оценки. Она увеличивает шансы ни во что не вляпаться и выжить. Задумчиво вытянув губы в трубочку, рассматриваю бледное лицо Эрика. Холодный лунный свет подчеркивает линию челюсти и серебрит медовые радужки. За последние пять минут он сказал мне больше слов, чем за все наше знакомство. Не похоже, что я попала в хорошее настроение. В чем тогда дело? Неужели алкоголь язык развязал? — Я была уверена, что ты меня ненавидишь. Если кому-то алкоголь и развязал язык, так это мне. Желание провалиться сквозь землю достигает апогея, но я слишком отчетливо понимаю, что чудесного спасения ожидать не стоит. Остается только принять свое бедственное положение с достоинством. Пусть Эрик уже скажет, что я права или что слишком много на себя беру. С вызовом вскинув подбородок, я собираюсь принять любой колкий ответ, но сталкиваюсь только с легким прищуром и ленивым движением бровей. — Что за глупости? — уточняет Эрик так спокойно, словно всерьез не видит ни одного повода для моего предположения. — Я терпеть не могу бесхарактерных вечно ноющих людей, которые только и делают, что жалуются и считают, что все должны их пожалеть, — он морщится, словно ему и говорить о таких противно. — Поначалу ты мне такой и показалась. Ух ты. А он умеет ударить, даже не прикоснувшись. Ни один тычок на тренировке не сравнится с этим. Словно хлесткая пощечина со всего размаху, от которой голова дергается и в ушах звенит. У меня вздрагивают губы, но я поджимаю их, запрещая себе показывать, что он сумел меня задеть. В голове вертится столько ответов. Заявить, что он и сам не подарок. Фыркнуть и закатить глаза. Напомнить, что я вообще-то не напрашивалась ни в какую Академию. Жалобно пробормотать, что он ничего обо мне не знает. Все не то. Я не хочу цеплять Эрика в ответ, поэтому просто молчу, сверля взглядом острый угол воротника на его рубашке, а он в моем ответе и не нуждается. Пожав плечами, Эрик наклоняет голову и продолжает: — Но ты взяла себя в руки. Перестала наконец-то себя жалеть и занялась делом. Зачем мне отрицать, что ты стараешься и делаешь успехи? Нет. Он не требовательный. Он жестокий. Или действительно не понимает, насколько задевают его слова. Да неважно. Эта неприкрытая правда без прикрас так хорошо вписывается в его образ, что начинает казаться даже очаровательной. Качнув головой, я понимаю, что Эрик выжидающе смотрит на меня, и выдавливаю смешок: — У меня просто появилась неоспоримая мотивация. Секундное движение губами — единственное проявление проскользнувшего любопытства. Эрик отрывает ладони от подоконника и поворачивается ко мне всем корпусом, спрашивая: — Вот как. И какая же, если не секрет? Даже будь это секрет, я бы все равно сейчас разболтала. Не хочу думать, в чем дело — то ли мне уже нечего терять после всех этих нелепых реплик, то ли вино успокаивает неоправданное волнение. Дернув уголком рта, я неопределенно повожу плечами и легко признаюсь: — Очень хотелось врезать тебе хорошенько. Медленно моргнув, Эрик проводит пальцами по волосам, зачесывая их назад. Уголки губ приподнимаются, и он окидывает меня оценивающим взглядом, усмехаясь: — И как успехи? Думаешь, получилось бы? Это самая нелепая провокация, с которой я когда-либо сталкивалась. Даже мой непутевый брат справлялся лучше. Я на такое не поведусь. — Не знаю, — пожимаю плечами, насмешливо сощурившись. — Все зависит от обстоятельств. Не ждал же он всерьез, что я полезу в драку вот так в лоб? Глупости. Эрик хмыкает и, отбросив все намеки, прямо предлагает: — Проверь. Да он издевается. Знает же, что шансов у меня уже никаких. Что он вообще делает? Зачем? — Прямо здесь? — любопытство выталкивает вопрос, и, поймав утвердительный кивок Эрика, я закатываю глаза. — Сейчас, когда ты к этому готов и ждешь? Не собираюсь я вступать в драку, когда нет шансов победить. Довольная своим ответом, я легко пожимаю плечами и даже не сомневаюсь, что Эрик отступит, но он окидывает меня непривычно открытым смеющимся взглядом. — Я дам тебе фору в три секунды. Не шевельнусь, — обещает он, не сводят с меня глаз, и тут же подначивает. — Неужели совсем не интересно проверить свои способности? Можно подумать, есть хоть малейшая надежда, что они выросли настолько. Я в состоянии вполне трезво себя оценить, хотя… Три секунды — целая вечность. Мы меньше, чем в метре друг от друга. Да не мог он так глупо просчитаться. — Три секунды? — вспыхнувшее любопытство огоньком проходит по ребрам. — Идет. Я пожалею об этом. Или нет. В конце концов, мне не впервой ему проигрывать и оказываться вжатой лопатками в пол. Нужно всего лишь врезать ему. Трех секунд вполне достаточно, чтобы замахнуться. Риск бессмысленный, но не так уж и велик по сравнению с долгожданной возможностью вернуть обиды. Взгляд вцепляется в лицо Эрика, чтобы не пропустить даже доли секунды. Сердце вздрагивает, взволнованно стукнув в грудину, и в этот момент Эрик кивает, показывая, что отсчет начался. Один. Я инстинктивно делаю шаг вперед, и обреченная мысль впивается в сознание. На самом-то деле просчиталась здесь я, но отступать уже некуда, да и тело не остановить. Два. Я вскидываю руку, не сводя глаз с лица Эрика. От безразличия в медовых радужках перехватывает дыхание и кисть вздрагивает. Он даже не дергается. Три. Я почти слышу звук пощечины, торжествуя, но ладонь замирает в паре миллиметров от его лица. Длинные пальцы сжимаются на запястье с такой силой, что из меня вылетает шипение. Да к черту план. Я уже все равно облажалась. Не позволяя себе зациклиться на вспышке боли, замахиваюсь второй рукой, но и этот удар не достигает цели. Эрик перехватывает запястья и выкручивает их, заставляя меня рухнуть на колени. Медовый взгляд проходится по мне сверху вниз, и Эрик разочарованно прищелкивает языком: — Все-таки я тебя перехвалил. Азарт вспыхивает грозовой молнией. Ничего еще не закончилось, самовлюбленный ты придурок. Вывернувшись, выбрасываю вперед ногу, стопой подсекая голени Эрика. Он обрушивается на пол, но даже сейчас выпускает из хватки только одну мою руку, дергая на себя. И этого достаточно. Скользнув в сторону, я перекатываюсь, не позволяя Эрику меня перехватить, уворачиваюсь от удара, метившего точно в живот, и отползаю наверх, вслушиваясь в подсказки интуиции. Пальцы вцепляются в мою стопу, но я только сбрасываю туфли и, лягнув Эрика в плечо, подтягиваюсь вперед. Секундное ликование обрывается. Железная хватка сжимается на голени, и бескомпромиссный рывок возвращает меня на место. Я цепляюсь за журнальный столик, но тот переворачивается. Проехавшись подбородком по ковру, я бросаю лихорадочный взгляд на Эрика. Он сгибает руку, упираясь локтем в пол, а, значит, через пару мгновений я уже не смогу шевельнуться. Не дожидаясь этого момента, я перебрасываю ногу через корпус Эрика, оказываясь сверху, и толкаю его руку, вынуждая спиной вжаться в пол. Сил удерживать его в таком положении мне не хватит. Прежде, чем Эрик легко столкнет меня в сторону, меняя нас местами, я порывисто наклоняюсь, просовывая руку под его куртку. Пальцы стискивают металлическую рукоятку, и я вытаскиваю пистолет, вытянув руку. Эрик замирает, приподнимая ладони, но на губах подрагивает легкая усмешка. Я перевожу дыхание, позволяя себе перерыв — я уже выиграла, — и сдуваю с лица выбившийся локон. — Используешь все, что есть под рукой, — хмыкает Эрик, скользнув по мне насмешливым взглядом. — Отлично. Первый урок усвоила. Значит, готова ко второму? Какого черта? Он лежит, побежденный, лишенный любой возможности сопротивляться, и считает, что сейчас самое подходящее время для поучений? Плевать, что моя крошечная победа — не больше, чем результат случайных совпадений. Ему бы следовало хоть на мгновение снять с себя самодовольную ухмылочку. Кисть вздрагивает, и, пока я сверлю Эрика взглядом, пытаясь выдать какой-то достойный ответ и загнать на задворки сознания восторг от брошенной невзначай похвалы, он спокойно вздыхает и, скосив глаза к моей руке, поясняет: — Никогда не направляй оружие на того, в кого не собираешься стрелять, — если бы не поучительный тон, я бы решила, что Эрик боится, но он даже в таком положении умудряется меня отчитывать. — Если собираешься стрелять, делай это сразу. Иначе может выйти вот так. Предупреждение не спасает. Доли секунды, и крепкий удар по запястью разжимает пальцы. Пистолет отлетает в сторону, и я бросаюсь за ним, но не успеваю. Эрик порывисто поднимается, дергая наверх и меня, а через мгновение лопатки вжимаются в холодную стену. От удара затылком спасает вовремя просунутая между мной и стеной ладонь, и этот заботливый жест вышибает из легких воздух. Эрик перехватывает мои запястья, хотя я даже не планирую сопротивляться. Только озадаченно приоткрываю рот, пытаясь понять, как это у него выходит. Каждое движение, естественное и легкое, завораживает. За ним хочется наблюдать, а не вырываться и драться. — Могла бы просто врезать, когда прижала меня к полу, — хмыкает Эрик, снисходительно наклоняя подбородок. — Неплохой момент был. Почему упустила? Едва ли я готова дать внятный ответ. Время для работы над ошибками совсем неподходящее. Вопросы в голове вспыхивают странные и отдаленные. Почему я с трудом могу привести сбившееся дыхание даже в подобие нормы, а Эрик дышит спокойно и размеренно, словно совершил легкую неспешную прогулку? Грудная клетка двигается нервными рывками, а его — спокойно поднимается и опускается. Эрик подается вперед, вопросительно приподнимая брови, и я заторможенно осознаю, что он ждет ответа. — Не так уж и сильно мне этого хотелось, наверное, — задумчиво протягиваю, мысленно молясь, чтобы этого невнятного ответа оказалось достаточно. Медовый взгляд оглаживает мое лицо, и Эрик сужает глаза, насмешливо уточняя: — Появилось какое-то новое желание? — он склоняет голову набок и смотрит на меня. Именно на меня. Не сквозь, не мельком, не так, словно перед ним пустота. Легкий тюль развевается за плечом Эрика. Косая дорожка молочного света падает позади. Я с трудом перевожу взгляд на его лицо, и отчужденно понимаю, что Эрик смотрит мне не в глаза, а куда-то ниже, и его вопрос вертится в голове аккуратным мягкими полушепотом. Взгляд соскальзывает вниз и цепляется за бледную полоску губ. Интересно, каково это. Я слишком остро ощущаю прикосновение пальцев Эрика к запястьям. Он держал их все это время, но именно сейчас мне кажется, что кожа под его подушечками наполняется приятным теплом. Новое желание? Мне следует к нему прислушаться? Прилив любопытства толкает между лопаток, заставляя податься вперед. Я поднимаюсь на носочки, и голова начинает кружиться. В легкие втягивается прохладный аромат можжевельника и сандала. Я аккуратно касаюсь губами губ Эрика и прикрываю глаза. Мягкие, слегка горькие. Сердце испуганно замирает, а потом толкается в ребра с новой силой, словно собираясь нагнать упущенное. Я приоткрываю рот. Пол под ногами кружится с невероятной скоростью. Эрик аккуратно проводит языком по моей нижней губе, и под закрытыми веками вспыхивают серебристые звезды. Я бы и не подумала, что движения у него могут быть аккуратными и бережными, а не резкими и отрывистыми. Задохнувшись внезапным открытием, я инстинктивно подаюсь вперед, желая оказаться еще ближе. Я словно проваливаюсь в мягкую ласковую темноту. Понятия не имею, что меня там ждет, но готова падать бесконечно. Большой палец Эрика мягко поглаживает мою кисть за секунду до того, как он отстраняется и безжалостный вопрос прерывает поцелуй: — Почему ты это сделала? Я распахиваю глаза, дернувшись к стене. Щеки вспыхивают. Хочется колотить себя по лицу. Идиотка-идиотка-идиотка. Стыд захлестывает сознание. Прикосновение к запястьям теперь кажется обжигающим до боли, и я выдергиваю руки, промямлив: — Извини. Не могу. Я не могу стоять тут рядом с ним и выносить этот мучительный взгляд. Воздух в легких заканчивается, и я дергаюсь вперед, мечтая позорно выскользнуть за дверь, но Эрик поднимает руку, отрезая путь. Ладонь впечатывается в стену возле моей головы, и недовольный голос ввинчивается в сознание: — Я не просил извиняться. Я спросил, почему ты это сделала. В ушах исступленно колотится ритм обезумевшего сердца. Я не понимаю, чего он от меня хочет, и боюсь даже смотреть на Эрика, уставившись на носики его кроссовок. Если не буду шевелиться и реагировать, то просто растворюсь в воздухе, словно ни меня, ни этой позорной ситуации не было. Длинные пальцы вцепляются в подбородок, заставляя поднять голову и столкнуться со взглядом Эрика. Медовые радужки становятся темнее, превращаясь в кофейные. Мучительная пытка. Извинения почти слетают с языка, но застревают в глотке. Эрик прикончит меня, если снова попрошу прощения. Черные брови требовательно сводятся, и я сдаюсь, выпаливая: — Я не знаю. Я не хотела… — Не хотела? — переспрашивает Эрик, и от мрачного смешка закладывает уши. — Нет, я не это имела в виду, я, — задохнувшись потоком мыслей, которые невозможно обличить в слова, я отчаянно дергаю подбородком, но не могу отвернуться. Спасение сомнительное — я прикрываю глаза и сдавленно выдыхаю. Я не могу на него смотреть. У Эрика приоткрыт рот, и в голове настойчиво вспыхивают мысли об этом чудовищном недоразумении. Чего он хочет? Что я должна сказать? Какие слова нужно произнести, чтобы эта невыносимая пытка закончилась и я смогла в одиночестве упиваться позором? — Тея, — звук собственного имени заставляет меня ошарашенно распахнуть глаза. Дыхание снова перехватывает. Он поднимает руку, заправляя мне за ухо прядь волос, и начинает казаться, что я сейчас просто рассыплюсь на миллионы частиц. Эрик облизывает губы и выдыхает: — Я понимаю, что с тобой происходит. Мы все через это проходили. Столько всего случилось, да? Ты словно совсем другой человек, и кажется, что остановиться невозможно. Хочется всего и сразу. Ни черта он не понимает. Это какая-то чушь. О чем он говорит? Обида сжимается на глотке, и у меня вздрагивают губы. Снова он меня поучает. Кто вообще сказал, что мне это нужно? — Тебе лучше притормозить, чтобы потом не пожалеть, — продолжает Эрик, каждым словом вгоняя в затуманенное сознание занозу. Глаза печет. Лучше бы он просто посмеялся надо мной и ушел. Это не так унизительно. Я не могу выдавить из себя ни звука, и отвожу взгляд, слепо уставившись на развевающийся тюль. Эрик шумно выдыхает и, качнув подбородком, заявляет: — Это не приведет ни к чему хорошему. Просто поверь, — голос у него непривычно мягкий, заботливый. Как таким голосом можно говорить такие жестокие вещи? — Дай знать, когда определишься, чего хочешь. Пальцы задерживаются на моем подбородке еще на секунду, а потом разжимаются. Я тут же опускаю голову, уставившись под ноги. Пальцы дрожат, и я сжимаю их в кулаки. Эрик будто чего-то ждет, но мне нечего ему сказать. Я даже не могу осмыслить, что он пытался до меня донести. Я хочу, чтобы он ушел. Пусть проваливает со своими унизительными нравоучениями. Пожалуйста. Эрик кивает и, развернувшись, скрывается в коридоре. Я получила, что хотела, но желанное одиночество не приносит облегчение. Мысли снова и снова то возвращаются к нелепому поцелую, то эхом повторяют слова Эрика. Зачем вообще я это сделала? Он задал действительно хороший вопрос. На ватных ногах я делаю шаг в сторону, застывая возле открытого окна, и подставляю спину легкому ветерку. Нужно остудиться. Мне невыносимо жарко. Взгляд бездумно сверлит спинку дивана, и я теряю ощущение времени, пока короткий стук не возвращает в реальность. Из-за двери появляется знакомая фигура, и я спешно провожу рукой по лицу, рукавом утирая непрошеную влагу. Паршиво. Я совсем не готова кого-то видеть сейчас. Матвей застывает возле двери и цепко осматривается. Уголок рта у него дергается, и он приваливается плечом к стене, скрещивая руки на груди. Легкий наклон головы придает позе расслабленный вид, а насмешливые искорки в голосе добивают: — Я подумал, что нашу птичку снова кто-то пытался выкрасть, а тут катастрофа совсем другого масштаба, — он хмыкает, задержав взгляд на перевернутом столике, и приподнимает брови. — Что, наш бесчувственный грубиян разбил очередное сердечко? Зачем он издевается? Да что это вообще такое? Я вспыхиваю. Горят даже кончики ушей. Румянец на щеках пульсирует, и я нелепо мотаю головой из стороны в сторону, а поток глупых оправданий бесконтрольно стекает с языка: — Нет. Все совсем не так. Ничего такого. Мы просто… Губы Матвея складываются в понимающей ухмылке. Он выгибает русые брови и, сверкающим взглядом прерывая череду нелепых отнекиваний, поднимает руку к лицу, очертив пальцем область рта: — У тебя тут… Ну, знаешь. Инстинктивно вскинув ладонь, подушечкой пальца утираю контур губ, запоздало понимая, что от этого нелепого прикосновения ничего не могло смазаться. Черт. Попытка замаскировать движение проваливается. Матвей усмехается, поигрывая бровями, и вздыхает так, словно действительно что-то доказал. Любопытный взгляд проникает под кожу, заползает в сознание, вытаскивая оттуда все, что я хотела бы спрятать. Я обнимаю себя за плечи, опустив голову. Почему вообще я должна перед ним объясняться? Матвея все это не касается. Я уже собираюсь скрестить руки на груди и заявить об этом, когда бесцеремонный вопрос рушит все планы: — У тебя вообще когда-нибудь был парень? Сбитая с толку, я замираю, приподняв руки, и проглатываю заготовленную фразу. Это совершенно не его дело. Матвей склоняет голову к плечу и смотрит на меня так спокойно, словно о погоде спрашивает. Только крошечные искорки в зеленых глазах выдают любопытство. Он просто из интереса спрашивает? Мне бы стоило нахмуриться, возмутиться или фыркнуть, но я только качаю головой и честно выдыхаю: — Нет. Мой брат говорил, что с двинутыми никто не захочет иметь дело. Смешок слетает с губ Матвея приговором. Он сводит брови и, вытянув губы, хмыкает: — Похоже, твой брат ничего не смыслит в девушках. Так гораздо интересней. Что-то мелькает в зеленых радужках, но я не обращаю внимания. В голове снова и снова разносится фраза Матвея, и благодарность за то, что он не использовал прошедшее время, перевешивает все остальные мысли. Вот оно как. Никаких громких обещаний помощи, помпезных утешений и брошенных как подачка ободрений. Простая фраза, сказанная без задней мысли посреди отдаленного разговора, оказывается куда более действенной. Матвей по-своему воспринимает мое молчание. Так и не приблизившись ко мне ни на шаг, он выдавливает улыбку и пожимает плечами: — Может, ты просто не там ищешь, птичка? Иногда полезно оглядеться по сторонам. Да что за день такой? Все именно сегодня решили разбрасываться поучительными репликами? Или я их раньше просто не замечала? Вспышка раздражения утихает, когда сознание цепляется за смысл сказанного. Я осекаюсь и, настороженно уставившись на Матвея, приподнимаю брови. Если он на что-то намекает, я предпочитаю не замечать. Ждать пояснений бессмысленно. Матвей отталкивается от стены и, окинув меня спокойным взглядом, бросает: — Приходи в себя и возвращайся на вечеринку. Она все-таки в твою честь. Он выскальзывать за дверь, не дождавшись от меня ни слова, а в комнате повисает странный осадок от разговора. Что нашло на Матвея? Он обычно не так себя ведет. Хотя откуда мне знать? Я даже не могу понять, что именно в нашем коротком диалоге выбивается из привычной картины мира. Что-то неуловимое, едва ощутимое, но отдающее необъяснимой тяжестью. К черту. Я подумаю обо всем завтра. Голова сегодня отказывается работать и осмыслять события. Возвращаться на вечеринку не хочется, но Матвей прав — исчезать посреди праздника невежливо. Может, еще пара бокалов вина смоет омерзительный осадок от всех разговоров. Я поднимаю сбитый столик и, пригладив волосы, заставляю себя шагнуть к двери. Назойливое беспокойство не желает отступать, сколько бы я ни выгоняла его на задворки. Да в чем проблема? Эрик не вернулся на вечеринку. Его наверняка там нет, а все остальное не так уж и сильно меня беспокоит. Лишь бы не встречаться с задумчивым медовым взглядом. Лишь бы не видеть чертову отрешенную маску на лице. Осечка. Я выхожу в коридор и остро осознаю, что возможности для неприятных ситуаций безграничны. Никогда не стоит думать, что хуже уже не будет. Рада, подпирающая дверной косяк, при виде меня одергивает пышную юбку и тут же бросается в оправдания: — Я не подслушивала и не следила за тобой. Просто решила проверить, не обидел ли тебя этот придурок. Ого. И давно она так про Эрика? Я сейчас готова назвать его и похуже, но от Рады слышать такое странно. Она совсем ничего не знает, чтобы свалить все на женскую солидарность. Не знает ведь? Настороженно наклонив подбородок, я аккуратно уточняю: — Какой придурок? Рада медленно моргает, и тоненькие серебристые брови сводятся. Она вытягивает лиловые губы в трубочку и выдыхает: — Матвей, конечно, — Рада подается вперед и с нажимом произносит. — Ты же с ним сейчас была? Понимающий серый взгляд говорит больше любых слов, и Рада, вздохнув, складывает ладони перед собой: — Слушай, Тея, я прекрасно его знаю и понимаю, чего он вокруг тебя ошивается. Этот день меня просто добьет. Что за ерунда сегодня происходит? Какое-то всеобщее помутнение рассудка, не иначе. Вскинув ладони, я спешно мотаю головой и снова оправдываюсь: — Нет-нет, ничего такого. Мы просто разговаривали, — вспомнив, чем закончился такой разговор с Эриком, замечаю снисходительный взгляд Рады и выпаливаю. — И вообще мне казалось, что вы с Матвеем вместе. Тишина по коридору разливается гробовая. Серебристые брови хмурятся, и Рада хлопает длинными темно-синими ресничками, округляя и без того огромные глаза. Я сказала что-то не то? Ну конечно, не то. Сама сержусь на всех, и сама же лезу не в свое дело. Растерянно подвигав губами, я уже собираюсь извиниться, когда звонкий смешок разгоняет всю неловкость и Рада переспрашивает: — У меня с Матвеем? О, нет, упаси музы. По крайней мере, ничего серьезного. И что это, к черту, значит? Ладно, это все еще совершенно меня не касается. Что там между ними происходит, исключительно их дело, а я не из тех, кому непременно нужно понимать все в мельчайших деталях, но на мгновение в груди проскальзывает облегчение. Нет, этого еще не хватало. Да что со мной случилось? Совсем с ума сошла. Испуганно мотнув головой, я отгоняю от себя странное ощущение и выдавливаю неловкую улыбку, но Рада вдруг серьезнеет. Сощурившись, она смотрит на меня, не отводя глаз, и легкая беззаботная улыбка сменяется озадаченным поджатием губ: — С Матвеем вообще никому лучше не рассчитывать на что-то серьезное. Она смотрит на меня так внимательно, словно ждет подтверждения, что я все поняла. Я бы и рада кивнуть, но ничего на деле не понимаю. Вопросительно нахмурившись, повожу плечами, и с языка слетает глупый вопрос: — Почему? Нашла, что спросить. И так все очевидно. Таких, как Матвей, всегда узнаешь с первого взгляда. Можно сколько угодно обманываться, но он никогда не будет воспринимать тебя всерьез. Для него все — одна бесконечная игра, и проигрывать он не собирается. Рада прикрывает глаза, и мягко улыбнувшись, выдыхает: — По закону треснувшего корешка, Тея. Мне стыдно сказать, что я не поняла, но Рада не собирается пояснять. Видимо, считает, что такие элементарные вещи я уже должна усвоить. Она кивает в сторону гостиной и шагает к двери: — Возвращайся, а то Берт пойдет тебя искать. Рада скрывается в облаке мигающего света и громкой музыки, оставляя мне пару минут, чтобы собраться с мыслями. Возвращаться не хочется. Я перебираю в голове отговорки, но они кажутся смешными даже мне самой, пока в голове не всплывает мысль, уничтожающая необходимость в надуманных предлогах. Я уже дважды слышала про этот закон. Как минимум. Если учесть еще и преподавателей, выйдет даже больше. Пора начинать разговаривать с ними на одном языке, а не делать вид, что понимаю, о чем речь. До библиотеки я добираюсь за один большой рывок. Внутри никого — уже слишком поздно, чтобы заниматься учебой, и атмосфера пустой ночной библиотеки очаровывает. Огромные высокие стены и искрящаяся торжественная тишина рассыпают по коже мурашки. У меня все еще спирает дыхание каждый раз, когда я сюда захожу. Аккуратно щелкнув выключателем, я ограничиваюсь тусклым желтоватым светом от литых светильников на стенах и спешно добираюсь до раздела с учебной литературой. Торопиться никуда не хочется, и я спокойно рассматриваю разноцветные корешки, читая названия. Здесь целый кладезь знаний. Бесконечный объем информации, о которой я ничего не слышала. Почему я столько времени кощунственно пренебрегала такой чудесной возможностью? Неужели все из-за глупого упрямства? Толстый справочник в темно-коричневом тканевом переплете ложится в руки увесистым булыжником. Неторопливо шагнув назад, я опускаюсь в уютное бархатное кресло и медленно вожу пальцем по алфавитному указателю. Нужная страница находится за десяток секунд. Я открываю статью и недоверчиво моргаю, уставившись на пару строчек: «Если нырнуть в поврежденную книгу, то обратно уже не вернуться». Чудесно. Теперь я знаю, о чем это. Только понятнее ничего не становится.