My Head's A Prison And Nobody Visits

Ничто лучше не разгоняет сон, чем бескомпромиссная необходимость думать. Из головы вылетают мрачные мысли о вчерашних разговорах — им просто не удержаться против ситуативных задач Вознесса, — но я все равно не могу толком сосредоточиться и, допустив пару позорных ошибок на всеобщем обозрении, предпочитаю отмалчиваться до конца урока. Ошибки действительно идиотские, но никто надо мной не смеется. Даже косых взглядов нет. Всем словно плевать — мол, ошиблась и ошиблась, с кем не бывает. Господин Вознесс покачивает подбородком, но от комментариев воздерживается. Я вжимаю голову в плечи и проклинаю свою невнимательность. Оправдываться я не собираюсь, но, когда звонок оповещает об окончании занятий, задерживаюсь, пока остальные выходят из кабинета. Кое-что сказать господину Вознессу все-таки стоит. Он замечает мою задержку и, обойдя преподавательский стол, упирается поясницей в ребро. Легкий наклон подбородка и добрый прищур глаз ободряют, и Вознесс начинает: — Тебя можно поздравить с первым заданием? Слышал, было весьма недурно. Это чудесно, часто неплохие теоретики выдают на практике отвратительный результат. Он слышал далеко не все, раз так считает. Я даже могу перечислить ошибки, которые он бы озвучил, если бы наблюдал со стороны. — Было паршиво, — честно признаюсь, царапнув ногтями сжатую в руках книгу. — Но все равно это потрясающий опыт. Да что со мной? Назвать такое потрясающим опытом может разве что самоубийца. Мне же раньше казалось, что рациональности и здравого смысла во мне больше, чем тяги к нездоровому риску. Впрочем, это было раньше. — Не будь так самокритична, Теодора, — сверкнув из-под очков насмешливым взглядом, Вознесс пожимает плечами. — Мы строим идеальные планы действий только для того, чтобы они не воплотились. Настоящее мастерство — научиться подстраиваться под любое развитие событий. Вы все выжили, утечка устранена, значит, решения были верными. Я едва сдерживаю рвущийся наружу смешок. Услышать подобное от того, кто каждый урок требует составлять эти самые планы, учитывая все возможные факторы и детали, дорогого стоит. Замявшись, я провожу пальцами по корешку книги и тихо протягиваю: — Я хотела Вас поблагодарить. Очень сомнительно, что мне просто повезло попасть на случайную утечку. Нет ни малейших сомнений, что Вознесс приложил к этому руку, но он строго сводит брови и, поджав губы, чеканит: — Уж не хочешь ли ты сказать, что я подстроил утечку, в которой погиб непросвещенный, просто чтобы моя ученица хорошенько развлеклась? Вопрос заливает щеки горячим румянцем, и я запоздало прикусываю язык. Снова эти проклятые формулировки. Мне нужно бы уже научиться правильно подбирать слова. — Нет-нет, — спешно мотаю головой, сконфуженно потупив взгляд. — Я совсем не это имела в виду. Вознесс хмыкает, и я поднимаю голову, распознав легкую усмешку на его губах. Он и не думает сердиться. Просто издевается надо мной. Видимо, это развлечение такое у всех в Академии. Пока я уязвленно поджимаю губы, Вознесс разводит руками и, стукнув пальцами по столешнице, как бы невзначай бросает: — А вот то, что все остальные оказались заняты, конечно, счастливое стечение обстоятельств, — усмехнувшись, он добавляет. — Что касается Эрика, ему всегда было достаточно намека, что кто-то показывает хорошие результаты. Я даже не пытаюсь сдержать благодарную улыбку и киваю: — Спасибо. Я готова сотню раз повторить благодарность. Как бы там ни было, это задание многое изменило. — Не пропал интерес? — спрашивает Вознесс. — Многие после первого столкновения с реальными утечками бегут в другие отделы. Работенка и вправду неприятная, — он усмехается, окинув меня испытывающим взглядом. Так вот чего все так переживали. Думали, что я не захочу больше сталкиваться с утечками и хорошо, если убегу в другой отдел, а не из Академии. Что ж, зря. Оказалось, инстинкт самосохранения у меня развит меньше, чем хотелось бы. — Только укрепился, — честно отзываюсь, заметив одобрительный блеск в глазах. Вслух Вознесс воздерживается от оценок. Он кивает и, опустившись за стол, тянется к стопке сочинений, напоследок протягивая: — Я рад, если мне удалось хоть немного помочь с твоим выбором. Он явно скромничает. Если бы утечки преподавала госпожа Брик, я бы даже не подумала в их сторону, несмотря на красочные рассказы Берта. Попрощавшись с учителем, я выхожу в коридор, зацепив взглядом часы. Опаздываю. Матвей наверняка уже ждет меня. Нужно поторопиться. До кабинета я добираюсь быстро — не сказать, что научилась идеально ориентироваться в бесконечных коридорах, но парочку основных маршрутов все-таки освоила. Стоит мне открыть дверь, как до слуха долетает насмешливый голос: — Я уже начал думать, что ты не придешь. Ни приветствия, ни вопросов. Матвей спрыгивает с одной из парт, разглядывая меня, а я скрещиваю руки на груди, с вызовом спрашивая: — С чего бы это? Не думал же он всерьез, что невнятных намеков достаточно, чтобы я бросила занятия? Вот на тренировку к Эрику мне идти совсем не хочется, но даже ее я пропускать не собираюсь. Всякие глупости не должны мешать. Матвей пожимает плечами, легким движением зачесывая волосы набок, и хмыкает: — Да кто ж знает. Может, всему уже научилась. Может, обиделась из-за вчерашнего разговора. Я рассчитывала, что мы постараемся избегать эту тему, и была бы очень признательна, если бы так и произошло. Во мне даже не рождается колкая реплика. Спрятав неловкость за закатанными глазами, я поджимаю губы и фыркаю. — Не хочешь прогуляться, птичка? — резко сменив тему, словно ощутив, что я не хочу обсуждать вчерашнее, спрашивает Матвей. Застыв, я недоверчиво свожу брови. Все занятия до этого момента проходили строго по расписанию. Уж не знаю, было ли оно согласовано с руководством Академии, но даже Берт его придерживался, не допуская ни пропусков, ни переносов, хотя он едва ли может похвастаться ответственностью и строгим соблюдением правил. Удивленно моргнув, я настороженно протягиваю: — А как же занятие? Матвея моя растерянность только веселит. Он дергает уголком рта и пожимает плечами: — Мне больше нечему тебя учить. Паника распахивает глаза. Так это он обиделся из-за вчерашнего? Нет, так не пойдет. Я еще совсем ничего не умею. Есть столько вещей, которым мне бы хотелось научиться. Залечивать раны так же легко, как Матвей, сортировать чертовы карандаши без попытки воткнуть их в кого-нибудь. Куча полезных навыков, которыми я еще не владею. Перехватив мой испуганный взгляд, Матвей хмыкает и приподнимает ладони, шагая ко мне: — Расслабься, птичка, я пошутил, — не дожидаясь справедливой волны возмущений, он поясняет. — Я как твой наставник считаю, что это пойдет на пользу. Сколько можно держать тебя здесь взаперти? Тебе самой разве не хочется выбраться за пределы Академии? Желание спорить и брыкаться тает моментально. Я прекрасно помню, чем закончился мой недавний выход в город, но я сама виновата. Незачем быть такой наивной идиоткой. В этот раз я такого не допущу, к тому же, я буду с Матвеем. Это вовсе не то же самое, что в прошлый раз. Нужно соглашаться и не задавать лишних вопросов, но непонятный укол сомнений все-таки заставляет выдохнуть: — Нам разрешат? Ответ так отчетливо сквозит в изумрудных радужках, что я слышу его даже раньше, чем Матвей беспечно усмехается: — Мы им ничего не скажем, птичка. Он игриво подмигивает, проходя мимо, и не ждет меня. Приглашающий скрип двери заставляет встрепенуться и броситься за Матвеем. Ничего такого. Просто маленькая прогулка. Никто даже не узнает. Матвей выводит меня за территорию Академии так легко, словно я имею полное право идти куда захочу и делать, что пожелаю. Мне даже передается его ленивая уверенность. Что за проблемы я придумала? Я ведь не собираюсь влезать в неприятности, а сменить обстановку всегда полезно. На улице тепло и приятно. Ласковое солнце заливает улочки, слепящей вспышкой отражаясь от стеклянных витрин. Люди неторопливо шагают по широкому тротуару с высаженными вдоль дороги тисами. Машины двигаются свободно — время для плотного трафика еще не пришло. Из магазинов и кафе льется музыка, смешиваясь в неразделимую какофонию. С каждым шагом, отдаляющим от Академии, дышать становится проще. С плеч словно слетает тяжесть. Я втягиваю носом теплый весенний воздух, упиваясь смесью городских ароматов. Запах свежеиспеченных булочек с корицей из кондитерской смешивается с цветущими тюльпанами и машинными выхлопами. Неважно, куда мы идем. Я послушно шагаю за Матвеем. Никаких вопросов и уточнений. Направление не имеет значения. Мне вполне хватает ощущения безграничной свободы, кружащего голову. Не похоже, что у Матвея намечен какой-то определенный маршрут. Он просто шагает по тротуару, расслабленно засунув руки в карманы темных джинсов. Яркое солнце золотит русые волосы, утопая в прядях. Мне кажется, что он вообще забыл о моем присутствии, пока Матвей не заговаривает: — Чтобы совсем уж не пропускать занятие, расскажу тебе кое-что. Как ты уже должна была заметить, каждое использование магии открывает перед тобой бесконечное пространство возможностей. Именно поэтому нам не приходится заучивать кучу всяких заклинаний и прочей усложняющей ерунды, — он и не смотрит в мою сторону, но говорит так спокойно и размеренно, словно даже не сомневается, что я впитаю каждое слово. — Улучшение способностей предполагает, что ты видишь больше этих возможностей и быстрее принимаешь решения. По сути, в урезанной форме это должно выглядеть приказом для реальности. И реальность должна тебе подчиняться. Все это, конечно, очень интересно и познавательно, но рассчитывать, что я что-то усвою, слишком беспечно. Я слушаю. Стараюсь изо всех сил, но слова Матвея долетают до сознания через раз. Невозможно сосредоточиться. Я так истосковалась по городу, что просто верчу головой, жадно проглатывая каждую деталь, каждую вывеску. Вот кованые лавочки напротив пекарни. Магазин, в котором мы были с Радой перед вечеринкой, сверкает чистотой витрин, и манекены за стеклом безлико наблюдают за прохожими. На первом этаже старого, но отреставрированного дома с новеньким ярким фасадом разместилось кафе, и для посетителей уже открылась летняя терраса. Напротив на все это великолепие молчаливо взирает кремовое здание медицинской клиники. Возле нее никого нет. Только уставший медбрат курит у каменного крыльца, подставив солнцу бледное лицо. Все в этой картине кажется таким обыденным и умиротворяющим, что, когда на улице мелькает знакомая фигура в кожаной куртке, я даже не сразу реагирую. Медленно моргнув, склоняю голову набок и безучастно наблюдаю, как Эрик, отделяясь от толпы прохожих, останавливается неподалеку от медбрата. В руках у него пышный букет фиолетовых ирисов, и я бездумно смотрю, как ветерок нежно оглаживает маленькие бутоны, пока в груди скручивается плотный клубок обиды. — Ты вообще слушаешь? — оборачивается Матвей, заметив, что я отстала. Легко проследив за моим взглядом, он присвистывает и, кивнув в сторону клиники, предлагает: — Ого, какая встреча. Хочешь, подойдем поздороваться? Я сдавленно выдыхаю. Да он издевается что ли? Быстро дернув подбородком, я торопливо шагаю на другую сторону улицы, неловко потянув за собой Матвея. Остается надеяться, что толпа прохожих послужит отличной маскировкой. Взгляд утыкается в черный асфальт. Я опускаю плечи. Вовсе меня и не задевает эта картина. Ничего я не чувствую. Вчерашняя история ничего не значит. Это нелепая случайность. Но даже если так, какой же он кретин! Зачем говорить всю эту ерунду и забивать мне голову дурацкими мыслями? Мог бы просто сказать, что у него кто-то есть. Спокойно выдохнуть получается, только когда угол здания отрезает нас от поля зрения Эрика. Я замираю, разжимая кулаки, и, бросив на Матвея нарочито безразличный взгляд, спрашиваю: — Не знаешь, кого Эрик может навещать? Да, именно так. Он наверняка зайдет в клинику. Мало ли, кто там может лежать. От болезни никто не застрахован. Жалкая попытка принять безразличный вид и убедить хотя бы себя, что мне все равно, вызывает у Матвея усмешку. Пожав плечами, он разводит руками и, задумчиво сощурившись, заявляет: — Судя по букетику, кого-то достаточно близкого. Под ребрами что-то неприятное скребется, и я позволяю разочарованному выдоху сорваться с губ. Чего я вообще ожидала? Теперь у меня есть все ответы. Не нужно думать, чем я не угодила самовлюбленному идеальному зазнайке. Матвей вздыхает, устав наблюдать за моим угрюмым бездействием, и протягивает: — Прости, птичка. Я не подумал, что тебя это может задеть. Еще чего. Будто у меня других забот нет. Да какое мне вообще дело до того, чем занимается Эрик? Понимающий взгляд и снисходительно поджатые губы Матвея заставляют меня вскинуться и возмущенно забормотать: — Вот еще. Ничего подобного. Мне просто любопытно. Не надо делать всякие дурацкие выводы, и… Матвей хмыкает, всем своим видом показывая, что мой невнятный лепет способен убедить только несмышленого ребенка. Мне и до его мнения не должно быть никакого дела, но я не могу прекратить оправдываться и собираюсь обрушить на ни в чем не повинного Матвея новый шквал невнятных аргументов, но осекаюсь, захлопнув рот. Да что за день такой? Это просто невероятно. Девушка, уверено вышагивающая на пугающе высоких каблуках, притягивает взгляд. Каштановые волосы мягко струятся по плечам, нежное мягко-розовое платьице открывает красивые длинные ноги. Ева всегда выделялась в толпе. Какого черта она здесь забыла? Если мне не изменяет память, у нас сейчас должны быть пары. Опять прогуливает? Пока я спорю с внутренним голосом, мысленно заявляя, что случайности на то и случайности, чтобы оказываться поразительными, Ева стремительно приближается к углу здания. Я не готова с ней столкнуться. Наша последняя встреча прошла странно, и я даже не представляю, как Эрик объяснил ей мое внезапное исчезновение. Отвечать на неудобные вопросы сейчас я уж точно не готова. Но Ева, как назло, поворачивает голову. Острая иголочка паники колет сознание. В голове вспыхивает единственное решение, и я жадно цепляюсь за него, не успев даже обдумать. Вскинув руку, впиваюсь пальцами в белый воротничок на рубашке Матвея и дергаю его на себя. Он поддается удивительно легко. Прижавшись ко мне вплотную, Матвей просовывает ладонь между стеной и моим затылком и наклоняет голову, протягивая полушепотом: — Это уже более убедительно, птичка, но если твои порывы… Я смущенно выдыхаю, но поднимаю подбородок и умоляюще тяну: — Прикрой меня, пожалуйста. Изумрудные глаза прикрываются на мгновение, и я испуганно закусываю губу, решив, что Матвей сейчас просто пошлет меня к черту, но нет. Он вздыхает, и, когда открывает глаза, в них струится только понимающая насмешка. Шагнув на меня, Матвей прижимается плотнее, полностью загораживая меня своей фигурой. Он наклоняет голову, и изумрудный взгляд изучающе скользит по моему лицу. Так внимательно и пристально, что я моментально жалею о своей безумной затее. Лучше бы было столкнуться с неудобными вопросами Евы. — Город огромный, а кажется, что живем в одной большой деревне, — хмыкает Матвей. — Еще одна нежелательная встреча? Его губы двигаются так близко к моему лицу, что я кожей чувствую спокойное размеренное дыхание. Грудную клетку что-то сдавливает, и я быстро киваю, сглотнув странную сухость во рту. Невозмутимое выражение лица Матвея и беззастенчивый прямой взгляд заставляют щеки алеть. Мне так неловко, что хочется провалиться прямо сквозь стену, а издевательский вопрос только еще сильнее смущает: — Не подумай, что меня что-то не устраивает, птичка, но начинает казаться, что ты все это специально подстроила, чтобы… Не хочу знать, что он собирается сказать. Порывисто выдохнув, аккуратно выглядываю из-за плеча Матвея и, обнаружив мирный поток прохожих, спешно выныриваю из-под его руки. Дышать становится проще мгновенно, но посмотреть на Матвея я все еще не решаюсь и неуверенно протягиваю: — Спасибо. — Сочтемся, — хмыкает он, расслабленно прислонившись к стене. Внутренний голос причитает и советует мне убираться отсюда подальше, но любопытство побеждает. Скользнув к концу здания, я аккуратно выглядываю за угол. Хочется по-детски скрестить пальцы и упрашивать судьбу, чтобы Ева оказалась где-нибудь далеко, но сегодня везение не на моей стороне. — Та девушка на крыльце клиники? — вопрос Матвея звучит над ухом, и я вздрагиваю, но тут же отмахиваюсь. Только что мы были в куда более неловком положении. Получив мой отрешенный кивок, Матвей сводит брови и расслабленно бросает: — Они с Эриком знакомы? Я прикрываю глаза, бессмысленно дернув головой. Можно подумать, что отрицание способно менять факты. Слишком много совпадений. Такое только в книгах бывает. Я не хочу в это верить. Обида ласково оглаживает сознание, укладываясь между извилин, и впивается в подкорку. Сама виновата. Незачем было идти туда с Эриком. Незачем было их знакомить. Можно было смириться и попросить Еву оставить его в покое, и она бы прислушалось. Но я этого не сделала, а Ева всегда получает желаемое. — Пойдем пообедаем, птичка, — рука Матвея опускается на мое плечо, и он утягивает меня в сторону, вынуждая перестать пялиться на Еву. Я позволяю себя увести, потому что не хочу знать правду. Пока все еще можно списать на догадки и придумать тысячу отговорок. Матвей галантно открывает передо мной дверь, пропуская вперед. Людей в кафе оказывается не так много, несмотря на приближающийся обед. Небольшие квадратные деревянные столики стоят далеко друг от друга, позволяя свободно перемещаться между ними. Панорамные окна прикрыты прозрачными летящими шторками, светлые стены украшены фотографиями природы. С потолка свисают вьющиеся веточки с острыми зелеными листочками. Матвей уверенно проходит вперед и приглашающе отодвигает стул за столиком, отгороженным от остального пространства резной ширмой. Я послушно опускаюсь и бездумно рассматриваю маленькую расписную вазочку с полевыми цветами в центре стола. Что вообще я здесь делаю? Хочется вернуться в Академию, запереться в комнате и лежать лицом в подушку. Тяжелый вздох напротив скручивает внутренности узлом вины: — Вообще-то я надеялся поднять тебе настроение, а не уничтожить его напрочь, — заявляет Матвей, вцепившись в меня прищуренным взглядом. Он ни в чем не виноват. Наоборот, он вытащил меня из Академии, позволил насладиться прогулкой и всеми силами пытался развеселить. Уж не знаю, зачем ему это, но Матвей действительно старался помочь развеяться, а я сижу, разглядывая деревянный узор столешницы, и своим мрачным видом показываю, что все его старания напрасны. Выдохнув, я собираюсь выдавить улыбку, но осекаюсь. На стол опускается тарелка с блинчиками и высокий стакан с молочным коктейлем, щедро украшенный взбитыми сливками и шоколадной крошкой. Молчаливая официантка невозмутимо удаляется, не дав мне шанса сказать, что я еще ничего не заказывала, и я растерянно поднимаю взгляд на Матвея. Он пожимает плечами, поясняя: — Я подготовился. Зачем нам тратить время на ожидания? — дернув уголком рта, Матвей добавляет. — Может, хоть это тебя немного развеселит. Ни один вопрос так и не слетает с губ. Откуда ему было знать, что я соглашусь? Непоколебимая самоуверенность наверняка сыграла в этом не последнюю роль. Почему он выбрал за меня? Да он и не прогадал, безошибочно уловив мои желания. Как и откуда Матвей знает о моем любимом блюде? Есть ли разница? Куда важнее, что он знает. В голову не приходит больше ни один человек, который мог бы похвастаться тем же. — Спасибо, — я улыбаюсь и притягиваю к себе бокал, наблюдая, как легко Матвей орудует ножом. Я ни разу не видела его с оружием. Неужели ему и магических способностей хватает? Или он управляется с оружием так же легко, как Эрик или Берт, просто необходимости не возникало? Глоток любимого напитка действительно помогает. Я могу бесконечно сокрушаться и мысленно страдать, смутно понимая, в чем дело, но это несправедливо. Лучше уж сконцентрируюсь на чем-то хорошем. Эрику назло. День выдался замечательный, обед чудесный, напротив меня сидит симпатичный парень, благодаря которому все это стало возможным. Когда такое было в моей жизни? Едва ли хоть раз. Даже тишина, разбавляемая тихими ударами приборов о тарелки, не угнетает. Мне хорошо и молчать, но я упорно перебираю в голове возможные темы для разговора. Матвей сделал столько шагов навстречу. Пора бы и мне отплатить тем же. В голову решительно ничего не идет. Я не знаю, что можно спросить, чтобы не наткнуться на что-то личное, и поэтому упрямо заполняю рот едой, хотя есть уже не хочется. Матвея словно ничего не смущает. Он размеренно накалывает на вилку кусочки мяса и изредка поглядывает на меня сквозь спадающую русую челку. Оправдание в виде блинчиков заканчивается. Подходящие темы так и не рождаются, и я, постукивая ноготками по холодному боку стакана, стираю подушечкой пальца конденсат. — Можешь рассказать кое о чем? — нерешительно протягиваю, все еще не до конца уверенная, что стоит об этом спрашивать. Секундный интерес мелькает в изумрудных радужках, и Матвей отодвигает тарелку, приподнимая брови: — Что тебя интересует, птичка? Стоило бы задать этот вопрос Берту, но он и так рассказал мне столько всего, что спрашивать снова просто неловко. Да и Берт кажется очень предвзятым. Не то чтобы я сомневалась в правдивости его слов, но хочется все-таки разобраться самой и выводы сделать свои, а не подсказанные. — Про Организацию. Что они не поделили с Академией? Что вообще произошло? Озвученный вопрос начинает казаться нелепым и глупым. Будто непонятно, что произошло. Пока я борюсь с приливом необоснованного стыда, Матвей вскидывает брови и издевательски уточняет: — Лень читать учебники? Там все детально описано. Точно. Я могла бы и сама потрудиться. Могла бы не доставать других глупыми вопросами, а поискать ответы самостоятельно. Но мне столько всего нужно изучить. Я физически не успеваю читать такое количество книг. Я даже собираюсь объяснить все это Матвею, но он прерывает мои оправдания легким взмахом ладони и начинает: — Если вкратце, лет так двадцать назад часть книгоходцев решила, что их не устраивают порядки Академии. Поначалу они пытались изменить что-то внутри, но получили жесткий отпор. Да и неудивительно, Старший Совет и сейчас бездумно цепляется за правила, — Матвей хмыкает, пожав плечами. — Тогда они решили уйти и создать что-то свое, но Академию это не устроило — не по правилам все-таки, да и если все начнут безнаказанно нарушать клятвы, начнется настоящий хаос. Конфликт разгорелся до масштабов междоусобицы, куча людей погибла, многие пострадали. Были даже жертвы среди непросвещенных. Несогласные собрались в Организацию. Чем все закончилось — сложно сказать, потому что ничего не закончилось. Конфликт просто перешел в холодную фазу. Матвей делает глоток кофе, пока я пытаюсь осмыслить услышанное. Жертвы среди непросвещенных? Мне и в голову не приходило, что были жертвы, а тут, похоже, разыгралась настоящая война. Только все еще остается куча непонятных вещей. — Чего они хотели? — поняв, что продолжать Матвей не собирается, все-таки спрашиваю. — Те, кто ушел. У Матвея дергается уголок рта, выдавая кривую ухмылку, и он пожимает плечами: — Как обычно. Больше власти, больше влияния. Они считали, что это несправедливо — книгоходцы безмолвно защищают непросвещенных, иногда теряют товарищей, но почти ничего не получают взамен. Простой посыл — сильнейшие должны быть на вершине, а не довольствоваться жалкими подачками. Сходится с тем, что говорил Артур. Но неужели нашлось действительно много единомышленников? Мою мысль прерывает брошенная вскользь фраза Матвея: — Академия надела белые перчатки и начала вопить о долге и чести. Каждый звук пропитан едкой насмешкой. Издевка такая ощутимая, что я вскидываю голову и растерянно вглядываюсь в лицо Матвея. Что стоит за его словами? Долго гадать не приходится. Матвей замечает мое недоумение и вздыхает: — Не смотри так, птичка. Академия тоже совершала неприглядные поступки. Чего только стоят их эксперименты над непросвещенными, — он брезгливо морщится и заканчивает. — Так что все эти красивые слова выглядят по меньшей мере лицемерно. Вопрос про эксперименты так и не срывается с языка. Что-то во взгляде Матвея меняется. Исчезает вся легкость и игривость, вытесняясь насмешливой небрежностью. Он смотрит так на Эрика, когда они ругаются. — Ты вообще на чьей стороне? — возмущенно выпаливаю, не сдержав странную досаду за Академию. По крайней мере, никто из них в меня не стрелял. Про Организацию такого сказать нельзя. Методы у них грубоватые. Зеленые глаза сужаются, вцепляясь в мое лицо, и Матвей сухо бросает: — На своей, — помедлив, он поводит подбородком и выдыхает уже тише. — Можешь считать, что с недавних пор еще и на твоей. Я не понимаю. Терпеть не могу людей, которые при выборе из двух вариантов выбирают третий. С ними просто невозможно предугадать следующую секунду. Матвей вздыхает и, откинувшись на спинку стула, сухо бросает: — Расслабься, птичка. Если бы меня привлекала идеология Организации, я бы был с ними, а не здесь, — его слова не убеждают, а Матвей тут же добавляет еще сомнений. — Весь этот конфликт должен был развернуться в куда меньших масштабах. Могли бы разобраться между собой, а не втягивать толпы непричастных. Чувствую себя полной идиоткой. Матвей смотрит на меня так, словно все предельно ясно, но я не понимаю, о чем он говорит. Так и не дождавшись пояснений, требовательно наклоняю подбородок, вскинув брови. Матвей морщится и нехотя заявляет: — Это всего лишь мои догадки, — он тянет, словно действительно не хочет говорить, но я наклоняюсь над столом, заставляя его продолжить. — Родион — наш Глава Академии и Верховный книгоходец. С Артуром, как я понял, ты тоже успела познакомиться. Филипп был предыдущим Главой. Титул достался ему очень рано от отца, который погиб. Он был из семьи, в которой передавалась такая же способность, как у тебя. Вообще способность вытаскивать что-то из книг иногда появляется спонтанно и у других книгоходцев, но это редкость. Лет двадцать назад их было не больше трех, включая Филиппа, но они все погибли в этой бойне. Кстати, — Матвей щурится и кивает на меня, — это причина, по которой Академия так вцепилась в тебя. Они пока ничего не требуют, значит, все не так критично, но рано или поздно время начнет поджимать. Не продешеви, если собираешься играть по их правилам, птичка. За такую услугу можно требовать буквально что угодно. Лучше бы он продолжил рассказывать о прошлом, а не делился советами. Я не хочу об этом думать. Зачем планировать так далеко, если я даже не знаю, что произойдет завтра? Подняв руку, потираю переносицу, стараясь не отводить взгляд от Матвея и не показывать, что эта тема мне неприятна. Он все равно понимает. Пожимает плечами и продолжает как ни в чем не бывало: — Родион сменил Филиппа, когда тот исчез, но гораздо интереснее другое. Все трое были близкими друзьями. Учились в Академии вместе и стали отличной командой. Говорят, буквально непобедимой. А потом вдруг именно они стали во главе враждующих сторон. Не находишь это любопытным? Любопытным? Я нахожу это слово чудовищно неподходящим. Мысли рождаются и потухают в голове. Я не уверена, что из этого вообще можно сделать какие-то однозначные выводы, и не спешу отвечать Матвею. Он откидывается на спинку стула и, перестав испытывать мои логические способности, заканчивает: — Какая-то личная стычка разделила трех друзей и выросла в кровавую войну, — Матвей брезгливо морщится и твердо подытоживает. — Они должны были разобраться между собой, а не втягивать стольких людей, бросаясь красивыми словами. Все это звучит просто чудовищно. Не хочу в это верить. Я ничего не знаю про Филиппа, Артур со своими методами не особо вписывается в представления о порядочном человеке, но Родион, кажется, действительно заботится об Академии. Все это просто домыслы. Никаких фактов. — Мы же не знаем наверняка, — неуверенно протягиваю, напряженно взглянув на Матвея. Он с готовностью кивает, подтверждая мои слова: — Не знаем, но нам ничего и не рассказывают об этом. Способность мыслить ведь нам не просто так дана, — выдохнув, Матвей сжимает челюсти и, вцепившись в меня сощуренным взглядом, холодно спрашивает. — Почему я или ты должны умирать в чужих конфликтах? Почему столько людей должны были погибнуть из-за за чужой ссоры? Я сглатываю сухость во рту и отворачиваюсь, не выдержав испытывающий взгляд. Матвей может ждать хоть бесконечность, но я не могу выдавить из себя ни звука. У меня нет ответа. Его вообще ни у кого нет.

***

Я бы предпочла десять уроков госпожи Брик вместо тренировки с Эриком. Утро просто не может начаться хорошо, раз мне приходится тащиться в тренировочный комплекс. А с таким утром и весь день обещает сложиться паршиво. Я не боюсь, но дыхание перехватывает от одной мысли о занятии. Это первая тренировка после злополучной вечеринки, а встреча в городе, о которой Эрик даже не знает, въелась в память болезненным рубцом. Не хочу оставаться с ним наедине. Стоит подумать о том, что Эрик может заговорить об этой идиотской случайности, как в горле пересыхает. Пусть попробует. Я все ему скажу. Вскину подбородок, не стану отводить взгляд и не поддамся взволнованному гулу крови в ушах. Скажу, что все это глупая случайность, идиотское помутнение рассудка. Прямо заявлю, что мне плевать, что он там думает по этому поводу, кому дарит цветы и поддерживает ли связь с Евой. Именно так я и сделаю. За всю тренировку я не издаю ни звука. Даже не вскрикиваю, когда Эрик легко укладывает меня на мат, и не реагирую на замечание о том, что я сегодня какая-то рассеянная. Да неужели? Самовлюбленный придурок. Мои опасения не имеют ничего общего с реальностью, но Эрик выбирает тактику куда хуже. Он ведет себя как ни в чем не бывало. Где-то подсказывает, иногда делает замечания, но по большей части просто наблюдает, как я беспрекословно выполняю все его указания, даже самые абсурдные, вроде пересечения зала ползком. Лучше бы он ругался, бросался оскорблениями и оставлял на мне синяки. Так я хотя бы смогла объяснить клубящееся внутри раздражение, нарастающее с каждой минутой. К концу тренировки я всерьез начинаю верить, что не выдержу и попытаюсь хорошенько ему врезать. Останавливают только слишком свежие воспоминания о прошлой попытке. Такие риски ни к чему. Повторение позорной истории я просто не выдержу. — Хватит на сегодня, — бросает Эрик, отталкиваясь от стены. Я упрямо продолжаю наносить удары манекену, чтобы не смотреть на Эрика. Пусть он уйдет, и я смогу наконец-то спокойно выдохнуть. Мышцы сводит напряжение, и дело вовсе не в интенсивной тренировке. — Заканчивай, Тея, — повторяет Эрик, и я болезненно жмурюсь от звука своего имени. Лучше бы я снова превратилась в безымянное недоразумение. — Я жду тебя на улице. Как так можно? Он всерьез собирается делать вид, словно ничего не изменилось? Эрик отворачивается и шагает к выходу из зала. Мне бы промолчать. Тогда он уйдет, и станет легче. Пусть ждет, сколько пожелает, я могу улизнуть через запасной выход. Он успевает добраться до середины зала, когда из меня вылетает непривычно сухая фраза: — Не стоит. Кулак врезается в голову манекена, и звук удара разносится по звенящей тишине. Я замираю, испугавшись своих же слов, и перестаю колотить ни в чем не повинный манекен. Эрик останавливается, неспешно разворачиваясь. Медовый взгляд вцепляется в мою фигуру и не предвещает ничего хорошего. Медленный изгиб бровей подтверждает опасения. — И как это понимать? — нарочито вежливо уточняет Эрик. Ну что это, если не издевка? Как иначе можно это воспринимать? Я должна поверить, что он превратился в беспросветного кретина? Да черта с два. Если Эрик планирует прикидываться дурачком, то я не собираюсь поддаваться и идти у него на поводу. Передернув плечами, поджимаю губы, показывая, что не намерена отвечать на идиотские вопросы. По залу разносится усталый выдох. Эрик делает пару шагов ко мне. Лицо у него смягчается — напряженные брови опускаются и поджатые губы расслабляются. Он прикрывает глаза на секунду и, избавившись от подчеркнутой вежливости, наклоняет подбородок, доверительно протягивая: — Серьезно? Ты обиделась на меня? И кого ты пытаешься наказать, объявив мне молчанку? — быстро облизнув губы, он добавляет серьезнее. — Вместо того, чтобы дуться, как капризный ребенок, лучше бы подумала над тем, что я сказал. Я ведь… — Не в этом дело! — спешно выпаливаю, вспыхнув. Паника колотится в висках и не позволяет дослушать. Я не готова к этому разговору. Пусть он просто уйдет. Проваливай! Но Эрик стоит и, скрестив руки, спокойно уточняет: — Да? И в чем же тогда? Он мне не верит. Прекрасно знает, что дело именно в этой идиотской истории, но упрямо не соглашается закрыть эту тему. Плевать я хотела на его согласие. Я собираюсь заявить, что хочу позаниматься подольше, но в памяти вспыхивает проклятый букет и тонкие ножки Евы. С языка срывается совсем не то, что я планировала: — Если ты не собираешься быть со мной откровенным, то почему я должна? Я прикусываю кончик языка, дернув подбородком. Эрик осекается, окинув меня удивленным взглядом, и, помедлив, напряженно сводит брови, коротко бросая: — Я не понимаю, о чем ты. Спокойные нотки едва удерживаются в голосе. Я бы даже поверила его словам, решила бы, что сумела его задеть, если бы не знала, что от Эрика все отскакивает, не цепляя. — Да неужели? — гневно процеживаю, проигрывая в битве с клубящимся раздражением. — Напрягись немного. Может, поймешь. Я перегнула. Хамить совершенно точно не стоило, но злые слова слетают с языка бесконтрольно, подгоняемые обидой. Отступать некуда. Брать их назад я уж точно не собираюсь. Взгляд Эрика холодеет, прибивая меня к месту. Челюсти стискиваются, четче обрисовывая линию скул. Он щурится, и отрывистые ледяные слова падают к ногам свинцовыми пулями: — Я не играю в эти игры, Теодора. Если тебе нужно это, обратись к Матвею. Он в таком специалист. Вы отлично развлечетесь. Порывистый выдох вылетает из груди. Эрик только что словно влепил мне пощечину. Я вытерпела столько ударов, твердя про себя, что это элемент тренировок, но этот пропускать не собираюсь. Дыхание учащается, и пальцы сжимаются в кулаки, оставляя на ладонях следы от ногтей. Ноздри гневно раздуваются, и я поджимаю губы. Вскинув голову, с вызовом процеживаю: — Чудно. Пожалуй, именно этим и займусь, раз ты предлагаешь. Меня тянет к выходу, но я упрямо стою на месте, сверля Эрика выжидающим взглядом. Не надо. Уходи. Брось это. Глупо рассчитывать, что он меня остановит. Порывистый шаг ко мне затыкает внутренний голос, но Эрик останавливается. Не сводя с меня холодный взгляд, он криво дергает уголком рта и вежливо заявляет: — Если тебе так угодно. К черту. Обида сдергивает меня с места. Я не помню, как добираюсь до выхода, но не отрываю взгляд от двери, чтобы не смотреть на Эрика. Выскочив на улицу, я не позволяю себе затормозить и выдохнуть. Онемевшие пальцы не желают разжиматься. Глаза печет, но я не моргаю. К дьяволу этот день. Я доберусь до своей комнаты, закроюсь там и займусь чем-нибудь полезным. Например, буду снова и снова прокручивать в голове каждое слово Эрика, с мазохистским удовольствием отыскивая скрытые смыслы. План восхитительный. Не думаю, что что-то может пойти не так.