Paranoid

Сочная зеленая трава, напоминающая еловые иголочки, и яркое слепящее солнце не подходят для такого дня. В воздухе пахнет цветущими яблонями и пыльцой, и хочется дышать полной грудью, но легкие едва раскрываются. Вся поляна усеяна людьми в черном. Их здесь столько, что в глазах начинает рябить. Попрощаться с Родионом желают не только члены Академии, а вот для Дианы здесь только я. Или Инги. Я даже не знаю, что будет написано на памятнике. Желание сбежать дергает меня из стороны в сторону, но на деле я просто топчусь на месте. Мне стоит быть благодарной Академии за то, что они взяли все хлопоты на себя, но я не могу избавиться от ощущения, что все это какой-то нелепый фарс. Для Дианы это уже вторые похороны. В ее гробу даже тела нет. Только разорванная книга. Я бы хотела тешить себя мыслями, что это снова какая-то ошибка, но так не бывает. Уж точно не дважды. Тетка не сбежала бы от меня сейчас. Слезы толкаются к горлу, но я даже заплакать не могу. Все это — словно дурной сон. Не хочу в него верить. Над поляной летают едва различимые разговоры, и эти перешептывания взращивают внутри раздражение. Не могу их слышать. Я бы действительно сбежала, но стоящая рядом Рада не поймет, да и я обещала подержать для Берта сверток. Куда вообще он запропастился? — Не знаешь, где Берт? — едва выталкиваю из себя вопрос, искоса глянув на Раду. Она поправляет тонкий поясок на черном платье и нашаривает меня отрешенным взглядом. — Поехал в клинику, — Рада поводит плечами и бездумно дергает черные полупрозрачные перчатки, поправляя каждый пальчик. Вряд ли она настроена на долгий разговор, но объяснений явно не хватает. Я бы не стала лезть с расспросами сейчас, но просто не могу терпеть это выматывающее молчание. — С ним что-то случилось? — аккуратно уточняю, отметая догадки. Так можно надумать слишком многое. Несущественные травмы может залечить любой ученик, немного освоивший магию. С чем-то посерьезнее вполне справится Матвей. Что такое случилось, чтобы Берт сорвался прямо перед началом похорон? Что еще должно произойти? Рада медленно оборачивается и поднимает тоненькие брови: — Нет, он здоров, — понимание проскальзывает по ее лицу, и она прикрывает глаза, тяжело вздыхая. — Прости, я так привыкла, что ты с нами, что постоянно забываю, что ты вполне могла ничего не слышать даже о том, что известно каждому ученику. Пауза затягивается, и я наклоняю подбородок, напоминая Раде, что она так ничего и не объяснила. Она рассеянно улыбается и все-таки заканчивает: — У них в клинике бабушка. Она попала туда до их рождения, но они все равно о ней не забывают. Уточнять подробности язык не поворачивается. Я киваю и выдавливаю скомканную улыбку, отворачиваясь. Не знаю, что сложнее — смотреть на Раду, потерянную и раздавленную, или цепляться взглядом за незнакомые темные фигуры. Все одинаково паршиво. — Вот они, пришли, — неестественно радостно заявляет Рада. — Давай подойдем. Ну же, идем, Тея. Плохая идея. Я абсолютно уверена, что мне нет места среди их семьи и не стоит вклиниваться и лишний раз напоминать о своем существовании, но Рада уже вцепляется в мой локоть, утаскивая в сторону дороги. Берт и Эрик, одетые в одинаковые черные костюмы, даже сейчас кажутся жутко разными. На лице Эрика — непобедимая мрачная отрешенность, а Берт и в такой момент словно излучает свет. Он не совершает тысячу мелких бессмысленных движений, но медовый взгляд оживленно скользит по собравшимся людям. Между братьями сидит женщина на инвалидном кресле. Черные волосы собраны в плотный пучок на затылке и присыпаны снежной сединой. Она не двигается и смотрит строго перед собой. Руки с тонкими длинными пальцами лежат на коленях, а в выцветшем карем взгляде сквозит жуткая пустота. Мне становится холодно. Сбегать поздно. Берт нас замечает и оживляется, наклоняясь к бабушке: — Ба, познакомиться, это Тея. Я тебе про нее кучу всего рассказывал. Женщина на меня даже не смотрит. Я понимаю. У всех близких Родиона есть повод злиться на меня. Неловко дернув рукой, я выдавливаю вежливую улыбку и бормочу: — Здравствуйте. Приятно познакомиться. — Не утруждайся, — глухой голос Эрика избавляет меня от нелепых попыток произвести впечатление. — Она ни на что не реагирует. — Не говори так, — шикает Берт, возмущенно отмахнувшись от брата. Я смотрю на Эрика, и пальцы нервно комкают подол юбки. Он впервые говорит со мной с момента, как мы увидели тело Родиона. Впервые смотрит на меня — пусть даже бегло, вскользь, — а не сквозь. Пальцы вздрагивают, и я нервно выдыхаю, шагая к Берту. Нужно уходить отсюда и поскорее. Мне не место рядом с ними. Незачем напрягать людей своим присутствием, да и навязываться я ненавижу. — Вот, — всунув Берту сверток, старательно смотрю под ноги. — Это твое. Причины быть рядом с ними заканчиваются, и я шагаю в сторону, собираясь слиться с толпой одинаковых мрачных людей. Берт наклоняется и едва различимо произносит: — Останься, пожалуйста. Легкие сжимаются, выталкивая из меня очередной рваный выдох. Я неуверенно поднимаю голову и сталкиваюсь с Бертом взглядом. В нем ничего, кроме немой просьбы. Он не сердится, не ненавидит меня и едва ли в чем-то винит. Как это возможно? Откуда в нем берутся силы оставаться другом? Разве можно уйти после такого? Неуверенно кивнув, я замираю, а Эрик отрывисто командует: — Время. Нужно идти к участку. И ничего в его голосе. Ни единой эмоции. Как он справляется? Мне бы хотелось сказать ему хоть что-то, но едва ли он примет утешения. Уж точно не от меня. Мы двигаемся медленно, но каждый шаг неизменно приближает к низким заборчикам, отгораживающим участки. Рано или поздно нам придется оказаться на одном из них. Придется смотреть, как гробы опускаются в землю. Мне придется принять, что все это реально. Провожающие нас взгляды полны сочувствия, но я не могу их выносить. Дернувшись в сторону, я задеваю плечо Берта, но извиниться и отстраниться не успеваю. Он сам шагает ко мне. Такая мелочь. Наши плечи соприкасаются, но от этого становится легче дышать.

***

— Я не был хорошо знаком с твоим отцом, но много о нем слышал. В кабинете господина Вознесса светло и просторно. Стол завален кипами бумаг, учебники в шкафах громоздятся друг на друге, но крошечный уголок из двух коричневых кресел и журнального столика — настоящий островок уюта. Я баюкаю в руках чашку с чаем и смотрю на деревянную ножку кресла напротив. Когда господин Вознесс предложил зайти к нему после уроков, я думала, что снова попаду под град вопросов — меня не меньше десяти раз заставили пересказать все произошедшее Старшему Совету, — но ничего подобного не происходит. Здесь спокойно. Голос господина Вознесса, размеренный, пропитанный хрипотцой, обволакивает. — О нем постоянно говорили, — продолжает Вознесс. — Самый молодой Глава Академии, да еще и такой выдающийся. У него было много талантов. От отца во мне, похоже, ничего, кроме способности вытаскивать предметы из книг. А мама вечно твердила, что я — его копия. Ошибалась. — Он многое хотел изменить. Вечно что-то придумывал, искал. А еще он был очень добрым. Любой книгоходец Академии мог обратиться к нему с просьбой, и он бы помог. По крайней мере, сделал бы все, что в его силах. Например, помог бы сымитировать чью-то смерть и не сказал бы об этом лучшему другу. Звучит сомнительно, но не мне судить. Все это уже не имеет никакого значения. — Это единственное логичное объяснение всему происходящему, — Вознесс кивает и отставляет чашку. — Все встает на свои места. Лучше все же знать, кто ты и откуда твои способности. Не для Академии. Для тебя самой. Он прав. Просто я пока не до конца могу все это осознать. Стоит признать, что без мысли о том, что я белая ворона в семье, живется действительно чуточку проще. Вознесс тяжело вздыхает, и голос его смягчается, понизившись: — Мне жаль, что все так вышло, Теодора. Все должно было сложиться иначе, но не нам решать. Я осторожно поднимаю голову, всматриваясь в лицо учителя. Что-то в его словах отзывается внутри теплом. Это не похоже на все формальные сожаления, которые сыпались на меня со всех сторон. Я готова поверить, что Вознессу действительно жаль. — Спасибо, — выдавливаю, сделав глоток чая. Нечего больше говорить. Вознесс наверняка может в миллионе вариаций рассказать, каким чудесным человеком был мой отец, и его слова даже не кажутся натянутыми или вымученными. Едва ли он говорит все это из вежливости, но повторять одно и то же просто не имеет смысла. Разговор окончен? Я не хочу уходить. Если выйду из кабинета, придется отправиться в свою комнату, а это чревато рисками. Или Рада решит поговорить, или Берт снова появится со своей молчаливой поддержкой. Я совсем не против их компании, но каждый раз приходится давиться неловкостью и топиться в чувстве вины. Мы все перенесли утрату, но им поддержка нужна куда больше. Я не могу ее дать. Не сейчас. Есть и вариант похуже. Я могу столкнуться с Матвеем, и мне опять придется убегать от него, лавируя в коридорах. Я его не виню. Не сомневаюсь, что каждое его слово — чистая правда. Он тысячу раз все объяснил Старшему Совету, да и я прекрасно понимаю, что произошло. Я просто пока не готова встретиться с ним лицом к лицу. — Если тебе что-то нужно, Теодора, ты всегда можешь ко мне обратиться, — заметив, что я не тороплюсь сбегать, предлагает Вознесс. — Что угодно. Какая-нибудь помощь или, может, есть вопросы. Вопросов-то как раз во мне нет. Все происходящее кажется предельно четким и ясным. Пытаться узнать, куда делся отец или что на самом деле случилось между Дианой, Родионом и Артуром, просто глупо. Все, кто мог знать об этом, мертвы. Едва ли у кого-то есть однозначные ответы, а догадок мне и своих хватает. Уходить из кабинета все равно совершенно не хочется, и я отчаянно выискиваю хоть какую-то тему. Что-то, чем можно закончить выжидающую тишину. — Есть один вопрос, — поморщившись, протягиваю и, поймав легкий наклон подбородка, спрашиваю. — Я слышала о каких-то экспериментах в Академии. Можете рассказать? Первый десяток секунд Вознесс никак не реагирует, словно я ничего и не спрашивала, а потом уголок его рта дергается. Он щурится, складывая руки перед собой, и подается вперед: — Надо же, какая стремительная смена интересов. Работа с утечками успела наскучить? Прищуренный взгляд пропитан любопытством. Я предполагала, что это не самая желанная тема, но не понимаю, почему. — Вовсе нет, — пожимаю плечами, закинув ногу на ногу. — Я просто очень любознательная. Пытаюсь разобраться во всех областях. Смешок Вознесс даже не пытается скрыть. Он улыбается и говорит: — Отрадно слышать. Я передам это госпоже Брик, — пока я сконфуженно поджимаю губы, Вознесс отпивает чай и сам находит объяснение моему вопросу. — Надо полагать, знакомство с бабушкой Альберта подтолкнуло тебя к этой теме. Картина не из приятных, чтобы не сказать жуткая. Да быть этого не может. Я и не думала, что все это как-то связано, но изо всех сил пытаюсь принять осведомленный вид и киваю. Мышцы напрягаются, и я жадно вслушиваюсь в каждое слово. Едва ли мне удалось бы провести Вознесса в другой ситуации, но сейчас он словно не здесь. Коротко усмехается и, оттягивая объяснение, уточняет: — В учебниках долго искать, да? Правильно, зачем тратить время, если можно поставить кого-нибудь в неудобное положение прямолинейным вопросом. Я удивленно свожу брови. Ставить господина Вознесса в неудобное положение я уж точно не собиралась. Он сам предложил спросить, если меня что-то интересует. — Простите, — неуверенно выдавливаю, все еще плохо понимая, в чем проблема. — Я пыталась поискать что-нибудь самостоятельно, но информации по этому вопросу нигде нет. По крайней мере, мне она недоступна. Я действительно пыталась, но сложно сказать, что особо настойчиво. Мне хватило ума не приставать к библиотекарю и всем вокруг с вопросом, где я могу почитать что-нибудь про эксперименты Академии. Матвей бы наверняка помог, но я лучше вообще ничего не узнаю, чем подойду сейчас к нему. Вознесс усмехается, но улыбка у него выходит кривоватой и мрачной. Отрешенный взгляд упирается в стену над моим плечом, и он поводит подбородком, медленно кивая: — Ну да, разумеется. О таком стараются не распространяться. Мы признаем ошибки, только когда изменить что-то уже невозможно. Ясно. Я влезла в очередной ящик Пандоры. Вряд ли Вознесс горит желанием говорить на эту тему, и я уже собираюсь было сказать, что это не так уж и важно, но он тяжело вздыхает и начинает: — Видишь ли, в чем дело, Теодора. Бабушка Альберта не была книгоходцем. Ее муж был. И сын тоже. Немудрено, что она хотела во всем разобраться, а способа лучше, чем научиться самой, нет. И она была такая не одна. Кто-то хотел стать ближе к семье, другие мечтали сбежать от реальности. Я их прекрасно понимаю. Обидно, когда приходится довольствоваться серыми буднями, в то время как другие могут оказаться буквально где угодно. — Книгоходец может переместить обычного человека в книгу. Да, для этого нужны определенные навыки, не всегда это просто, но все же возможно. Но научиться книгохождению невозможно, — продолжает Вознесс, все еще не глядя на меня. — Академия давно заинтересовалась этим вопросом. Очевидно, расширить штат сотрудников выгодно — работы полно, да и не самая она безопасная. Хоть тщательный теоретический анализ и не дал существенных результатов, перспективы оказались слишком заманчивыми, и Академия приступила к экспериментам. Я подаюсь вперед, боясь пропустить хоть слово. Вознесс поводит подбородком и поправляет очки на переносице. — Хотя я бы назвал это, скорее, пытками. Так говорить не стоит, и я надеюсь, что мои оценочные суждения останутся строго между нами, — серый взгляд оживает и вцепляется в мое лицо, вынуждая спешно кивнуть. — Бабушке Альберта повезло, если так вообще можно говорить. Она перестала двигаться, говорить и реагировать на внешний мир, замкнулась в своем сознании, но с людьми происходили вещи и похуже. Гораздо хуже. Выживших по пальцам можно пересчитать. Недоверчиво отпрянув, я царапаю ногтями кожаную обивку. Зачем? Если все выходило так плохо, неужели нельзя было остановиться? Почему люди шли на это даже с такими рисками? Вознесс отворачивается и потирает переносицу, смежив веки. Я безмолвно жду, когда он соберется с мыслями. — Несмотря на жертвы, исследования продолжались. Их прекратил твой отец, когда занял пост Главы. Исследования тогда курировал Артур. Скандал был жуткий, но решения Верховного книгоходца не обсуждаются. Признаться честно, я тогда выдохнул спокойно. Судя по всему, Родион их не возобновил. Вопрос только в том, не сделает ли это следующий Глава, но едва ли у Вознесса найдется ответ. Он ведь не пророк. Минутная тишина подтверждает, что это конец истории, и я выдавливаю: — Спасибо, что рассказали. — Обращайся, если понадобится что-то еще, — кивает Вознесс, задумчиво разглядывая ковер. На сегодня я точно исчерпала лимит его благосклонности. Не знаю, коснулись ли эти эксперименты лично Вознесса, но разговор явно пробудил в нем не самые приятные воспоминания, и мне стоит оставить его наедине со своими мыслями. Подхватив сумку, я поднимаюсь на ноги, одергивая юбку, и шагаю к двери. — Спасибо еще раз. До свидания. Вознесс не смотрит в мою сторону, и я решаю, что уходить действительно пора. Когда пальцы уже касаются золотистой дверной ручки, до меня долетает хриплый голос: — Послушай, Теодора. Я знаю, что это сложно принять, но мы не виноваты в том, на что не можем повлиять. Я оборачиваюсь, но Вознесс уже встает с кресла и шагает к столу. Мне остается только спешно кивнуть и толкнуть дверь, пытаясь понять, кому из нас эти слова были нужны больше.

***

Черт-черт-черт! Пальцы вцепляются в ремешок сумки. Я опускаю голову и стараюсь медленно выдыхать. Ритм сердца сбивается, подгоняя. Сейчас я затеряюсь в толпе. Сверну несколько раз, и Матвей перестанет за мной идти. Я пробираюсь вперед, даже не понимая, куда иду, и расталкиваю учеников. Упорно стараюсь не перейти на бег, но ноги предательски ускоряются, делая шаги нервными и рваными. Это не похоже на бегство. Не должно быть похоже. Мы пересеклись взглядами совершенно случайно. Буквально столкнулись через бурный поток учеников в коридоре. Стоило Матвею приоткрыть рот и шагнуть в мою сторону, как я развернулась и бросилась в противоположную. Любому идиоту станет понятно, что разговора не выйдет. Кроме Матвея. Вряд ли он не понимает, но любому терпению приходит конец. Я знаю, что прятаться вечно не выйдет, но бесконечно твержу себе, что еще один день ничего не изменит. Как-нибудь потом. В другой раз. Когда-нибудь, когда я наберусь смелости и смогу выдерживать его взгляд дольше пары секунд. У Матвея, похоже, другие планы. Он дал мне достаточно времени, тактично отступая каждый раз, когда я сбегала, но сейчас прямо следует за мной, пробираясь сквозь море учеников. Я не вижу его. Не рискую оборачиваться и проверять, но в этом нет необходимости. Я прекрасно чувствую его взгляд. Он вцепляется в спину, не отпуская ни на мгновение. Вонзается лезвием прямо между лопаток. В холле гораздо больше людей. Я смогу смешаться с толпой. Я упрямо прорываюсь вперед, но ничего не выходит. Добираюсь до высокой двери, и другого выбора не остается — больше бежать некуда. Толкнув створку, я вылетаю на улицу. Как назло, здесь почти никого нет. Теплый ветерок отбрасывает назад волосы, а я кидаюсь к саду. Хотя бы живая изгородь поможет мне скрыться. Случайные свидетели останавливаются и провожают меня удивленными взглядами, но мне нет до этого никакого дела. Я сворачиваю за высокий куст, ускоряя шаг, когда в спину ударяется голос Матвея: — Тея! Надо же, я теперь не птичка. Но даже этому шокирующему факту меня не остановить. Бездумно лавируя в поворотах, я закрываю глаза, словно это заглушит голос Матвея: — Тея, постой! Пожалуйста, остановись. Давай поговорим. Не о чем говорить. Он не скажет ничего нового. Я все прекрасно понимаю. Не нужно объясняться и извиняться. Если бы мы просто сделали вид, что ничего не произошло, можно было бы общаться, но непоколебимое желание Матвея затронуть тему, гноящимся нарывом расползающуюся по сознанию, все портит. — Я так больше не могу, Тея. Пожалуйста. Искренняя мольба в голосе убивает. Острой иглой врезается в мысли и лишает способности думать. Я тоже так больше не могу, поэтому срываюсь на бег. Высокие фигурные кусты заканчиваются. Сад не оправдал ожиданий, не помог мне спрятаться, и теперь остается только спасаться позорным бегством. Нелепо. Глупо. Просто смешно. Сколь усердно бы я ни тренировалась, никакие усилия не сравнятся с многолетними тренировками. Мне нет смысла соревноваться ни с кем из Академии — разве что с маленькими новичками, только начинающими обучение. Матвей точно не из их числа. Ему не обязательно даже бежать за мной. Достаточно шевельнуть пальцами и призвать на помощь магию. И думать не нужно. Я навскидку могу представить не меньше десятка возможностей: просто свалить меня с ног, заставить ветку хлестнуть по лицу, приклеить подошвы туфель к каменной дорожке. Вариантов бесконечно много, но Матвей не пользуются ни одним. Ему не составляет никакого труда догнать меня в считаные секунды, и холодные пальцы вцепляются в кисть, дергая назад. — Тея, умоляю, поговори со мной. Паника ударяет в голову, потоком смывая все здравые мысли. Я жмурюсь и мотаю головой. Волосы бьют по щекам и лезут в глаза. Не хочу его видеть. Не хочу разговаривать. Не сейчас. Пожалуйста, еще немного времени. Прикосновение к запястью, несмотря ни на что, оказывается бережным и аккуратным, и эта неуместная нежность безжалостно растягивает трещину по куполу спокойствия. Протест так и не срывается с языка, застряв в глотке хрипом. Я дергаюсь, и запястье подозрительно легко выскальзывает из цепкой хватки. Высвободившись, я не позволяю себе ни осмотреться, ни выдохнуть. Страх неизбежного разговора подталкивает в спину, и я резко разворачиваюсь, бросаясь вперед. Губы дрожат и поджимаются. Дышать становится сложно. Перед глазами мелькает развилка и пара невысоких зданий. Я выбираю дорогу наугад и сворачиваю за угол, мысленно умоляя сердце хоть немного успокоиться. За зданием раскинулась полянка с парой скамеек, а за ней — пышные кусты сирени и высокий черный забор с острыми верхушками. Я могу спрятаться там. Нырнуть в кусты и укрыться за широкими ветками. Совсем спятила, Теодора? Это безумие. Отмахнувшись от ехидного внутреннего голоса, я бросаюсь к цветущим кустам, когда раздраженный голос прибивает к месту: — Отвали от нее. — Не лезь не в свое дело. — Неужели не видно, что она не хочет с тобой разговаривать? — Тебя это не касается. Ты меньше всех понимаешь, чего она хочет. Твою мать. Лопатки напряженно сводятся на спине, и я кусаю губу. Это отличный шанс улизнуть и спрятаться, оставив парней разбираться между собой, но я не могу так поступить. Приходится обернуться. Матвей пытается добраться до меня, но на пути встает Эрик. Откуда вообще он тут взялся? Я оглядываюсь и запоздало замечаю тренировочный комплекс. Угораздило же меня прибежать именно сюда. Идиотское обезумевшее подсознание. — Дай пройти, — процеживает Матвей, делая шаг вперед. — Оставь ее. Она сама в состоянии подойти к тебе, если захочет поговорить, — сухо парирует Эрик. Глаза у Матвея опасно сужаются. Он наклоняет подбородок и беззаботно протягивает: — Не вынуждай меня пробиваться силой. Эрик хмыкает и скрещивает руки на груди. Лениво поведя плечами, он усмехается и взволнованно сводит брови: — Думаешь, получится? Это не из-за меня. Я тут вообще ни при чем. Этим двоим только повод дай, они так жадно его выискивают, что готовы сцепиться из-за любой ерунды. Только я не хочу быть поводом. Причин для въевшейся в подкорку ядовитой вины и так достаточно. Если Эрику нужно выплеснуть свою боль и злость, пусть поищет другую причину. Мне не нужна его защита. Решительно шагнув вперед, я вклиниваюсь между Эриком и Матвеем, повернувшись к первому. Все внутри протестует, но я все-таки выталкиваю из себя: — Хватит. Все в порядке. Мы сами разберемся, спасибо. Благодарность, сказанная, чтобы смягчить нервные нотки в голосе, вылетает издевкой, и я разочарованно прикусываю язык. Эрик сводит брови и, смерив меня насмешливым взглядом, спокойно уточняет: — Я неправильно распознал твои однозначные сигналы? Все-таки хочешь с ним поговорить? Легкий наклон головы и неприкрытая насмешка в медовых радужках путают мысли. Я забываю о всех своих добрых побуждениях и растягиваю на губах улыбку, пожимая плечами: — Да, пожалуй. Следую твоим советам. Ни одна жилка не вздрагивает на его лице. Эрик сужает глаза, смерив меня внимательным взглядом, а потом разворачивается и уходит, бросив напоследок: — Как знаешь. Я прикрываю глаза и медленно выдыхаю, пытаясь успокоить кольнувшее раздражение. Пусть катится вместе со своим безусловным принятием моего выбора. Придурок. Стоит Эрику скрыться за зелеными кустами, как на меня тут же обрушиваются последствия спонтанного решения. Взгляд Матвея сверлит мою спину, и его голос, смягчившийся, непривычно неуверенный, укутывает бархатным покрывалом: — Ты действительно со мной поговоришь, птичка? Видимо, мне все-таки придется. Сколько бы я ни бегала, рано или поздно это произойдет. К чему эти нелепые попытки оттянуть неизбежное? Нужно собраться и хоть раз взглянуть страхам в лицо. Медленный выдох помогает унять внутреннюю дрожь. Я оборачиваюсь к Матвею, но делаю шаг назад, упираясь спиной в шершавый ствол березы. Просто стоять на месте, борясь с судорожным желанием бросить все и снова убежать, стоит неимоверных усилий. Меня буквально тянет нырнуть в кусты. Эта идея перестает казаться безумной. Нужно было так и сделать. Лицо у Матвея бледное. Русые брови сведены, губы поджаты и вздрагивают, напряженный зеленый взгляд мечется по моей фигуре, выискивая подсказки. Без всей напускной легкости и игривости передо мной словно другой человек. Облегчать Матвею задачу я не собираюсь. Я и так едва могу смотреть на него, поэтому приподнимаю брови и выжидающе склоняю голову к плечу. На большее меня не хватит. Матвей облизывает губы и шумно выдыхает, поднося руку к лицу: — Пегас меня раздери. Так долго бегал за тобой, выпрашивая разговор, а теперь стою и не знаю, что сказать. Надеюсь, он не ждет, что я его пожалею. Если нечего сказать, то не стоило и пытаться. Стукнув пальцами по подбородку, Матвей резко опускает руку и вскидывает голову, раздельно проговаривая: — Мне жаль, что так вышло, птичка. Действительно жаль. Твоя тетя велела так сделать. Я бы предпочел занять ее место, если такой расклад устроил бы тебя больше, но она была права — этим людям нужен был не я. Он ждет, что я поспорю. Скажу, что не хотела бы такого. Всматривается в мое лицо и выискивает подтверждения, но я не даю ни одного. Не буду я спорить. Никто не должен был умирать. Матвей принимает мое молчание и продолжает: — Мы не должны были оказаться в такой безвыходной ситуации, но что толку об этом говорить? Твоя тетя прекрасно понимала наше положение. Она видела все возможные варианты и выбрала самый эффективный, — у меня дергается глаз, но Матвей не останавливается. — Она сама сказала, что ее жертва не просто спасет тебя, но еще и серьезно ударит по Организации. Она была права. Сама посуди, в книге было не меньше тридцати этих фанатиков. По телу проходит волна дрожи. Я понимаю, что он имеет в виду, но от этого не легче. Я даже вполне верю, что Диана руководствовалась тем же холодным расчетом, но не могу с этим смириться. Несогласие выталкивает отчужденные глухие слова: — Даже не знаю, что пугает больше. То, что вы с теткой находите эту цену вполне оправданной, или то, с каким спокойствием ты говоришь об убийстве тридцати человек. Матвей замолкает и поджимает губы. Мрачная тень пробегает по его лицу, и он сухо отзывается, сузив глаза: — Кто-то должен это делать, чтобы другие оставались чистенькими, птичка. Иначе мы все обречены. Ловко он. Укол вины заставляет меня нахмуриться. Нельзя упрекать людей за то, что они не готовы убивать других. Это просто нечестно. — Я на такое не подписывалась, — задираю подбородок, стряхивая липкую вину. — Меня не предупреждали, что придется кого-то убивать, если решу остаться в Академии. Мне стоит закрыть рот. Если бы я ушла тогда, и Эрик бы меня не вернул, я бы давно была либо мертва, либо в руках Организации. Я все понимаю, но от несправедливого упрека Матвея челюсти сводит. — Я не предлагаю тебе никого убивать, — мрачно заявляет Матвей, сверля меня потемневшим взглядом. — Тебе это ни к чему, пока рядом есть кто-то, кто возьмет грязную работу на себя. Нижняя губа все-таки вздрагивает. Я нервно заправляю волосы за уши и опускаю взгляд, рассматривая сочную траву под ногами. Зачем он это говорит? Это просто жестоко. Может, мне еще и поблагодарить его нужно? Может, и нужно. Я плохо понимаю. Матвей вздыхает и качает головой. Лицо его смягчается, и напряженные брови опускаются, когда он говорит: — Мне действительно жаль, но если ты ждешь, что я стану сокрушаться, то зря. Окажись я перед этим выбором снова, то поступил бы точно так же. Твоя тетя — хороший человек, но я выбираю тебя. Зубы впиваются в нижнюю губу, прикусывая до боли, но она не отрезвляет. Рука взметается к лицу, потирая лоб. Я прикрываю глаза, глотая колючий ком в горле. То, что он говорит, неправильно, но так честно, что у меня спирает дыхание. Нелепый вопрос слетает с губ раньше, чем я себя торможу: — Почему? Матвей усмехается, но радостной его улыбку назвать сложно. Русые брови приподнимаются, и он зачесывает выбившуюся на глаза челку, пожимая плечами: — Разве ты не понимаешь? Не вынуждай меня считать, что я был слишком высокого мнения о твоих умственных способностях, птичка. Не лучшее время для шарад. Я не готова показывать чудеса интуиции и догадываться о скрытых смыслах. Да и плевать, если начистоту. Не хочет отвечать прямо — я не стану сейчас участвовать в играх. Тишина растекается между нами, вытесняя легкий шелест деревьев, далекие голоса и едва долетающий шум фонтанов. Матвей делает осторожный шаг ко мне, а через секунду уже оказывается пугающе близко. Его пальцы вцепляются в мою руку, и он сжимает их, наклоняясь. Я вижу, как двигаются его губы, пока Матвей тихо произносит: — Я знаю, мне не искупить вину перед тобой. Не имеют значения ни цели, ни мотивы, ни доводы. Я отнял у тебя кое-что очень ценное, вот и весь факт. За такое не просят прощение, это бессмысленно. От его доверительного шепота в горло упирается колючий ком. Я упрямо пытаюсь его сглотнуть, но не могу даже вырвать руку. Давлюсь незваным приливом слез и смотрю, как двигаются тонкие губы перед моим лицом: — Но я готов пытаться, птичка. Столько, сколько потребуется. Не заслужить прощение, но хотя бы отчасти компенсировать боль, которую тебе причинил, — Матвей наклоняется, заглядывая в мои глаза. — Просто скажи, что мне сделать. Что угодно. Все, что ты пожелаешь. Какой смысл в громких предложениях, если мы оба знаем — то, что мне нужно, не в его силах? Язык немеет и едва двигается, слезы душат. Просьба вылетает бездумно: — Исправь все. Он сам предложил все что угодно. Я прекрасно понимаю, что прошу о невозможном. Позволяю себе мстительно насладиться растерянностью на лице Матвея, прежде чем уточняю: — Помоги найти брата. Широкие брови хмурятся. Матвей двигает губами, и я заранее знаю, что он скажет: — Ты уверена, что хочешь этого? Нервный смешок вылетает из груди. Я вырываю руку и вскидываю ладонь, но только дергаю подбородком, сплюнув: — Да пошел ты, — все предельно ясно. Каждое его слово, каждый чертов вопрос и аргумент. Пусть это такая извращенная забота, мне она не нужна. — Похоже, мой отец исчез еще до моего рождения. Не люблю быть скептиком, но сложно поверить, что он жив. Мать убили, потому что искали меня. Тетка погибла в глупой попытке искупить вину за многолетнюю ложь, лишив меня ответов на вопросы и поддержки самого близкого родственника, — выдохшись, потираю глаза и опускаю плечи. — Хочу ли я найти брата? Думаю, да. Определенно. Сочувственный взгляд — совсем не то, что мне нужно. Матвей кивает несколько раз, но несогласие так отчетливо написано на его лице, что я не удивляюсь, когда он заявляет: — Я все понимаю. Правда. Но, судя по твоим рассказам, от брата ты не получила ничего, кроме вечных издевок, грубости и проблем. Все верно. Матвей совершенно прав. Я знала это и без его слов, но раньше это всегда сбивало с толку. Сейчас же картинка сложилась в голове предельно четко и ясно. Все детали встали на свои места. — Так и есть, — спокойно киваю, прямо встретив непонимающий взгляд Матвея. — Я не обязана его любить. Я не собираюсь с ним дружить или имитировать счастливую семью. Но он все-таки мой брат. И, что бы с ним ни случилось, это произошло из-за меня. Я должна это исправить, а вот что дальше, — я развожу руками и пожимаю плечами. Дышать становится легче. Мне нужно было прийти к этому. Я не обязана всю жизнь заботиться о Кире, но отыскать его должна. Кто, если не я? Матвей смотрит на меня долго и пристально, а потом кивает: — Убедительно. Если это твое взвешенное решение, я помогу, — замявшись, он морщится и нехотя продолжает. — Если честно, я давненько пытаюсь в этом разобраться, но все ниточки обрываются. Есть одна зацепка. Догадка, скорее, но это абсурд. Я даже не смотрел в эту сторону. Но начну хотя бы с этого. Отмести вариант — тоже результат. Интересно. Я одна занималась все это время непонятно чем, послушно развивая свои навыки и посещая уроки? Берт раскопал правду о Диане, Матвей искал моего брата. Может, стоило и мне позволить поучаствовать? Тряхнув головой, я облизываю губы и выжидающе смотрю на Матвея, но он не собирается продолжать. Приходится уточнить: — Что за зацепка? Он не хочет говорить. Поджимает губы и поводит подбородком, но, наткнувшись на мой взгляд, все-таки отвечает: — Просто маленькое наблюдение. Агата почти перестала проводить с нами время, частенько заглядывала к Главе, и в ее расписании появились странные ежедневные дела. В одно и то же время. Объясняет она это какой-то ерундой, — Матвей замолкает, позволяя мне переварить услышанное, но я упорно не понимаю, как все это касается моего брата. — Меня бы это совершенно не интересовало — она не самый приятный член Младшего Совета, — но произошло это сразу после твоего появления. Я все равно не улавливаю связь. Мало ли, чем она занимается. Вариантов столько, что и не сосчитать. — Не понимаю, — честно протягиваю, выискивая ответы в лице Матвея, но он только пожимает плечами. — Скорее всего, это ничего не даст. Но лучше все же проверить, как считаешь? — он дожидается моего смазанного кивка и тут же оживляется, облизнув губы. — Кстати, есть еще вариант. На практике срабатывает нечасто, да и выходит далеко не у всех, но я могу поискать Кира с помощью магии. Мне понадобится твоя кровь. Неприятный холодок пробегается по коже, и я недоверчиво морщусь, переспрашивая: — Кровь? Матвей тяжело вздыхает и поясняет так, словно говорил мне об этом сотни раз: — Это облегчит мне задачу. Подошла бы и его вещь, но кровь надежнее. Вы же все-таки родственники. Почему я узнаю об этой возможности только сейчас? Хотя если это действительно какая-то сложная и малоэффективная магия, то понятно — кто бы стал так утруждаться? Ладно. Плевать. Я не в том положении, чтобы пренебрегать даже такими методами. — Нужно прям из вены? Ты умеешь брать? — хмуро протягиваю, потирая запястье. Терпеть не могу все эти иголки и шприцы. Матвей усмехается и успокаивающе касается моего плеча: — Просто из пореза подойдет, если тебе так удобней. Удобней? Чудовищно неподходящее слово. Я бы предпочла вообще таким не заниматься, но как-нибудь переживу. В конце концов, один маленький порез — не такая уж и высокая цена за шанс узнать что-то о брате. Пока я себя уговариваю, Матвей вытаскивает из сумки пробирку и, вынув пробку, выливает содержимое под ноги. Розоватая жидкость шипит, соприкасаясь с землей, а трава под каплями желтеет и скукоживается. Один быстрый взгляд Матвея очищает стекло. — Ты всегда таскаешь с собой какие-то сомнительные жидкости в пробирках? — хмурясь, недоверчиво рассматриваю пожухлый островок под ногами, окруженный яркой зеленью. Вопрос Матвея совсем не смущает. Он пожимает плечами и легко отзывается: — Никогда нельзя знать наверняка, что пригодится. К черту. Если Берту можно таскать с собой ножи, а Эрику — пистолет, то и Матвей может носить странные пробирки. Отбросив сомнения, я смотрю на свою ладонь, представляя, как на коже расползается порез. Легкое движение пальцами помогает перенести картинку в реальность. Больно, но я поджимаю губы, не позволяя себе издать ни звука. Матвей быстро подставляет пробирку, и алая струйка сползает по стенкам. Когда пробирка наполняется, Матвей бережно убирает ее в сумку, а потом перехватывает мою кисть. Его пальцы медленно скользят по ладони, рассыпая знакомое покалывание. Я смотрю, как они пачкаются в моей крови, затягивая порез, и не пытаюсь вырвать руку.