Hurricane

Оберточная бумага такая же, как Рада. Яркая, блестящая, мягкая. Пышный бант идеально дополняет картинку. Подготовка подарка отняла больше времени, чем выбор и попытка его заполучить. Счищать пыль, каменный песок и грязь с хрупкого полотна пришлось магией. Песчинка за песчинкой, миллиметр за миллиметром, пока на бледном фоне не остался только желтый щегол на насесте. Я несколько дней засиживалась до глубокой ночи, чтобы все исправить, но не жалею ни об одной минуте. Это несравненно низкая цена за возможность обрадовать Раду. Да еще и неплохая тренировка. Контролировать бурные потоки магии и выполнять мелкую кропотливую работу, рискуя раскромсать картину спонтанным всплеском, — та еще задачка. Взглянув на часы, я поправляю выбившуюся на лоб прядку и одергиваю юбку платья. Рада наверняка одобрит мой наряд — платье кожаное, с легкой расклешенной юбкой, рукавами-фонариками и непривычно глубоким вырезом. Мне безумно хотелось его надеть. Повода лучше и не придумать. Стиснув картину за раму, я выхожу в коридор. Даже гадать не нужно, куда идти. Спальни далеко, но музыка и радостные голоса путеводной нитью проводят меня к одной из гостиных. Я топчусь на месте, не решаясь пройти, но дверь распахивается, выталкивая в коридор Юрия. Он моргает, заметив меня, а потом приветственно кивает и отходит в сторону, пропуская. Отступать некуда, и я шагаю вперед, попадая в другое измерение. Яркая неоновая подсветка размывает темноту, позволяя увидеть танцующих людей в центре комнаты и ребят, занявших все диванчики. Цветов в комнате столько, что от аромата голова идет кругом. Гостиная преображается, украшенная неоновыми поздравительными вывесками, шарами и мигающим светом. Застыв возле двери, я ищу хоть кого-то знакомого. Не сразу из-за толпы, но все же Рада бросается в глаза, притягивая к себе внимание. Вокруг нее столпилась целая куча людей. Она улыбается словно сразу всем, смеется, запрокидывает голову и сияет. Буквально. Кожа у нее словно переливается в мерцающем свете. Белые локоны собраны на затылке пышным нагромождением, а открытое платье показывает хрупкие плечи и выпирающие ключицы. Насыщенная фиолетовая ткань напоминает лепестки. Да Рада сама похожа на чудесный цветок. Улыбка приподнимает уголки губ. Можно было бы так и простоять здесь, издали наблюдая, как Рада веселится, но мягкая упаковка под пальцами напоминает о подарке, и я двигаюсь вперед. Пробиваться через всю комнату сквозь толпы учеников не так уж и просто. Приходится толкаться, наступать на ноги и бесконечно извиняться, но никто и не думает сердиться. Кто-то не замечает меня, другие приветливо улыбаются и кивают, пара человек хлопает меня по плечу. Миновав бушующее море тел, я выныриваю неподалеку от столика, рядом с которым стоит Рада. Она улыбается Эрику, опускает ладонь на плечо Агаты и кивает словам Берта. Нужно выждать подходящий момент. Невежливо вот так встревать посреди разговора. Я бы так и ждала конца бесконечного разговора, но густые сиреневые реснички вздрагивают, и серый взгляд натыкается на меня. Рада всплескивает руками и растягивает яркие лиловые губы в счастливой улыбке. Я делаю шаг к друзьям, но Рада сама пробирается ко мне, растолкав всех вокруг. Через секунду меня уже окутывает шлейф яблочных духов и крепкие объятия. — Тея, наконец-то! Я уже начала волноваться, что ты опять во что-нибудь впуталась. От Рады это даже не обидно. Она широко улыбается, а я усмехаюсь: — Никакие неприятности не заставили бы меня пропустить такое. Тонкие пальчики касаются груди с правой стороны, выражая немую благодарность. Рада выпускает меня и делает шаг назад, а я вытягиваю руку с подарком: — С днем рождения. Сердце замирает в предвкушении. Я пристально слежу, как белые пальчики прощупывают упаковочную бумагу. Рада слегка потрясывает подарок, гадая, что там. В серых радужках вспыхивает детское любопытство, и Рада покусывает нижнюю губу. — Можешь открыть, — уловив ее сомнения, киваю. — Ничего, если кто-то еще увидит. Идея не лучшая, но и Раде любопытно, и мне не терпится впитать ее реакцию. Все вокруг слишком увлечены праздником, чтобы пристально наблюдать. Те, кто поблизости, поглядывают в нашу сторону. Берт шагает вперед. Матвей упирается поясницей в столик и наклоняет голову. Агата щурится. Да и ладно. Пусть смотрят. Рада быстро облизывает губы и тянет ленту, развязывая бант. Подарочная упаковка опускается под ноги, и в руках Рады остается только картина. Улыбка слетает с ее лица. Рада бледнеет, а щеки вспыхивают розовым. Взгляд скользит по картине так медленно, словно время остановилось. Лиловые губы беззвучно двигаются. Рада открывает и закрывает рот, напоминая немую рыбку, пока резко не задирает голову, уставившись на меня. Белые локоны спадают на лицо. Она поводит подбородком и хрипло протягивает, боясь не то что озвучить свое предположение, но даже допустить его: — Это… Это…. Тепло обволакивает. Радость, мягкая и нежная, разливается по телу. Я киваю: — Да. Прямо из книги. Настоящая. Кто-то вздыхает. Кто-то присвистывает. Но мне плевать. Я смотрю только, как узкая ладошка Рады мечется то к лицу, прикрывая рот, то к груди, то к шее. В уголках больших распахнутых глаз мелькает влага, а через мгновение восторженный писк перекрывает и музыку, и голоса. Звук оглушающий. Рада врезается в меня, обнимая так крепко, что я действительно не могу вдохнуть. Ее голос хрипит и скачет: — Тея… Тея… Музы, спасибо. Ты даже не представляешь. Ты просто чудо! Пухлые губки врезаются в мою щеку с такой силой, что меня бы оттолкнуло назад, но Рада все еще обнимает меня, не позволяя отклониться. Я свожу руки у нее за спиной и улыбаюсь так, что скулы сводит. В горле першит. Я давлюсь радостными слезами, пока волны тепла качают нас из стороны в сторону. Размыкать объятия не хочется. Рада продолжает шептать благодарности, пока не отстраняется. Осмотревшись, она водружает картину на самый верх горы подарков и, убедившись, что та держится прочно, возвращается ко мне, подхватив что-то со столика. Взгляд ее не отпускает мое лицо, на губах играет счастливая улыбка, и Рада всовывает мне в руки рюмку, чокаясь: — Спасибо, Тея! — С днем рождения, — радостно повторяю и вслед за Радой опрокидываю рюмку. Глаза жмурятся, и я резко выдыхаю. Горько. Горячая волна стекает по глотке, падая в желудок обжигающей тяжестью. Едва разомкнув веки, я напарываюсь на смеющийся взгляд Рады и сипло протягиваю: — Это что? Следовало спросить прежде, чем пить. Запомню этот урок. Рада усмехается и подмигивает: — Обожаю текилу. Удивление мелькает в голове, но не задерживается. Рада подхватывает меня под локоть и тянет в самую гущу людей: — Идем танцевать, Тея. Ей невозможно отказать. В голове все путается и смешивается. Музыка грохочет, мы с Радой прыгаем и кружимся, обнимаясь и хохоча так, что слезы на глазах выступают. Короткие передышки заполняются опрокинутыми стопками. Поначалу я еще пытаюсь думать о том, что делаю, но после пары рюмок в голове остается единственная мысль. Яркая, пульсирующая, сочная, как платье Рады. У меня никогда не было такой подруги. Я никогда и не надеялась, что встречу человека, с которым смогу скакать посреди комнаты, сцепившись за руки, и смеяться, а в груди будет шириться и расти безграничная благодарность. В гостиной становится душно, но это нас не останавливает. Текила раскачивает мир вокруг, перенося на попавший в шторм корабль. Дыхание сбивается, толчками доставляя в сжимающиеся легкие кислород. Голова кружится, и я теряюсь во времени. Знаю только одно — я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Никогда. Кто-то окликает Раду. Она оборачивается и тут же наклоняется ко мне, сморщив вздернутый носик: — Прости, нужно отойти. Не хочу, но нужно уделить немного времени и остальным. Она извиняется? Серьезно? Я улыбаюсь, показывая, что все в порядке. Большой палец Рады поглаживает тыльную сторону моей ладони, и она выпускает мою руку, подмигнув: — Не теряйся. Скоро вернусь. Кивнув, я провожаю ее взглядом, рассматривая выпирающие лопатки на открытой спине. Они тоже мерцают, и я решаю, что слой блесток здесь ни при чем. Просто есть такие девушки. Они сияют сами по себе. Как бы мне ни хотелось продолжать танцевать с Радой, идея перевести дыхание кажется не такой и плохой. Осмотревшись, я замечаю знакомые черные кудряшки на дальнем диванчике и решительно пробираюсь туда. Ноги не слушаются, каблуки норовят подломиться, и я спотыкаюсь о себя же, в последний момент вцепившись в спинку дивана. Резкий рывок притягивает тело, и я обрушиваюсь рядом с Бертом. У него в руках целая бутылка текилы, и на мгновение мне кажется, что ему грустно, но это ошибка. Берт зачарованно смотрит в одну точку, едва улыбаясь. Не нужно следить за его взглядом, чтобы понять, что он смотрит на Раду. Мое появление отвлекает его от увлекательного занятия. Берт поворачивается ко мне и, окинув быстрым взглядом, присвистывает: — Без обид, но я и не думал, что ты умеешь так веселиться. И я не думала. Академия открывает во мне все новые и новые таланты. Страшно представить, что будет дальше. Пожав плечами, я обессиленно откидываюсь на спинку дивана и едва шевелю языком: — Рада — чудесный учитель. Берт усмехается и согласно кивает. Да как тут не согласиться? Я закрываю глаза, запрокинув голову. Удивительно, но мир продолжает кружиться и под сомкнутыми веками. Тяжелый выдох едва пробивается сквозь музыку и пелену отдаленных мыслей, но голос Берта я слышу хорошо: — Сложновато с тобой соревноваться в лучшем подарке. Знал бы, назвал другую книгу. Я распахиваю глаза и распрямляюсь, уставившись на Берта. Глупости. Он знает Раду как никто другой. Она наверняка в восторге от его подарка. Поспорить я не успеваю. Берт миролюбиво приподнимает ладони: — Шучу. Мне нравится, когда она так улыбается. Даже если это не моя заслуга. Люблю, когда она счастлива. Голос у него опускается, пропитываясь теплой хрипотцой. Искрится мягкой нежностью, приправленной тоской. Согревает даже меня, хотя все внимание Берта посвящено Раде. Я собираюсь ободряюще сжать его плечо. Сказать что-нибудь в поддержку. Заверить, что они созданы друг для друга. Что-нибудь хорошее и чуткое. Но текила все решает за меня. Повернувшись к Берту, наклоняю голову к плечу и, вглядываясь в его задумчивое лицо, протягиваю: — Почему ты ей не признаешься? Вопрос повисает между нами, закрывая от музыки, радостных голосов и всего праздника. Я беззвучно выдыхаю, отругав себя за то, что лезу, куда не следует. Не мое это дело. Они сами разберутся. Чтобы раздавать советы, нужно иметь хоть какой-то опыт. Да и не стоит советовать, когда никто не просит. Пройдясь по мне медленным задумчивым взглядом, Берт приподнимает мохнатые брови и усмехается: — А ты? Улыбка соскальзывает с лица. Я порывисто выдыхаю, нервно облизнув губы. Щеки вспыхивают, и я опускаю взгляд, смотря на зеленое стекло бутылки в руках Берта. Больше не тепло и не жарко. Становится невыносимо душно. Первая мысль — все отрицать. Я могу сделать вид, что не понимаю, о чем говорит Берт. Разыграть спектакль и попытаться выкрутиться. Это будет нечестно. Берт не стал отпираться и заслужил искренность в ответ. — У нас кое-что произошло, — скомкано признаюсь, нелепо пряча взгляд. Берт понимающе кивает и, катая на губах усмешку, отзывается: — Можешь представить, сколько всего у нас произошло за столько лет? — углубляться в детали мы оба не собираемся. Я не рискну допытываться и вытягивать из Берта всю подноготную их отношений с Радой, но вот он сводит брови и подбирается, посерьезнев. — Что этот придурок натворил? Если мой самовлюбленный брат тебя обидел, расскажи. Я замираю, удивленно приоткрыв рот. Берт смотрит на меня, не моргая, и от неприкрытого волнения в медовых глазах становится тепло. Что ответить? Мне было обидно, но едва ли можно заявить, что Эрик обидел меня. Вряд ли он вообще преследовал такую цель. — Нет, ничего такого, — неуверенно повожу плечами, задумчиво закусив губу. А что, в общем-то, произошло? Эрик пытался мне что-то сказать. Донести что-то. Может, он действительно хотел как лучше? Воспоминания вспыхивают в голове отрывками. Я не слышу, что отвечает Берт, упорно пытаясь понять, что произошло в тот вечер. Эрик спросил, почему я это сделала. Мне нужно было всего лишь ответить, но тогда я не знала, что, а сейчас все становится удивительно ясно. Дело вовсе не в том, что мне хотелось вцепиться в угрюмого серьезного книгоходца из Младшего Совета, на которого все заглядываются, но боятся подойти. Не в том, что я решила, ведомая эйфорией, пополнить список своих достижений. У Эрика были причины так считать. Сложно винить его в недоверии, но он ошибся. Я сделала это, потому что захотела. Потому что мне нравится тот Эрик, который позволяет себе иногда улыбаться, и тот, который вечно сыплет колкостями, помогая мне нащупать верный путь. Иногда грубый, но всегда честный. Не знаю, что в нем такого, но разве обязательно это знать? Мне известно кое-что гораздо важнее — Эрик тоже этого хотел. Иначе бы все закончилось по-другому. Если ему так нужен этот чертов ответ, он его получит. — Знаешь, что, — перебив Берта на полуслове, вскидываю голову и с вызовом вглядываюсь в его лицо. — Я пойду и скажу ему. Да. Так и сделаю. Берт захлопывает рот и недоверчиво хмурится. Может, мой пример сможет его воодушевить. Я прекрасно понимаю, что без такого количества текилы ни за что бы на это не решилась, но какая разница? Не всем и не во всем быть беззаветно смелыми. Момент отличный. Пока алкоголь говорит во мне громче логики, здравого смысла и страха, нужно пользоваться. Черт его знает, к чему это приведет. Не попробую — не узнаю. Преисполнившись полыхающей решимости, я верчу головой, выискивая Эрика. Желание действовать пульсирует в сознании, выталкивая все мысли о последствиях. Не хочу ни о чем думать. Хочу все высказать. Выпустить на свободу этот поток мыслей, и будь что будет. — Где Эрик? — так и не обнаружив его, поворачиваюсь к Берту, требовательно тряхнув головой. Он пожимает плечами и неуверенно отвечает: — Ему кто-то позвонил. Появились дела. Должен быть у себя, — перехватив мой расстроенный взгляд, Берт добавляет. — Он скоро вернется, Тея. Не может не вернуться. Это же праздник Рады. Не могу ждать. Навязчивая идея уже завладевает мной полностью, не отпуская. Думать о чем-то другом не получается. Сопротивляться бесконтрольному желанию выяснить все здесь и сейчас не выходит. Я вскакиваю на ноги, пошатнувшись от резкого движения. Сама его найду. Я дергаюсь к выходу, когда Берт перехватывает мое запястье. Внезапное препятствие отзывается вспышкой раздражения. Я поворачиваюсь к Берту, но его обеспокоенный взгляд разгоняет возмущение. — Тея, ты точно уверена? Наверное, Берт гораздо лучше понимает, что со мной происходит. Наверное, он хочет уберечь меня от необдуманной глупости. Это очень мило. Его забота отзывается теплой благодарностью, но в ней сейчас нет необходимости. В этой необдуманности и есть вся прелесть. Я пожалею об этом завтра. Но это будет завтра. А сегодня я хочу посмотреть Эрику в глаза и сказать все, что думаю. — Я хотя бы попытаюсь, — подмигнув Берту, высвобождаю руку и бросаюсь в море людей. Прорываться к выходу проще, чем к Раде. Я выскальзываю в коридор и вдыхаю полной грудью. После забитой учениками комнаты пустой коридор кажется настоящим глотком свежего воздуха. Словно вырваться в прохладную ночную улицу. Мысли не прочищаются. Планы не меняются. Я даю себе еще минутку, чтобы передумать и позорно сбежать, но остаюсь в коридоре. Значит, нужно двигаться дальше. Комната Эрика не так уж и далеко. Где-то между моей и комнатой Рады. Остановившись перед дверью, я нетерпеливо сжимаю пальцы и выдыхаю. Последний шанс. Беги, если хочешь. Ноги не двигаются, и я поднимаю руку, быстро постучавшись. Ничего не происходит. Укол разочарования заставляет поджать губы. Я ждала красивую сцену, как в книгах и фильмах. Эрик мгновенно открывает дверь, словно стоял и ждал с той стороны именно меня, я быстро выпаливаю ему все, не позволяя перебить, а потом он улыбается и наклоняется ко мне. Дальше продумать я не успела. Но он не открывает, а сомнения взметаются в сознании, подтачивая глыбу уверенности. Может, и не нужно мне все это. Это ошибка. Я бы и рада уйти, но не могу ни сдвинуться, ни постучать снова. Противоречия раздирают. Я стою, сверля взглядом деревянную дверь, и представляю, что там за ней происходит. Эрик не услышал. Или занят. Я вполне могла и дверью ошибиться. Стою, как идиотка, возле комнаты кого-нибудь, кто уехал на каникулы. Обидно, но наверняка это к лучшему. Нечто уберегло меня либо от чудовищной ошибки, либо от глубокого разочарования. Возвращаться к Берту ни с чем неловко, но это не моя вина. Я сделала все, что в моих силах. Кивнув своим мыслям, загоняю досаду на задворки сознания и собираюсь уже идти в гостиную, когда дверь открывается и узкая полоска света падает на ковер. Сердце подпрыгивает. Уголки губ дергаются наверх, и я не пытаюсь спрятать улыбку, оборачиваясь. Она вмерзает в губы гипсовой маской. В груди проносится болезненная вспышка, и я хватаю ртом воздух, чтобы с ней совладать. На пороге показывается женская фигура. Высокая, тонкая, хрупкая, словно сотканная из невесомости и света. Я моргаю, прежде чем различаю знакомые черты. Каштановые прямые волосы до плеч. Персиковая нежная кожа, тонкие брови, узкий подбородок. Доверчивые голубые глаза. — Тея! — Ева всплескивает руками и бросается ко мне на шею. — Так и знала, что тебя где-то здесь прячут. Эрик не признавался. Его имя вбивается в сознание кривым ржавым гвоздем. Ева делает шаг назад, и детали, которые я бы предпочла не замечать, бросаются в глаза потоком. Не до конца застегнутая прозрачная блузка. Смазанная розовая помада. Легкий беспорядок на голове, словно чьи-то пальцы вплетались в пряди. Ева спешно просовывает пуговицы в прорези, но уже поздно. Удивленный взгляд вцепляется в мое лицо, и Ева приподнимает брови. Наверное, она задала вопрос, но я выдавливаю из себя только глубокомысленное: — Э-э-э. В груди печет. Жжение нарастает с каждой секундой, пока я смотрю на радостное личико Евы. Вот и конец всем оправданиям. Можно твердить про себя, что она оказалась здесь случайно, но даже я понимаю, что это абсурд. Ева склоняет голову набок и, озадаченно вытянув пухлые губки, спрашивает: — Что-то случилось? На тебе лица нет. Удивительно. С чего бы это? У меня такое ощущение, что между ребер вогнали кривое лезвие, несколько раз провернув. Хорошо, что вообще стою. — Ты что-то хотела? — не прекращает Ева. Это она спрашивает? Появляется здесь, каким-то чудом пробравшись, и ведет себя так, словно она здесь хозяйка. Это не ее дом, а мой. Мой! Залезть в кровать к одному из членов Младшего Совета недостаточно, чтобы так себя вести. — Где Эрик? — раздраженно уточняю, тут же пожалев. Ева невинно хлопает ресничками и без стеснения отвечает: — В ванной. Позвать его? Прыгающее сердце обрывается, падая в желудок. Ну что ты так смотришь, Теодора? Ты сама это устроила. Сама сказала ей, что он свободен. Сама подначивала Эрика. Вот и результат. Молодец. Тряхнув головой, едва справляюсь с голосовыми связками, сипло бросая: — Я пойду. Не знаю, куда. Подальше отсюда. Не могу смотреть на смазанную розовую помаду. Меня подташнивает от одной мысли о том, как это произошло. Развернуться и уйти не выходит. Ева вцепляется в мою руку, не отпуская, и вглядывается в мое лицо: — Тея, погоди. Я что-то неправильно поняла? Ты же сама сказала… К черту. Если у вас с ним какие-то дела, я его брошу. Просто молча уйду прямо сейчас и даже на звонки отвечать не буду. Хочешь? Он ей еще и звонит? От доверительного взгляда Евы тошнит еще сильнее. Что она городит? Что за глупости? Вырвав руку, я свожу брови и едва выдавливаю холодную улыбку: — Что за чушь, Ева? Меня это не касается. Делайте что хотите. Больше не касается. Теперь уж точно. Я ошиблась. Решила, что Эрик придурок и грубиян, но не урод. Если бы это было так, он сказал бы все, как есть, а не морочил мне голову. Между тоненьких бровей залегает складочка. Ева облизывает губы и бросает на меня виноватый взгляд: — Что-нибудь передать? Магия под кожей предостерегающе оживает. Кого она из себя возомнила? Мне едва удается подавить всплеск раздражения. Крылья носа вздрагивают, но на этом все. Я безразлично повожу подбородком и бросаю: — Нет. Не говори, что я заходила. Мне пора, меня ждут. От этой мысли становится только хуже. Что теперь говорить Берту? Дожидаться очередной неосторожной реплики, рискуя не справиться с собой, не самая лучшая затея. Перспектива случайно снести дверь с петель или что-то сломать не радует, и я порывисто разворачиваюсь, спешно шагая подальше от комнаты Эрика. Голова кружится. В ушах стучит каждый удар сердца, словно в черепной коробке поселился оркестр, лупящий в барабаны. Щеки полыхают, и я не вижу, куда иду. Автоматически двигаюсь в коридорах и не понимаю. Ничего вообще не понимаю. Я знала, что все может обернуться плохо. Почему теперь так больно? Почему в легкие словно насыпали стеклянную крошку? Словно чьи-то сильные пальцы сжимаются на внутренностях, скручивая их в узел? Хочется согнуться пополам и застыть посреди коридора, лишь бы унять это безжалостное чувство. Боль острая, как бумага. Вроде, всего лишь порезал палец, а покоя не дает и настойчиво сверлит сознание. Я бы предпочла сотню сражений с утечками одному этому короткому разговору. Дверь гостиной вырастает спасительным барьером. Пройду туда — и громкая музыка, танцы и радостные лица защитят от царапающей глотку обиды. Ожидания не оправдываются. Меня обволакивает полумрак и яркие вспышки, запах пота и алкоголя. Все радостно кричат и хлопают. Происходящее вспыхивает перед глазами отрывками. Рада стоит в самом центре комнаты. Вокруг нее целое море людей. На столике высится торт с зажженными свечами. Огромный, двухъярусный, неоново-фиолетовый. Очень ей подходит. Лиловые губы вытягиваются, когда Рада задувает свечи под всеобщее ликование. Я хватаю открытую бутылку и решительно пробираюсь вперед, в другой конец комнаты. Не стоило сюда возвращаться. Я со своим мрачным настроением могу только испортить праздник. Мимика не поддается уговорам. Я не могу заставить себя улыбнуться или натянуть радостное выражение лица. Оттолкнув тяжелую бархатную штору, дергаю вытянутую дверную ручку и вываливаюсь на маленький балкончик. Прохладный ветер тут же ударяет в лицо, отбрасывая волосы. Между каменных столбиков балконных перил мелькают огни ночного города. Шум машин и случайных прохожих не долетает. На балконе темно — разве что звездный свет едва пробивается сквозь прострочившие небо тучи — и прохладно, но так даже лучше. Я опускаюсь на пол, прижимаясь спиной к стене между входной дверью и перилами, и притягиваю колени к груди. Прохлада не остужает, и я прикладываю к пылающим щекам бутылку текилы. Лучше использовать ее по назначению. Алкоголь обжигает глотку. Я закрываю глаза и поджимаю губы. Дура. Какая же я дура. Как можно было решить, что все будет иначе? Как можно было поверить? Все это так очевидно. Красивая безупречная Ева, легкая, как солнечный луч, сияющая и радостная. И я, от которой сплошные проблемы. У нас поговорить без пререканий вышло не больше пары раз. Зачем кому-то в своем уме такие сложности? За грудиной мечется маленький обезумевший зверек, кромсая легкие, царапаясь, кусая. Его не успокоить, не утопить в текиле и не выгнать. Обрывки воспоминаний болезненными вспышками возникают под закрытыми веками, пока их не вытесняет мрачная темнота. Влажная дорожка все-таки сбегает по щеке, и я смаргиваю непрошенные слезы, глотая из горла. Еще чего. Я не буду плакать из-за такой ерунды. Не дождется. Возмущения внутреннего голоса так распаляются, что я не слышу звук открывающейся двери. Запоздало поднимаю голову, когда взгляд упирается в лакированные носки мужских ботинок, и отрешенно выдыхаю. Только этого не хватало. Воротник белой рубашки привычно расстегнут, а края свободно висят поверх черных джинсов. Матвей шагает к перилам, глядя строго перед собой, но, заметив меня, останавливается. — Не знал, что ты здесь. Хотел подышать свежим воздухом. Там душновато, верно? — он говорит спокойно и размеренно, словно в упор не замечает мое состояние. Я могу только молчать. Спешно вытираю слезы, надеясь, что погода не позволит увидеть влажные дорожки, и, сделав очередной глоток из бутылки, опускаю голову. Привычная тактика. Сделай вид, что тебя нет, и все тут же забудут о твоем существовании. С Матвеем почему-то не работает. — Я помешал? — словно похоже, что я занимаюсь здесь чем-то важным. — Прости, птичка. Если хочешь, я могу уйти. Вообще-то не хочу. Здравый смысл подсказывает, что это единственное разумное решение, но я не хочу оставаться одна. Обида и внутренняя темнота в одиночестве победят. Облепят меня со всех сторон, затащат в свои объятия и задушат, не оставляя шансов на сопротивление. Стоит искать поддержку у Берта и Рады, но я не хочу омрачать им праздник. Да и Матвей, в отличие от них, не станет ни докапываться до сути, ни осуждать, даже если что-то узнает. Здравый смысл проигрывает в битве аргументов. Я лениво взмахиваю рукой, оставляя все на волю случая. Пусть остается, если хочет. Пусть проваливает, если не настроен на тоскливые посиделки в темноте. Не то чтобы мне все равно, что выберет Матвей, но влиять на события я сейчас точно не готова. Туфли неспешно приближаются. Мне становится не по себе от секундной мысли — вдруг Матвей сейчас решит меня растормошить и попытается выдернуть из бездны обиды. Выглаженная ткань рубашки едва слышно шелестит, когда он опускается рядом, втискиваясь между мной и фасадом Академии. Его плечо упирается в мое. Тишина струится между нами, укутывая плотным коконом. Матвей смотрит вперед, думая о чем-то своем. Я глотаю текилу и морщусь, ощутив уверенный толчок тошноты. — Собираешься прикончить всю бутылку в одиночку? — интересуется Матвей. Ни издевки, ни насмешки, ни осуждения. Словно он вполне допускает мысль, что так оно и есть. Сомневаюсь, что выживу, если действительно выпью все сама, но отвечать не тороплюсь. Молча выкидываю в сторону руку, протянув Матвею текилу. Тяжесть исчезает мгновенно. Он покачивает бутылкой и отпивает из горла, а потом запрокидывает голову, уставившись на вспоротое тучами небо. Я повторяю его жест. Все лучше, чем сверлить взглядом выпуклые столбики ограждения. — Что-то случилось, птичка? Да он сама проницательность. Мрачный смешок слетает с губ, и ветер тут же подхватывает его, унося подальше от балкона. Я свожу брови и хрипло отзываюсь: — Да нет. Я просто люблю так проводить время. Забиться в темный угол, пока остальные веселятся через стенку. Если выбросить из нынешних реалий бутылку текилы, то можно решить, что мой брат закатил вечеринку, пока мама в командировке, а я отсиживаюсь в своей комнате. Матвей усмехается. Не поворачиваясь ко мне, он тихо протягивает: — А если серьезно? Что произошло? Как ответить на этот вопрос? Рассказать Матвею все позорные моменты? Поделиться своими жалкими смешными мыслями? Ни мне, ни ему это не нужно. — Ничего, кроме того, что я полная идиотка, — пожимаю плечами и, выхватив бутылку, делаю уверенный глоток, согреваясь. Ничего конкретнее сказать все равно не выйдет. Да я и пытаться не хочу. Матвей медленно поворачивает ко мне голову и скептически морщится: — Прости, не могу с тобой согласиться, хотя мне чертовски нравится, когда мы сходимся во мнениях. Секундная улыбка дергает уголки губ. Его извилистая манера говорить всегда поднимает настроение. Пусть всего на мгновение, но мрак расступается. Легко ему говорить. Матвей и представить себе не может, как все происходящее выглядит в моей голове. Да и откуда ему? Для исповеди не время и не место, но я покачиваю подбородком и отрешенно протягиваю: — Чем я вообще занималась? Стоило мне сюда попасть, как я упрямо отрицала все, что мне предлагали. Вместо того, чтобы делать хоть что-то, я так упорно воевала со всеми подряд, — коротко выдохнув, пожимаю плечами. — Это на меня не похоже. Обычно я цепляюсь за любую возможность что-нибудь узнать, чему-то научиться. Сейчас это было мне необходимо, но я постоянно отвергала все предоставленные возможности. Виновато уронив голову на колени, я потираю переносицу. Знаю, что менять что-то уже не в моих силах, но не понимаю, почему я всему сопротивлялась. Какой в этом смысл? Плечо Матвея приподнимается и опускается, коснувшись моего, и он спокойно отзывается: — На тебя столько всего навалилось. Ничего удивительного, что ты запуталась. Сложно тебя винить, — Матвей наклоняет голову и беззлобно усмехается. — Чудо, что ты не сбежала из этого сумасшедшего дома. Сбежала бы. Именно так я бы и поступила, если бы мне было, куда бежать. Попытки Матвея меня оправдать нелепые. Я не получила ничего плохого от Академии, а вела себя так, словно они виноваты во всех бедах. Качнув головой, перевожу взгляд на желтые огоньки между перилами, и твердо заявляю: — Это ничего не меняет. Я вела себя, как идиотка. Злилась, грубила, отталкивала всех вокруг. Вместо того, чтобы с благодарностью принять предложенную помощь, я заставляла всех доказывать, что они достойны моего доверия. Еще и нос воротила. Просто мерзко, — передернув плечами, собираюсь на этом остановиться, но мысль, неотступной тенью следующая за мной еще из коридора, вырывается наружу. — Кир был прав. Кого такая дура может заинтересовать? Лучше бы я молчала. Недовольство собой — это одно, но жаловаться Матвею на сопливые проблемы в личной жизни — перебор. Такие мысли вообще лучше не озвучивать. Тебя непременно начнут переубеждать из жалости, но от такой поддержки всегда становится только хуже. Тихий шорох заставляет меня сжаться. Матвей не из тех, кто станет подбирать слова, чтобы не задеть и не ранить. Он, скорее, посмеется над этой надуманной проблемой и скажет, что есть куда более значимые поводы переживать. Его голос рассыпается по черепной коробке, парализуя: — Меня заинтересовала. Я бы выбрал тебя из сотни других. У меня сводит живот. Пальцы немеют, и подушечки покалывает внезапным морозом. В горле пересыхает. Мне показалось. Я просто спятила и слышу какую-то чушь. Это просто невозможно. Матвей издевается, если в самом деле сказал это. Хриплый выдох вырывается из груди, и я настороженно поворачиваю голову, до жути боясь того, что могу увидеть. Ухмылку. Насмешливо вскинутые брови. Издевку в зеленых глазах. Ничего подобного. Легкий ветерок отбрасывает с лица русую челку. Матвей не улыбается. Даже не смотрит на меня, сверля взглядом пространство перед собой. Дыхание перехватывает. Я не знаю, что делать в таких ситуациях. Мысли подергиваются пеленой тумана. Реагирует только тело — что-то внутри напряженно скручивается и вздрагивает. В голове так пусто, что становится жутко. Пауза затягивается. Нужно сделать хоть что-то. Я уже позволила себе сегодня поверить во что-то подобное. Больше такой ошибки не допущу. Волнение поднимает меня на ноги и сжимает пальцы в кулаки. Я изо всех сил стараюсь не подавать виду, что такие шутки задевают, но фраза все равно царапает глотку: — Очень смешно. Не хочу поворачиваться к Матвею. Пусть остается со своими шуточками. Сама виновата. Я ведь прекрасно знала, что и кому говорю. Хуже было бы разве что пожаловаться Киру. Уперевшись ладонями в балконные перила, я вглядываюсь в ночной город. Пустота в сознании обволакивает. Камень приятно холодит кожу, и ветерок нервно дергает концы волос за спиной. Нужно успокоиться, но сердце упрямо бьет в грудину, взращивая во мне идиотские мысли. Вдруг он серьезно? Тогда я наверняка задела его своим ответом. Если бы можно было просто вычеркнуть сегодняшний день из своей жизни, я бы сделала это, не задумываясь. Шелест одежды выдает беззвучные движения. Я слышу, как Матвей встает, и каменею, ожидая его приближения. В позвоночник словно вогнали металлический стержень — ни согнуться, ни повернуться. Бледные пальцы сжимают каменный бортик рядом с моими, но не вплотную. Близко, но не переходя границу. Почему он не ушел? Я вполне заслужила утопать в своей печали в одиночестве. Тяжелый вздох слышно так отчетливо, словно он в моей голове. Матвей задумчиво протягивает: — Знаешь, у меня всегда были довольно натянутые отношения в семье. Мало хороших воспоминаний, море плохих. Я вообще не испытывал к семье теплых чувств, все время пытался себя убедить, что мы совершенно разные, но кое-что все-таки тащил с собой именно оттуда. Скосив глаза, украдкой посматриваю на Матвея, затаив дыхание. Такие рассказы совсем не в его духе. Чего это он? — Я довольно быстро усвоил — воспитательные методы располагали, — что думать нужно только о себе. Не стоит надеяться, что кто-то тебя поймет. Глупо тратить силы и время на других, — мрачно продолжает Матвей, всматриваясь в город под нами. Тягучая тоска стискивает грудную клетку. Мы почему-то все время забываем, что неприглядное прошлое может преследовать не только нас. Матвей вздыхает, качнув головой: — Не буду отрицать, плюсы в этом тоже есть. Удобно заботиться только о своих желаниях, — он облизывает губы, усмехнувшись, и тут же серьезнеет. — Но когда я на тебя смотрю, Тея, то ловлю себя на мысли, что готов думать о ком-то еще. Я даже иногда начинаю верить, что способен с кем-то разделить свои мысли, — Матвей сглатывает и добавляет. — Так что смешного в этом мало. Я приоткрываю рот, пропустив беззвучный выдох. Ногти бездумно царапают каменный бортик. Сердце спотыкается на секунду и ускоряется. Он это серьезно. Без шуток и издевок. Внутренняя дрожь раскидывается на все тело, и я неуверенно приподнимаю голову, медленно поворачиваясь к Матвею. Изумрудный взгляд неспешно блуждает по моему лицу. Матвей словно чего-то ждет, но я совсем ничего не могу сделать. Ноги становятся ватными, и меня утягивает в бесконечную зелень его радужек. Матвей поворачивается всем корпусом. Мягко и осторожно, словно боится меня спугнуть. Во взгляде не остается ни намека на привычную игривость. Слабость наваливается на меня, не позволяя отодвинуться, даже если бы я захотела. Но я не хочу. Рука Матвея приподнимается, и его ладонь оглаживает мою щеку. По коже мгновенно рассыпаются мурашки. Он медленно наклоняется, оставляя мне достаточно времени отстраниться, оттолкнуть его или сбежать, но я стою. Не двигаясь, смотрю, как его губы приближаются к моему лицу, и не могу отвести взгляд. Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Слушаю, как грохочет сердце, и не хочу сопротивляться. Когда между нами остается не больше пары сантиметров, я сдаюсь и прикрываю глаза. На губах застывает теплое неровное дыхание. Нос Матвея касается моего, неспешно скользя. Ласково и нежно, почти неуверенно. Его пальцы гладят мою щеку, опускаясь к линии челюсти, и я потираюсь кончиком носа о его лицо, отзываясь. Почему ничего больше не происходит? Мучительная пытка сводит с ума. Почему он ограничивается этими дразнящими прикосновениями? — Можно тебя поцеловать? — горячий шепот обжигает кожу и перекрывает воздух. Я недоверчиво открываю глаза, тут же проваливаясь в мягкий вопрос в зеленых глазах. Поверить не могу. Матвей действительно застывает, не переступая черту, и ждет моего разрешения. Удивление едва пробивается в затуманенное сознание, и я сипло протягиваю: — Ты не похож на парня, который спрашивает о таком. Я чувствую его улыбку. Кожей ощущаю, как уголки губ вздрагивают. Матвей обхватывает мою щеку, большим пальцем огладив кожу, и вглядывается в глаза, качнув головой: — Обычно не спрашиваю. Но ты особенный случай. Щеки пульсируют. Каждое слово острым уколом удовольствия проникает в сознание. От мягкого мускусного аромата подкашиваются колени. Подбородок наклоняется, не получив ответ от парализованного сознания, и я киваю. Ни секунды. Ни одного мгновения, чтобы выдохнуть и подготовиться. Губы Матвея накрывают мои мягко и аккуратно. Он подается вперед, делая шаг на меня. Бережное прикосновение языка заставляет разомкнуть губы, и он проникает в рот. Неспешно, настороженно, словно изучает каждый миллиметр, его язык соскальзывает по верхнему небу, проходится по ряду нижних зубов и сталкивается с кончиком моего языка. У меня дрожат пальцы. Сердце в груди мечется, как обезумевшее. Ладонь Матвея опускается на мою талию, аккуратно поглаживая ткань платья, и соскальзывает на поясницу, надавливая. Я выгибаюсь и послушно подаюсь вперед, вжимаясь в его торс. Удары его сердца отдаются в груди. Пульсирующее тепло тела обжигает. Мысли цепляются друг за друга и путаются. Руки становятся легкими и невесомыми. Не понимаю, как поднимаю их, обхватывая Матвея за шею. Костяшка указательного пальца цепляет кожу, и она покрывается мурашками. Поцелуй углубляется. Движения становятся быстрее и порывистее. Пальцы Матвея вплетаются в мои волосы, и он прикусывает нижнюю губу, вырывая из меня резкий выдох. У меня уже не просто пульсируют щеки. Все лицо горит, и я задыхаюсь. Жар перекидывается на все тело, спускаясь вниз. Рука Матвея соскальзывает с поясницы, спадая к бедру. Мой испуганный выдох тонет на кончике его языка, но я не пытаюсь отстраниться. Прижимаюсь к нему ближе, перестав различать границы. Матвей шагает на меня, подталкивая назад, и я врезаюсь поясницей в каменный бортик. Твердая опора оказывается очень кстати. Пальцы Матвея сжимаются на моем бедре, сминая ткань юбки. У меня подкашиваются колени. Внизу живота закручивается тугой пульсирующий узел. Влажные горячие губы отрываются от моего лица. Цепляют подбородок и соскальзывают к шее, оставляя влажные пылающие дорожки. Я запрокидываю голову и, когда подушечки пальцев касаются кожи бедра под юбкой, не могу сдержать тихий скомканный стон. Матвей отдергивает руку, но тут же стискивает мою талию, прижимаясь ближе. Я толкаюсь бедрами ему навстречу и открываю глаза, затуманенным взглядом выискивая его лицо. Лоб Матвея соприкасается с моим. Он тяжело дышит, а зеленые глаза темнеют, становясь изумрудными. Бледные губы медленно двигаются, цепляя мои, и он хрипло выдыхает: — Давай уйдем отсюда. Хочешь? Подбородок снова принимает решение за меня. Я не готова ни спорить, ни сопротивляться. Матвей сжимает мою руку, переплетая наши пальцы, и тянет за собой. Я могу думать только о том, что пойду за ним, куда бы он меня ни вел. Ноги едва двигаются, перед глазами все смазывается. Свет мигает в темноте, и мы пробираемся сквозь гостиную к коридору. Я ничего не вижу и напрочь теряю ориентацию в пространстве. Чувствую только теплую ладонь и покорно следую ее зову, пока перед глазами мелькают двери. Мы останавливаемся перед одной из них, и Матвей заводит меня внутрь. Легкое шевеление его пальцев рассыпает по комнате мягкий приглушенный свет, словно несколько свечей зажгли. Я не могу толком осмотреться. Цепляюсь взглядом за тяжелые темно-синие шторы, письменный стол, огромный шкаф и широкую кровать. Интерьер волнует куда меньше, чем настойчивая мысль, остро вспыхнувшая в сознании. Матвей привел меня в свою комнату. Зачем я сюда пришла? Пальцы вздрагивают, и я напряженно оборачиваюсь, зацепившись за фигуру Матвея. Растрепанные волосы, сбившийся ворот рубашки и темный жадный взгляд. Матвей шагает ко мне, обнимая за талию, и легко разворачивает, прижимая к стене. Горячие прикосновения оттесняют зародившийся страх, но полностью уничтожить его не получается. Я испуганно выдыхаю и проклинаю себя за трусость. Я же все прекрасно понимала. Что изменилось за пару минут, пока мы добирались до его спальни? Что-то глубоко внутри призывает сбежать, но Матвей поглаживает мою шею, разжигая отступивший жар. Каждое прикосновение губ к щеке отзывается патокой, разливающейся в груди. Длинные пальцы вцепляются в мой подбородок, аккуратно потянув наверх. Мне приходится поднять голову и столкнуться со взглядом Матвея. Его грудная клетка двигается рывками, но голос оказывается тихим и бархатным, обволакивающим: — Тебе нечего бояться, птичка, — он бережно поглаживает мою щеку и доверительно наклоняет подбородок. — Мы остановимся в любой момент. Просто намекни, — Матвей кивает и, шумно выдохнув, добавляет совсем тихо. — Только не сбегай. От мягкой вкрадчивой просьбы в его взгляде перехватывает дыхание. Нежные ласковые прикосновения убивают остальные мысли. У меня першит в горле. Никто никогда не говорил со мной так. Недоверие растворяется, потонув в искренности зеленых радужек. Я не сомневаюсь, что Матвей сдержит обещание. Мне действительно нечего бояться. Рядом с ним я словно оказываюсь за защитной стеной. Сложно устоять и не довериться, когда человек, способный щелчком пальцев сломать кому-то шею, прикасается к тебе так, словно ты самое хрупкое, что когда-либо попадало в его руки. Волна внезапной нежности и благодарности растекается по телу, вымывая все страхи. Я поднимаю руки, обнимая Матвея, и обещаю: — Не буду. Неуверенная улыбка приподнимает уголки губ. Напряженная тревога в зеленых глазах растворяется. Матвей тоже улыбается. Не скалится, не усмехается, и от этого простого открытия мир расцветает миллионом ярких оттенков. Матвей наклоняется, и я с готовностью подаюсь навстречу, отзываясь на поцелуй. Больше никаких вкрадчивых движений. Поток бесконтрольного желания влетает в голову, заставляя кусать и облизывать его губы. Жар, отогнанный глупым страхом, вспыхивает с новой силой так, что в глазах темнеет. Пальцы комкают рубашку на плечах. Матвей просовывает ладонь между стеной и моей спиной и легко справляется с молнией. Я замираю, когда верх платья сползает вниз. Выпускаю рубашку и пытаюсь поймать падающую ткань, надеясь прикрыться, но Матвей легко перехватывает мои запястья. — Тебе нечего стесняться, Тея, — шепчет он. Мягкое прикосновение к щеке успокаивает, но я все равно смущенно опускаю взгляд. Матвей целует меня, наклонив голову. Костяшки пальцев медленно скользят по моей шее, вычерчивая замысловатые узоры, соскальзывают к плечам, оставляя за собой вереницу мурашек, очерчивают ключицы и невесомо касаются груди. Я сдавленно выдыхаю. Как от такого легкого прикосновения могут подкашиваться колени? Скользнув языком по моей нижней губе, Матвей подцепляет кружевную бретельку и тянет ее вниз, спуская по плечу. Контролировать руки не выходит. Я стараюсь отогнать колотящуюся в висках панику, но смущение заставляет прикрываться. Матвей не пытается отвести мои руки. Ничего не говорит. Его губы смещаются вниз, оставляя вереницу неторопливых поцелуев по линии челюсти. Язык касается шеи, вырывая из меня очередной выдох, а потом он слегка прикусывает кожу. Низ живота тянет уже болезненно. Ладонь Матвея опускается поверх моей руки, сжимаясь, но я чувствую его прикосновение так отчетливо, словно и нет там никакой преграды. Голова кружится. Он раздвигает мои пальцы, и подушечка скользит по голой коже между ними. У меня закладывает уши. Испугавшись, что не устою на ногах, я вскидываю руки, вцепившись в его плечи. Он этого и добивался. Я не вижу, но чувствую, как он улыбается в мою шею, но возмутиться нечестному приему не успеваю. Пока одна рука то сжимает, то поглаживает мою грудь, вторая проникает под юбку. Я отчаянно комкаю рубашку на плечах, оттягивая воротник, пока горячие пальцы вычерчивают замысловатые линии на внутренней стороне бедра. Хочется подмахнуть бедрами навстречу его прикосновениям, и от этого желания мне бы стало неловко, но волна жара стирает все смущение. Губы Матвея сминают кожу над ключицей, рассыпая по коже мелкие мурашки. Его пальцы добираются до края белья и, невесомо коснувшись, тут же отодвигают ткань в сторону, проникая внутрь. В глазах темнеет. Я запрокидываю голову, стукнувшись затылком о стену, но даже не чувствую этого. Скользнув ладонью по задней поверхности шеи, вцепляюсь в мягкие гладкие волосы. Я выгибаюсь и перестаю понимать, что происходит. Сбившееся дыхание выталкивает из меня непривычно низкие звуки в такт каждому уверенному движению пальцев. Я пытаюсь сдержать их, но ничего не выходит. Мышцы выкручивает напряжением. Ноги дрожат. Узел внизу живота вздрагивает и развязывается, рассылая по телу волну горячего удовольствия. Хриплый вскрик слетает с губ, и у меня подкашиваются колени. Я бы съехала вниз по стене, жалобно хлопая ртом и пытаясь глотнуть воздух, но Матвей легко перехватывает меня, не позволяя упасть. Он вытаскивает руку из-под юбки и поднимает голову, уткнувшись лбом в мой лоб. От его довольной улыбки сводит низ живота. Матвей касается губами кончика моего носа, и это прикосновение так не вяжется с тем, что только что произошло, что я теряюсь в реальности. Полностью вернуться в нее мне так и не удается. Руки Матвея обхватывают мою талию и легко отрывают от пола. Он разворачивает меня и, едва позволяя касаться ковра кончиками пальцев, оттесняет вглубь комнаты. Свалившееся платье остается где-то на полу. Мягкий толчок заставляет сменить положение, и лопатки опускаются на что-то мягкое. Я проваливаюсь в ворох подушек и испуганно выдыхаю. Холодок проскальзывает по голой коже, но его тут же отгоняет жар чужого тела. Матвей нависает, подминая меня под себя. Секундная паника отползает, не выдержав зеленый взгляд. Матвей смотрит на меня, словно пытаясь убедиться, что все в порядке. Его ладонь проскальзывает по моей щеке, отбрасывая с лица волосы. Он медленно наклоняет голову, и мягкий вдумчивый поцелуй уничтожает оставшиеся сомнения. Мои пальцы цепляют гладкие русые пряди, путая их, и проскальзывают к затылку. Неуверенно чиркают по шее и тянутся к воротнику белой рубашки. У меня ничего не выходит. Мелкие пуговки, словно издеваясь, не желают поддаваться, а легкая дрожь только усложняет и без того непростую задачу. Матвей не торопит. Он отстраняется и, улыбнувшись, наблюдает за моими попытками, поглаживая шею, плечи, ключицы. Каждое такое прикосновение отвлекает. Хочется закрыть глаза и отдаться его длинным пальцам, утопая в нежности, но я упорно расстегиваю рубашку. Пуговица за пуговицей, одна, вторая, третья, пока края не получается распахнуть в стороны. Полумрак не позволяет ничего толком рассмотреть, но я смущенно отвожу взгляд. Матвей усмехается краешком рта. Он перехватывает мою руку и аккуратно поднимает, прижимая к своей груди. Кожа такая горячая, что страшно обжечься. Сглотнув, я неуверенно провожу вниз по груди, пальцами вычерчивая линии, и добираюсь до подтянутого живота, пока не упираюсь в кожаный ремень. Во рту пересыхает. Матвей шумно выдыхает, а я отдергиваю руку, испугавшись, что сделала что-то не так. Пытаюсь замаскировать свой трусливый жест, стягивая с него рубашку, и вожу ладонями по широкой спине, оглаживая лопатки. Кожа будто пульсирует. Я кусаю пересохшие губы, задыхаясь мыслями. Почему так приятно просто касаться его? Рука Матвея тянется к брюкам, но замирает. Он выжидающе смотрит на меня, и я медленно киваю. От щелчка ремня в животе закручивается напряжение. Я отворачиваюсь, не выдержав. Вес чужого тела перестает вдавливать меня в кровать. Шорох ткани расползается по комнате, рождая пульсирующее волнение. Я кусаю губы и жмурюсь, пока внутренности напряженно скручиваются. Горячая ладонь проскальзывает по моему животу, заставляя сжаться, и аккуратно двигается по внутренней стороне бедра. Матвей мягко разводит мои колени, устраиваясь между бедер. Каждая клеточка тела напрягается. Нужно ему сказать. Нужно предупредить. Это же нормально. Только я совершенно не представляю, как формулировать мысли. В голове разливается предательская пустота. Голос хрипнет и вздрагивает, и меня хватает только на жалобное: — Матвей… Он замирает, перестав покрывать мою шею поцелуями, а меня окатывает волной страха. Я боюсь, что он неправильно поймет. Решит, что я струсила и хочу остановиться. Русые пряди вздрагивают. Матвей медленно поднимает голову, и глубокая зелень внимательно скользит по моему лицу. Он ждет продолжения, но голосовые связки отказывают, и я безвольно шевелю губами, отчаявшись подобрать слова. Секундное понимание проскальзывает по лицу Матвея. Он не смеется и не смотрит на меня со снисхождением. Подтягивается на локтях выше и, зарывшись носом в мои волосы, выдыхает на ухо: — Я знаю, птичка. Постарайся расслабиться. Он прикусывает мочку уха, и его язык скользит по шее. Быстрые дразнящие прикосновения отвлекают. Я закрываю глаза и утопаю в них, игнорируя пульсирующее волнение. Резкий толчок выгибает позвоночник. Волна секундной боли проходит по телу, вырывая из меня обиженный вскрик, но Матвей тут же наклоняется к моим губам, ловя его ртом. Пальцы комкают покрывало, сжимаясь до немоты. Я жмурюсь и пытаюсь спокойно выдохнуть. Матвей не двигается. Острая боль внизу живота сменяется ноющей. Я настороженно открываю глаза, тут же сталкиваясь с зеленым взглядом. Матвей нашаривает мою руку, тянет ее наверх, разжимая стиснутый кулак, и переплетает наши пальцы. От этого нежного жеста перехватывает дыхание. На мгновение я даже забываю о неприятных ощущениях. Матвей наклоняется, быстро поцеловав кончик моего носа. Он всматривается в мое лицо и тихо выдыхает в губы, лизнув нижнюю: — Потерпи немного, Тея. Совсем немного, хорошо? Я смаргиваю выступившую на глазах влагу и киваю, веря, что с каждым аккуратным движением его бедер боль будет утихать.