I Really Wish I Hated You

Голова раскалывается. В горле ужасно сухо, и я залпом выпиваю стакан воды, блаженно прикрывая глаза. Прохладная жидкость помогает отодвинуть последствия вчерашнего вечера, но не спасает от мыслей, роем носящихся в голове. Я чудовищно запуталась. Проснулась я от шума воды и тут же поняла, что одна в чужой комнате. Несмотря на невероятную тяжесть во всем теле и не проснувшееся сознание, умоляющее остаться в чудесной теплой постели, я вскочила на ноги и, подобрав с пола платье, выскользнула в коридор. Сбежала, как последняя трусиха, и даже не успела понять, почему. Больше всего я боялась, что Матвей выйдет из ванной, заметит меня, все еще лежащую в его кровати, и в его глазах мелькнет досада. Такого я не могла допустить. Это бы добило меня. Поэтому я предпочла не испытывать судьбу и вообще не попадаться ему на глаза. Вернулась в свою комнату, попыталась привести себя хотя бы в видимость порядка, а теперь опускаю на столик поднос, стараясь не смотреть на ребят. Стоило пропустить завтрак. Рада кромсает сырники, поддерживая голову рукой. У нее праздник явно удался. Берт вяло ковыряется в яичнице, зевая. Эрик не смотрит в мою сторону, а я, едва зацепившись за него взглядом, отворачиваюсь. Плечи горбятся. Не могу видеть Эрика. От его присутствия рядом губы поджимаются и в груди зарождается раздражение, но его сбивает быстрый шепот Берта: — Вы вчера не вернулись к торту, — он поигрывает бровями и красноречиво округляет глаза. — А теперь делаете вид, что друг друга не существует? Пальцы стискивают ложку, и я резко выдыхаю. Понизив голос, стараюсь не смотреть на Берта, неопределенно отзываясь: — Я вчера его не нашла. Не дожидаясь очевидных вопросов, размазываю по тарелке овсянку, ожесточенно топя в каше кусочки бананов. Нужно смотреть строго перед собой. Перестать думать. Зачем пытаться осмыслить все вчерашние события? Я к этому просто не готова. — А где ты тогда… Длинные пальцы ласково пробегают вдоль позвоночника, проскальзывая к плечам. Желудок сводит. В легкие проникает аромат мускуса и бергамота, и я успеваю заметить русые волосы, прежде чем губы Матвея аккуратно сминают мои, задерживаясь на пару секунд. Он шумно отодвигает стул и опускается рядом, укладывая ладонь за моими плечами. Голос у него бодрый и радостный: — Доброе утро, — Матвей поворачивается ко мне всем корпусом и добавляет тише. — Не обязательно было сбегать, птичка. Мы же договаривались. Щеки вспыхивают. Мне кажется, что я сейчас задохнусь, — воздух до легких не добирается, — но так просто мне не выпутаться. Я не могу шевельнуться. Смотрю в тарелку перед собой и не двигаюсь. Рядом что-то звенит — Берт роняет вилку. Эрик поднимает голову, и его тяжелый взгляд чиркает по мне острием. Сухость царапает глотку, и я тянусь за стаканом. Дрожащие пальцы ударяются о стекло, чуть все не перевернув, и я отдергиваю руку. Через мгновение передо мной опускается стакан — Матвей спокойно наливает воду из графина и приступает к завтраку. Не верю, что он не замечает повисшее за столом напряжение, но вполне допускаю, что ему просто плевать. Мне так легко игнорировать прикованные к нам взгляды не удается. Я пытаюсь спрятаться за стаканом, но вода заканчивается. На помощь приходит Рада. Она откладывает вилку и, уперевшись локтями в столешницу, складывает пальцы домиком. Лиловые губы растягивает улыбка — не слишком искренняя, но не осуждающая, и Рада вздыхает: — Рада, что для кого-то еще мой праздник сложился чудесно. Я поднимаю голову, сверля взглядом столешницу. Мыслей нет никаких. Я даже не знаю, как реагировать. Не понимаю, что чувствовать, и растерянно моргаю. Рука Матвея на спинке моего стула сдвигается, и его палец невесомо касается спины. Чудо, но мне становится спокойней. Берт наклоняется и тихо, едва размыкая губы, шепчет: — Тея, план, кажется, был другой. Я шарахаюсь от него, не позволяя заглянуть мне в глаза. У меня нет оправданий. Почему вообще я должна объясняться перед ним? Это его чертов брат все спутал. Я закусываю губу, одернув себя. Берт тут уж точно ни при чем. План действительно был другой, но на то он и план, чтобы меняться. Я не должна чувствовать за это вину. Эрик шумно отодвигает тарелку и встает из-за стола, холодно бросая: — Тренировка через двадцать минут. Не опаздывай. Чудовищно некстати. Я не хочу тренировку. Только не прямо сейчас. Не вот так. Не с Эриком. — Тренировка сразу после праздника? — скептически протягивает Матвей в никуда. — Жестоко. Именно так. Я быстро киваю. Эрик уходит, и становится легче дышать. Получается даже сжать ложку и засунуть в себя немного каши. До тренировочного комплекса еще нужно добраться, а опаздывать и давать Эрику лишний повод для издевок я не хочу, поэтому встаю, перехватывая сумку. Матвей поднимается со мной, заявляя: — Я тебя провожу. Я собираюсь было сказать, что в этом нет необходимости, но понимаю, что Матвей ничего и не спрашивал. Все-таки он проводит. Из столовой мы выходим под задумчивые взгляды Рады и Берта и до улицы добираемся в полной тишине. Я нервно растираю онемевшие пальцы и щурюсь от яркого утреннего солнца, пока Матвей не нарушает наше относительное спокойствие: — Прости, — он вздыхает и поворачивает голову, понижая голос. — Я не хотел ставить тебя в неловкое положение. Просто не успел об этом подумать, — шаг замедляется, и Матвей посматривает на меня из-под спадающей на лицо челки. — Понял, что ты убежала, и испугался. Я замедляю шаг. Ноги едва двигаются, словно каждое слово Матвей притягивает меня к земле. Сложно поверить, что Матвей вообще способен говорить такое, а струящаяся искренность в его голосе окончательно путает мысли. Я неопределенно повожу плечами, махнув рукой. Не за что ему извиняться. Ничего ужасного он не сделал. Надежда на окончание разговора умирает. Матвей все еще поглядывает на меня исподтишка, но расправляет плечи и, вскинув голову, засовывает руки в карманы, протягивая: — Жалеешь о том, что между нами произошло, птичка? — нарочитое спокойствие в его голосе сбивает шаг и ударяет под дых, рассыпая мурашки по коже. Пока я не могу выдавить ни слова, парализованная, Матвей и не ждет ответа. — Мы можем сделать вид, что ничего не было, если тобой двигала только текила, обида и ревность. Я застываю, остановившись на полушаге. Сдавленный выдох слетает с губ, хотя я пытаюсь его спрятать. Не знаю, как Матвей попал в самую точку своим предположением, но липкий едкий стыд сгущается надо мной, путая мысли. Он так спокойно об этом говорит, словно озвученный набор причин его нисколько не задевает. Не понимаю. Он то обезоруживает внезапной искренностью, то ведет себя так, словно ему плевать. Словно это нормально, что я попыталась заглушить свои чувства, использовав его. Но ведь было не так. Не совсем так. Обида, ревность и текила сыграли свою роль, но было и что-то еще. Было ведь? В памяти вспыхивает доверительный взгляд, тихий проникновенный шепот и аккуратные нежные прикосновения. В груди разливается мягкое ласковое тепло. Мне было легко и приятно. Спокойно. Мне было хорошо рядом с ним. Не только из-за алкоголя и тумана в голове. Матвей позволил мне ощутить себя особенной. И мне понравилось, как я чувствовала себя рядом с ним. — Нет, — еле выталкиваю из себя, уставившись на каменную дорожку под ногами. Выдавить что-то еще не получается. Пальцы царапают ладони. Смотреть на Матвея страшно. Нужно добавить что-то еще. Объяснить, уточнить, хотя бы намекнуть, но озвучить свои мысли оказывается даже сложнее, чем принять их. — Нет? — переспрашивает Матвей, шагнув ко мне ближе. — Тогда почему ты сбежала, Тея? Хороший вопрос. Ответов на него так много, что не хватит дороги до тренировочного комплекса, чтобы рассказать. Я облизываю губы и тихо признаюсь: — Я испугалась, — мотнув головой, поднимаю подбородок и заставляю себя посмотреть на Матвея. — Я не думала, что для тебя это что-то значит, — выпаливаю, закусив губу. — И уж тем более не думала, что ты захочешь это афишировать. Сглотнув сухость, я порывисто киваю. Хочется опустить голову, спрятаться от внимательного зеленого взгляда и провалиться в высокую живую изгородь. Я неуверенно поглядываю на Матвея, боясь заметить малейшие изменения в лице. Русые брови хмурятся. Матвей напряженно поджимает губы и тяжело переспрашивает: — Не думала? Я, кажется, вполне однозначно тебе описал свои мысли по этому поводу, — он наклоняет голову и тоскливо усмехается. — Не поверила, значит? Не поверила. Но разве в этом моя вина? У меня было не так много времени, чтобы сопоставить все и обдумать. Да, слова Матвея вчера казались искренними, но мы ведь живем не только во вчерашнем дне. Вина подтачивает уверенность в собственной правоте. Шаркнув носиком туфли, покачиваю головой и заставляю себя объяснить: — Извини, конечно, не то чтобы я хожу и собираю сплетни, но образ у тебя сложился вполне однозначный. С чего мне думать, что я стану исключением? Ухмылка сбивает напряжение с лица Матвея. Он хмыкает и, сводя брови, парирует: — Даже не знаю. Может, с того, что я именно так тебе и сказал? Мало ли, что он сказал. Если верить на слово всему, что говорят, то можно свихнуться от несоответствий. Матвей не позволяет мне огрызнуться. Он вздыхает и задумчиво кивает: — Я понял, птичка. Твое доверие мне еще предстоит заслужить, — обезоружив меня проникновенным взглядом, он наклоняется и игриво добавляет. — Насчет того, захочу ли я это афишировать. В следующий раз лучше подумай, чего хочешь ты. Это гораздо важнее. Хотя я упорно не понимаю, как это применимо к ситуации за завтраком, слова Матвея заставляют улыбнуться. Он снова это делает. Единственный, кто спрашивает и учитывает мои желания. И я поддаюсь. Нос Матвея легко проскальзывает по моей щеке, и он заглядывает мне в глаза, спрашивая: — Значит, все в порядке? У нас. У нас. Это так странно. Я даже подумать о чем-то подобном не могла, да и сейчас не до конца справляюсь с тем, чтобы собраться с мыслями, но Матвей выжидающе смотрит на меня, улыбаясь, и я сдаюсь. Неуверенного кивка хватает, чтобы его лицо просветлело и тревожная складочка между бровей разгладилась. Матвей берет меня за руку, и мы молча добираемся до тренировочного комплекса. Я упорно пытаюсь понять, что чувствую, но забрасываю это бессмысленное занятие. Я знаю одно — мне легко и спокойно. И присутствие Матвея рядом играет в этом не последнюю роль. — Увидимся позже, — быстро коснувшись моей щеки губами, Матвей подмигивает и оставляет меня, шагая обратно к Академии. Встрепенувшись, я бросаюсь в раздевалку — если мои двадцать минут еще не истекли, то точно на исходе. Когда я влетаю в зал, знаю наверняка, что опоздала. Эрик уже ждет меня, скрестив руки на груди, но ничего не говорит. Ни одного едкого комментария, ни слова про дисциплину. Он молчит всю тренировку, выражая все градом ударов и тычков, которые я постоянно пропускаю. Тело не слушается. Оно вообще словно мне не принадлежит. Не удаются даже давно отработанные и закрепленные движения. Мало того, что руки и ноги едва двигаются, я еще и не замечаю часть действий Эрика, не решаясь смотреть на него подолгу. Не хочу его видеть. Достаточно и быстрых коротких взглядов. Если позволю себе больше, просто не справлюсь с волной обиды, и она разольется между нами, потопив весь зал. Остается только пропускать удар за ударом, пока один из них не становится фатальным. Ноги подсекаются, и левая дергается в сторону, потянувшись. Острая боль поднимается по бедрам, скручивая живот. Я обрушиваюсь на мат, рвано выдохнув, и не могу мгновенно подняться. Рука инстинктивно прижимается к животу. Я стискиваю зубы и подтягиваю к себе ногу, пытаясь медленными выдохами унять боль, но так просто это не удается. Матвей был прав. Тренировка сегодня — плохая идея. Я и не предполагала, что настолько. Я жмурюсь и проклинаю свою неспособность встать. Боюсь представить взгляд, которым меня награждает разочарованный Эрик. Минута. Еще немного, и я поднимусь. Голос Эрика настигает меня раньше, чем я успеваю встать: — Было бы чудно, примени ты хоть часть своего упорства, с которым совершаешь глупости, к тренировкам. Первые слова за этот бесконечный мучительный час, и сразу же хлесткой пощечиной. Чего еще следовало ожидать? Обида поднимает меня на ноги, заглушая боль. Шикнув, я стараюсь сбалансировать вес тела и не опираться на левую ногу. Рука все еще успокаивающе поглаживает низ живота, но я вскидываю голову и процеживаю: — Это не твое дело. Надо же, он снизошел до разговора. Эрик усмехается уголком рта и легко поводит подбородком, приподнимая брови: — Разве? Мне так не показалось. Будто меня должно волновать, что там ему показалось. Распрямив плечи, я щурюсь, протягивая: — А в чем проблема? Я всего лишь следую твоему совету. Зря я это ляпнула. Я поджимаю губы, качая подбородком, но влезть в голову Эрика и заставить его все забыть нельзя. Он щурится, смерив меня насмешливым взглядом, и хмыкает: — Даже не скрываешь, что все это из-за меня? Я закрываю глаза и выдыхаю, но злость сгущается, пульсирует, ввинчивается в сознание раскаленной иглой. Крылья носа раздуваются, и я стискиваю челюсти до скрипа, а Эрик продолжает: — И чего ты добилась? Кого ты этим наказала, Тея? Никого. Я никого не пыталась наказать. Понимаю, что господину самовлюбленному кретину сложно даже представить, что мир не вертится вокруг него, но я ему это докажу. — Время тренировки вышло, — холодно отрезаю, прямо встречая насмешливый медовый взгляд. Ни мгновения на сомнения. Я разворачиваюсь и двигаюсь к выходу из зала. Каждый шаг отдается мыслью, за которую я себя ненавижу. Останови меня. Окликни. Черта с два. Нам не о чем разговаривать. Все и так предельно ясно. Эрик того же мнения. Он не издает ни звука, пока я не выхожу из зала.

***

— Что значит «не сработало»? — хмурится Матвей, неспешно прохаживаясь между партами. — Если ты собиралась создать барьер, а магия не отозвалась, значит, ты замешкалась. Пока он говорит очевидные вещи, я то и дело вскидываю руки, пытаясь защититься от взрыва красок. Они вспыхивают по всему кабинету, но всегда достигают цели. Блузка, лицо, волосы, руки. Все уже заляпано цветастыми пятнами. Защитный барьер появляется, но неизменно запаздывает на пару мгновений. Будь это настоящий взрыв, я бы погибла уже сотню раз. Повезло, что обходится всего лишь грязной одеждой. Слова Матвея не помогают. Он говорит логично и правильно, но это ничего не меняет. Я не понимаю, в чем проблема. Что случилось с моей реакцией? Очередной шарик с краской лопается прямо над головой, щедро осыпая синим порошком. У меня дергается глаз. — Ужасный результат, птичка, — разочарованно вздохнув, лениво тянет Матвей. Я едва сдерживаюсь, чтобы не послать его ко всем чертям, к пегасу или к музам. Куда там они обычно друг друга посылают. Стиснув кулаки, я напряженно вглядываюсь в воздух перед собой. Откуда будет следующая вспышка? Сверху? Слева? Сзади? Справа. Защитный барьер отрезает только половину сухой краской, но часть оседает на щеке театральным румянцем. — Расслабься, птичка. Перестань думать об этом. Позволь магии все сделать за тебя, — поучительно повторяет Матвей. В десятый раз. Он говорит это снова и снова, но я не представляю, о чем он толкует. Как тут расслабиться? Если я не буду ждать взрыва, то не смогу к нему подготовиться и не успею защититься. Хотя я и так не успеваю. От напряжения сводит челюсти. Самое раздражающее, что на белоснежной рубашке Матвея нет ни пятнышка, а он даже голову не поворачивает в сторону взрывов. Расхаживает по кабинету, словно прогуливается по живописному саду. Я не слежу за его перемещениями, чтобы не отвлекаться от главного, и это оказывается фатальной ошибкой. Сильные руки обвивают мою талию, обнимая сзади. Матвей прижимается к моей спине, и я растерянно выдыхаю. Очередная порция краски осыпает волосы, пока его пальцы гладят мой живот. Дыхание сбивается, и я нервно поворачиваю голову, напряженно сглотнув: — Что ты делаешь? Не могу сказать, что мне неприятно или есть возражения, но момент не самый подходящий. Мысли о том, что Матвей вжимается пахом в мои ягодицы, вытесняют все остальные. Он меня сбивает. — Не отвлекайся, — бархатный шепот обжигает кожу, и Матвей упирается носом в ямочку между шеей и плечом. Да он просто издевается. Мотнув подбородком, я пытаюсь сконцентрироваться на красках. Провал. Губы Матвея цепляют кожу на шее, и он прикусывает ее, а по плечам тут же разбегаются горячие мурашки. Ладонь поднимается к груди, невесомо поглаживая. На меня обрушивается новая порция сухой краски. Невозможно. Как я могу не отвлекаться, когда он такое вытворяет? — Матвей, — жалобно протягиваю, пытаясь отшагнуть вперед, но он крепко держит меня, не позволяя отстраниться. Рука Матвея падает вниз, опускается на бедро и проскальзывает под юбку. Губы продолжают изводить меня, неспешно двигаясь по шее. Горячее тело прижимается сзади, и этот жар передается мне, накрывая с головой. Колени подрагивают, пока пальцы Матвея дразняще скользят по внутренней стороне бедра. Я не могу бороться с нарастающим в теле желанием. К черту эти краски. К черту эту магию. Сдавшись, я прикрываю глаза, подставляя шею влажным поцелуям и выгибаясь навстречу его рукам. Матвей уже расстегивает блузку, дразняще водя подушечками пальцев по коже над кружевом. Я так остро ощущаю его прикосновения, что голова начинает кружиться. Так приятно. Так хорошо. Хочется тонуть в ласковых движениях, сбившемся дыхании и древесных нотках парфюма. Звук взрыва едва долетает. Я даже не дергаюсь. Плевать на эту краску. Пусть пачкает. Но она меня не задевает. Матвей отпускает меня и отшагивает, а я распахиваю глаза, недоверчиво осматриваясь. Цветастая пыль оседает вокруг, но не добирается до меня, отгороженная незримым куполом. — Теперь понятно? — Матвей поднимает брови и усмехается. Я растерянно моргаю, а через мгновение вспыхивают щеки. Он устроил все это, только чтобы показать мне, как управлять барьером? — Не только ради этого, не беспокойся, птичка, — хмыкает Матвей, словно прочитав мысли. — Я еще и получил удовольствие. Определенно. Я порывисто оборачиваюсь, вцепившись в Матвея пылающим взглядом. Собираюсь вывалить на него целый ворох негодования, но только беззвучно хлопаю ртом и торопливо застегиваю блузку. — Ты чем-то недовольна? — невинно вскинув брови, уточняет Матвей, словно действительно не понимает. Список моих недовольств сейчас не вместится в самый длинный монолог, и я замираю, поймав торжествующий взгляд Матвея, и облизываю пересохшие губы. Как бы там ни было, он добился, чего хотел. У меня получилось, и я действительно наконец поняла, о чем он говорит. Главное — результат, а о его преподавательских методах не мне судить. Надеюсь только, что с другими своими учениками он такое не практикует.

***

Реальность превращалась в дешевую драматичную постановку. Все вокруг пропиталось фальшью и безумием. Они витали в воздухе, путали мысли, оседали на коже. Берт не понимал, почему никто, кроме него, не замечает очевидные вещи. Бред. Сюр. Просто дурной сон. Сцена за завтраком после праздника Рады породила в Берте уйму вопросов, но задать их было некому. Они только разрастались с каждой новой деталью. Эрик так упорно делал вид, что ему все равно, что нарочитое безразличие бросалось в глаза. Берт сразу же его раскусил, но любая попытка поговорить об этом мгновенно пресекалась. Рада пожимала плечами и говорила, что их это не касается. Бред взбрыкнувшего пегаса. Как это не касается? Как их может не касаться, что Тея попала под какие-то мерзкие чары, затуманившие сознание, и перестала критически воспринимать происходящее? Музы с ним, с Эриком. Мало ли, что произошло. Но Матвей? Этот напыщенный самовлюбленный придурок? Одно его присутствие рядом с Теей вызывало отторжение, а когда Берт видел, как он к ней прикасается, его передергивало. Нужно было поговорить с Теей. Напомнить ей, что вообще-то такого кошмара не должно было произойти. Открыть глаза на это жуткое недоразумение. Только вот Тея словно специально его избегала. Застать ее в одиночестве, без Матвея, стало сложнее, чем одному справиться с дюжиной утечек. День клонился к вечеру. Курьер должен был привезти документы, и Берт с Эриком ждали на крыльце Академии. Эрик сидел на каменных перилах и хмуро смотрел перед собой, а Берт метался по площадке, прокручивая в голове планы по спасению Теи. Рада бы заявила, что для начала нужно уточнить у самой Теи, нуждается ли она в спасении, но Берта это не волновало. Если она не понимает, что совершает ошибку, то нужно ей объяснить. Когда огромные двери открылись, выпуская маленькую фигурку, Берт не поверил счастливому совпадению. На крыльцо действительно выплыла Тея, как-то по-особенному уложившая волосы. Она выглядела подозрительно нарядно. Маленькое легкое платье, туфли на каблуках, радостный блеск в глазах. Интересно, конечно, но Берта это волновало меньше всего. Момент мог ускользнуть в любую секунду, и Берт бросился к Тее. Заметив его, она удивленно моргнула, но тут же радостно улыбнулась. Значит, не избегала его умышленно все это время. Не растрачивая драгоценные минуты на пустые приветствия, Берт быстро наклонился и, заглянув ей в глаза, понизил голос до полушепота: — Тея, ты прости, конечно, но какого пегаса происходит? Черные зрачки сузились. Вся радость и легкость соскользнули с ее лица, и рыжие пушистые брови приподнялись. Тея вежливо улыбнулась и стиснула маленькую сумочку, изо всех сил стараясь остановить надвигающийся разговор: — Что не так? Музы, все не так. Зачем она создает эту дурацкую видимость порядка, когда абсолютно каждому очевидно, что реальность съехала с рельс нормы? Берт стрельнул взглядом в сторону Эрика, упорно не замечавшего ничего вокруг, и протянул: — Мне казалось, мы друг друга поняли. Все должно было сложиться по-другому. Как угодно иначе. Буквально любое другое развитие событий можно было бы принять, но не это. Это противоречило логике, здравому смыслу и всем представлениям о благоприятном исходе. Теодора вздохнула, сбрасывая с себя маску непонимания. Она скрестила руки на груди и уклончиво протянула: — Обстоятельства изменились. Восхитительный ответ. И как только Берт сам до этого не додумался? — Какие, к пегасовой матери, обстоятельства? — возмущенно выпалил он. Что это за обстоятельства такие? Какая катастрофа вселенского масштаба толкнула Тею в объятия этого невыносимого идиота? Берт пытался изо всех сил, но никак не мог представить это ужасное событие. В ореховых глазах мелькнуло раздражение. Тея поджала губы и, качнув подбородком, прошипела: — Спроси у своего чудесного брата. Музы милостивые, что он натворил? Что этот придурок умудрился сделать, чтобы спровоцировать такой кошмар? Берт уже понимал, что не получит конкретных ответов, но сдаваться так просто не собирался. Проигнорировав недовольный взгляд Теи, он облизнул губы и собрался было предложить ей поговорить с Эриком, но не успел. Из дверей появилась еще одна фигура, и досада стянула ребра, выталкивая недовольный выдох. Матвей оказался возле них за мгновение. Коротко кивнул Берту и, по-хозяйски обняв Тею за талию, притянул к себе: — Прости, птичка, задержался. Выглядишь чудесно. На бледных щеках Теодоры мелькнул румянец, и Берт скрипнул зубами. Да что это за магия? Неужели ей действительно приносит удовольствие все происходящее? Быть этого не может. Матвей поднял голову, выглядывая за плечо Берта, на дорогу. Они сейчас просто уйдут. Допустить такое Берт не мог и выпалил, чтобы потянуть время: — Куда-то собираетесь? Тея насмешливо свела брови. Справедливо — можно подумать, они просто вышли на крыльцо Академии подышать свежим воздухом. Матвея вопрос нисколько не смутил. Он улыбнулся и с готовностью ответил: — Да, думаю сводить Тею в кино. Оказывается, она там пару лет не была, представляешь? Берт представлял. Он там не был примерно столько же. Желание остановить их, отговорить, отклеить ладони Матвея от талии Теи пульсировало в сознании, но он никак не мог подыскать ни одного достойного предлога. Брови напряженно нахмурились, и Берт мотнул подбородком. Тея по-своему поняла его движение и спешно заговорила: — Мы недалеко. Ненадолго. Ничего страшного не произойдет. Матвей сузил глаза и повернулся к ней, но ничего не сказал и только вежливо улыбнулся. Берта захлестнула волна неоправданного торжества. Пусть он и не особо понял, что не понравилось Матвею, но четко уловил его недовольство. Впервые на его памяти Матвей просто смирился. Открытие заставило нахмуриться. Что это с ним? Не может же быть все дело в том, что Матвей проглатывает недовольство, чтобы угодить Теодоре. Подлость! Пока Берт терялся в мыслях, не понимая, как на все это реагировать, Эрик спрыгнул с перил. Подходить ближе он не стал, но холодно заявил: — Это небезопасно. Значит, слушал их разговор. Вот и все его показное безразличие. Зачем они устроили этот спектакль? Обсудили бы все спокойно и честно и с чистой совестью исключили Матвея из уравнения. Тот лениво перевел взгляд на Эрика. Ледяная улыбка растянула тонкие губы, и Матвей высокомерно заявил: — Не беспокойся. Я могу позаботиться о птичке. Да она и сама может за себя постоять. Берт спиной ощутил волну ледяного раздражения брата. У него на языке наверняка вертелась куча едких упоминаний о том, что это не так. Музы милостивые, пусть ему хватит ума оставить их при себе. Даже Эрик должен понимать, что очередная колкая грубость вовсе не откроет Тее глаза, а наоборот оттолкнет ее, еще сильнее расширяя полосу отчуждения между ними. — Я даже не сомневаюсь в ваших выдающихся способностях, — насмешливо процедил Эрик, обрушивая на Берта волну облегчения. Это далеко не худшее, что он мог сказать. — Теодоре все еще настоятельно не рекомендовано покидать территорию Академии. Плохо. Воздух над ними потяжелел, напитываясь мрачным напряжением. Тея порывисто опустила голову, сжимая пальцы в кулаки. Берт и представить боялся, как ей надоели все эти бесконечные ограничения и запреты. Упоминание о них только усугубляло и без того непростую ситуацию. Матвей потянул Тею к себе, скользнув по ее лицу ободряющим взглядом, заправил за ухо рыжую прядку и, убедившись, что она спокойно выдохнула, поднял голову. Берт растерянно переваривал подозрительно заботливый и бережный жест, пока зеленый взгляд сверлил лицо его брата острой неприязнью. — А кто теперь возьмет на себя смелость что-то ей запрещать? — нарочито небрежно бросил Матвей. Придурок, пегас его раздери. Он был совершенно прав, да еще и буквально повторил слова самого Берта. Это резануло сильнее остального. — Идем, птичка, — миролюбиво протянул Матвей, зная наверняка, что противопоставить ему нечего. Берт стоял, не шевелясь, и смотрел на Теодору, а она — пресвятые музы! — послушно двинулась за Матвеем, позволяя уводить ее от Академии. Берта на мгновение коснулся виноватый ореховый взгляд, и Тея неловко улыбнулась, но через секунду уже прошла мимо, оставляя за собой бессильную досаду. Да какого дьявольского пегаса она позволяет всему этому происходить? Берт повернулся, но парочка уже переходила дорогу. Он мог либо броситься за ними, вызвав разве что снисходительную ухмылку Матвея и недовольство Теи, либо смириться с проигранной битвой. Ничего. Все обязательно встанет на свои места. Так всегда происходит. Убедить себя не вышло. Берт сжал кулаки и, повернувшись к Эрику, сплюнул: — Вот же придурок. Эрик не отреагировал. Он смотрел на ту сторону дороги, хотя ни Теодоры, ни Матвея там уже не было. Плотно стиснутые челюсти его выдавали, сколько бы Эрик ни пытался изобразить отчужденность. Глупости какие-то. Два взрослых человека, а ведут себя, как обиженные дети. Ладно Эрик, но откуда в Тее такая непробиваемая принципиальность? Она казалась Берту более гибкой и податливой. — Что ему от нее нужно? — раздраженно бросил Берт, надеясь вернуть Эрика в реальность. — Что этот урод задумал? Что-то ведь определенно задумал. Матвей никогда ничего не делал просто так. Берту нужно просто поверить, что он влюбился и превратился в хорошего человека? — Пегас его знает, — Эрик хмуро передернул плечами. — Вряд ли что-то, что пойдет Теодоре на пользу. Наверняка нет. Откуда эти нотки сомнения в голосе? Берт окинул окаменевшую фигуру брата задумчивым взглядом. Он бы хотел помочь, но как помочь людям, которые упорно отвергают помощь? Оставалось только одно, и Берт, не зная, что еще можно сделать, предложил: — Как насчет того, чтобы напиться? Он порывисто опустил голову. Не хотелось чувствовать насмешливый взгляд Эрика. Да, он облажался. Не такие они братья. Не станут делить душевные переживания. Легкое движение Берт уловил краем глаза, и тут же ощутил острый укол тепла. Эрик помедлил, но кивнул.

***

Здание кинотеатра всего через квартал от Академии. Пышное, нарядное, с толстыми колоннами, оно напоминает, скорее, обычный театр. Мы шагаем по красным ковровым дорожкам мимо бархатных диванчиков, а со стен, совсем не вписываясь в богемную роскошь, на нас смотрят постеры фильмов. Не самое удачное слияние времени, но мне все равно нравится. Людей вокруг много — они заполняют разговорами весь холл, толпятся и топчутся в очереди за попкорном. Вереница посетителей тянется у входа в один из залов, но Матвей уверенно шагает дальше, увлекая меня за собой. За поворотом никого нет. Только одинокая контролерша стоит возле двери, и Матвей решительно двигается к ней. Странно, где очередь? Неужели мы все-таки умудрились опоздать? Жаль, если так, я терпеть не могу пропускать начало фильма. Я не знаю, ни во сколько начинается сеанс, ни на какой фильм мы идем. Поначалу мне казалось это совершенно неважным, а теперь я не успеваю ничего спросить. Матвей здоровается и протягивает женщине в алой жилетке билеты. Деревянные двери открываются, пропуская нас, и я сразу понимаю, что что-то не так. Не похоже, что фильм начался — в зале тихо. Так тихо, словно там и нет никого. Да и свет не погашен полностью — мягкие желтоватые всполохи позволяют рассмотреть дорогу. Мы минуем уходящий ввысь бортик, оказываясь перед экраном, и я застываю. Зал пустой. Совсем никого нет. Матвей меня не торопит, позволяя осмыслить открытие, и я нелепо протягиваю: — Какие у нас места? — Какие выберешь, птичка, — мгновенно отзывается он. Я прикрываю глаза. Уголки губ тянутся наверх. Это так в его духе. Я никогда и надеяться не смела, что кто-нибудь сделает для меня нечто подобное. Обернувшись к Матвею, я открываю рот, но не могу подобрать слова. Ограничиваюсь благодарным взглядом и улыбкой, но Матвею этого вполне хватает. Он кивает в сторону зала, напоминая: — Выбирай. Я неспешно прохожу вдоль рядов сидений. Ума не приложу, действительно ли от места что-то зависит. Едва ли мой выбор имеет хоть какое-то значение, но я подхожу к нему так тщательно, словно собираюсь сидеть в зале до конца жизни. Поднявшись до середины, я прохожу между спинками переднего ряда и сиденьями. Привычка тянет меня вперед, уговаривая забиться в угол, но я останавливаюсь и опускаюсь на бархатное кресло ровно в центре. Матвей садится рядом, а я озираюсь по сторонам. Мысли дергают меня из стороны в сторону, то уволакивая из зала, возвращая к Академии, то позволяя вернуться обратно. Неприятный разговор получился. Не стоило Берту вмешиваться. Я знаю, они с Матвеем не ладят, но у них просто не нашлось точек соприкосновения. Это не повод осуждать. — Признаться честно, птичка, я решил, что тебя это порадует, — тихо произносит Матвей. — Видимо, это было слишком самонадеянно. Укол вины возвращает меня в зал. Не хочу, чтобы Матвей так думал. Он подготовил чудесный сюрприз, и я ему благодарна. Нужно выгнать из головы все остальное. — Нет, — я поднимаю голову и перехватываю его взгляд. — Все чудесно. Правда, мне очень нравится. Я просто… Подобрать подходящие слова сложно. Я кусаю губы, и Матвей, смягчившись, приходит на помощь: — Растеряна? Подавлена? Они все-таки умудрились испортить тебе настроение? Некого в этом винить. Это просто нечестно. Я пожимаю плечами, а Матвей вздыхает и озабоченно сводит брови: — Зачем вообще ты решила перед ним оправдываться? Ты не обязана отчитываться о каждом своем перемещении. Зачем он так? Я знаю, Матвей прав, но я не отчитывалась. Берт действительно переживает. Надо признать, поводов для этого предостаточно. Я с таким упорством влезаю в неприятности, что любой примется наблюдать с излишнем рвением. Если все трактовать, как Матвей, то картинка складывается совсем неприятная. — Я не оправдывалась, — я хмурюсь, а фальшь оседает на кончике языка. — Я всего лишь хотела уменьшить его беспокойство. Берт — мой друг, — твердо заканчиваю, словно это заявление что-то изменит. Никаких ожидаемых ужимок и насмешек. Матвей склоняет голову к плечу и вдумчиво кивает: — Конечно, птичка, я и не спорю, — вертлявая интонация не предвещает ничего хорошего, и он, помедлив, осторожно добавляет. — Правда, друзья обычно поддерживают твой выбор, даже если недовольны им. Откуда ему знать? Не мне уличать Матвея в отсутствии друзей, но он не создает впечатление души компании. Хотя, кажется, его это совершенно не тревожит, в отличие от меня. Пока я прихожу к неутешительным выводам, Матвей поднимает подлокотник между нами и, смерив меня искрящимся взглядом, выдает как ни в чем не бывало: — Попробую поднять тебе настроение еще раз, — он подмигивает и, выдержав интригующую паузу, выдает. — Я кое-что выяснил по поводу Агаты. Каждый день утром и вечером в одно и то же время она ходит в комнату в самом конце третьего этажа, рядом с запасной лестницей. Что там — не признается, но четко дает понять, что это как-то связано с поручением Старшего Совета, которое могли доверить только ей, — Матвей вздыхает и насмешливо поджимает губы. — Гордыня и честолюбие всегда подводят таких, как она. Пропустив пренебрежение, скользнувшее в словах, я подбираюсь и, потеряв интерес ко всему остальному, выпаливаю: — Неужели совсем ничего конкретного? Едва ли эта зацепка ведет хоть к чему-то, но других нет, а я так устала тащить за собой долг перед братом, что готова поверить буквально во что угодно. Заяви Матвей сейчас, что Кир мертв, я едва ли прощу себе это, но приму. Матвей лениво поводит плечами и рассказывает: — Все, что я пока узнал, — проход там строго по компасу. Постараюсь выяснить что-нибудь еще. Сразу же дам тебе знать. Негусто, но это хоть что-то. После месяцев затишья и неизвестности даже такие крупицы информации кажутся настоящим открытием. Я благодарно киваю, но вопрос из меня вылетает странный: — И как ты это все узнал? Это не недоверие. Не сомнения. Просто сорвалось. Матвей тут же усмехается и картинно округляет глаза, поигрывая бровями: — О, птичка, мне пришлось подключить все мое обаяние. Что-то темное закручивается в груди. Я хмурюсь и отворачиваюсь, поджимая губы: — Понятно. Смешок Матвея такой ожидаемый, что я даже не реагирую на него. Матвей вздыхает и, не скрывая улыбки, протягивает: — Тебе не о чем беспокоиться, Тея. Это все только ради дела. Ради тебя, между прочим, — не получив никакого ответа, он вздыхает и добавляет уже серьезнее. — Меня никто больше не интересует. Сдавленный выдох слетает с губ. У меня стойкое ощущение, будто меня умело водят за нос, а я радостно поддаюсь. Это что, ревность? Серьезно? Матвей усмехается и укладывает руку на спинку кресла за мной. Его пальцы невесомо касаются моего плеча, очерчивая узоры на ткани платья. Говорить об этом не хочется, и я выпаливаю первое, что приходит в голову, лишь бы сменить тему: — Можно рассказать Вознессу о том, что ты узнал? Он обещал помочь. Зеленые глаза сужаются. Недовольство просачивается в них всего на мгновение, но я его улавливаю. От каждого слова веет холодом, когда Матвей говорит: — Нужно осторожнее решать, кому стоит доверять. Незачем разбрасываться информацией. Даже такой незначительной. Скосив взгляд на Матвея, я игнорирую все предостерегающие звоночки и легко парирую: — Я ему доверяю. У меня нет ни единой причины сомневаться в добрых намерениях Вознесса. Если во всех видеть только врагов, можно заработать паранойю. Я только решила отказаться от этого. — А мне, значит, нет? — уголок рта у Матвея дергается, создавая кривую улыбку. Глаза сужаются в полумраке, и я сглатываю напряжение. — Давай не будем торопиться, — смягчившись, добавляет он, но это не помогает забыть странный неуместный вопрос. Что вообще это значит? Причем тут доверие к нему? Пока я тщетно пытаюсь обличить вопросы в слова, время выходит. Свет затухает, погружая зал в темноту, и экран загорается. Я узнаю фильм с первых же звуков. «Иллюзионист». Я его обожаю. Это невероятно. Напрочь забыв обо всем остальном, я порывисто поворачиваюсь к Матвею, округлив глаза, и выдыхаю: — Как ты… — Мой маленький секрет, птичка, — тут же усмехается он. Словно и не было только что этой странной неловкости и неудобных вопросов. В руках Матвея откуда-то появляется коробочка с попкорном, и он протягивает ее мне. Не отводя глаз от экрана, я подцепляю парочку и забрасываю в рот, тут же застыв. Карамельный. Мой любимый. Похоже, Матвей действительно знает меня лучше всех остальных, но, по правде говоря, это не так уж и сложно — никто прежде и не пытался. Я отбрасываю вопросы. Как бы Матвей все это ни выяснил, это повод радоваться, а не пугаться.

***

В Академию мы вернулись поздно — уже смеркалось. Матвей проводил меня до комнаты и прежде, чем я успела заговорить об усталости, сбежал, сославшись на дела. Я предпочла не думать, что за дела могут быть в такое время. Ревностный ежеминутный контроль — не лучший способ укрепить доверие. К тому же, мне это оказалось на руку. Матвей не совсем прав. Я понимаю, что он опасается, но Вознессу точно можно доверять. Он действительно может и хочет помочь. Ноги выносят меня к кабинету Вознесса, и я топчусь перед дверью, не решаясь ни уйти, ни постучать. Уже поздно. Его и быть тут не должно. Что мне терять? Короткий стук остается без ответа. Я растираю пальцы и, выждав пару минут, пробую еще раз. Бесполезно. Прикусив губу, я собираюсь развернуться и уйти, но вместо этого аккуратно толкаю дверь, заглядывая в кабинет. Лучше бы я ушла. Госпожа Русак порывисто поднимается с письменного стола. Господин Вознесс шагает вперед, загораживая ее, и одергивает пиджак, уставившись на меня. Брови у него приподнимаются. Я прикрываю глаза и спешно выпаливаю: — Простите, я зайду в другой раз. Порывисто отвернувшись, шагаю в коридор, но голос Вознесса меня останавливает: — Стой, Теодора. Что-то случилось? Я не могу повернуться. Не могу стоять к нему спиной и разговаривать. Щеки пульсируют. Хочется раствориться, исчезнув из кабинета, но я все-таки осторожно оборачиваюсь, мотая головой: — Ничего такого, я зайду завтра, простите. Госпожа Русак щурится и, смерив меня туманным голубым взглядом, медленно поправляет пепельные волосы. Скрещенные на груди руки и выжидательная поза рассыпают по телу напряженный холодок. Я не решаюсь на нее смотреть и опускаю голову, а Вознесс говорит: — Останься, я готов выслушать тебя сейчас. Черт. Я кусаю пересохшие губы и виновато горблю плечи, пытаясь скрыться от взгляда госпожи Русак. Она поворачивает голову к Вознессу, усмехнувшись, и покачивает подбородком. Напряжение в кабинете ощутил бы даже Эрик. Мне совсем не хочется вставать между ними и участвовать в том, что здесь происходит, и я сжимаю кулаки, собираясь выпалить очередное оправдание, но госпожа Русак шагает вперед и, поравнявшись со мной, бесцветно протягивает: — Все в порядке, Теодора. Я уже ухожу. Господин Вознесс готов помогать ученикам в любое время суток. Не забывай, что нужно быть благодарной за такое участие. Град слов обрушивается на меня, вынуждая сжаться сильнее. Улыбка у госпожи Русак отчужденная, но такая колкая, что можно порезаться. Я спешно киваю, но она не обращает на это внимания и выходит, через мгновение скрываясь в коридоре. Надо было остаться в комнате и никуда не идти. Надо было прислушаться к Матвею. Вознесс упирается поясницей в ребро стола и прямо смотрит на меня, сводя брови. Сглотнув неловкость, я жмурюсь и тараторю: — Простите, я не хотела Вас отвлекать, — перехватив быстрое движение подбородком, подчиняюсь немому приказу и перехожу ближе к сути. — Матвей рассказал мне кое-что про Агату. Она ходит в комнату на третьем этаже. Попасть туда можно только по компасу. Она ясно дала понять, что выполняет там поручение Старшего Совета. Выпалив все, что мне известно, я кусаю губы и мысленно проклинаю свою глупость. Стоило отвлекать учителя ради такой мелочи? Это же просто смешно. Слишком мало деталей, слишком мало данных. Пустой бессмысленный разговор. Тишина нависает над нами, и я бросаю короткие взгляды на Вознесса, боясь, что он ждет продолжения. Больше мне рассказывать совсем нечего. Вознесс смотрит перед собой, нахмурившись, и медленно потирает подбородок. Когда мне начинает казаться, что он так ничего и не скажет, он тяжело вздыхает и заявляет: — Хорошо, Теодора, я понял. Я попытаюсь узнать что-нибудь об этой комнате, — подняв голову, Вознесс перехватывает мой взгляд и, наклонившись, четко проговаривает. — Я прошу тебя, постарайся не лезть в неприятности. Не нужно рисковать попусту. Странное пожелание. Чем я могу рисковать внутри Академии? Спорить и задавать вопросы язык не поворачивается. Я спешно киваю, хотя внутренний голос хохочет. Вознесс, к счастью, мой внутренний голос слышать не может и верит. Или делает вид, что верит. — Спасибо, господин Вознесс. Простите за беспокойство, — продолжая кивать, я пячусь к двери и у самого выхода бросаю. — Спокойной ночи. Закрытая дверь отрезает меня от задумчивого серого взгляда. Я приваливаюсь спиной к стене и медленно выдыхаю, проклиная свой бессмысленный визит. Куда делось мое чувство такта? С чего я вообще решила, что могу вот так поздно заявиться на порог учительского кабинета, чтобы рассказать какую-то ерунду? Возвращаться к себе и утопать в неловкости не хочется. Так и не придумав, чем заняться, я наугад шагаю по коридорам. Нужно проветриться. Выгнать из головы все лишние мысли. Обилие лестниц и поворотов все еще не укладывается в голове. Отличный повод выучить парочку новых маршрутов. В такое время и в учебные дни сложно кого-то встретить, а теперь безлюдные коридоры полностью в моем распоряжении. Даже лампы уже не горят. Темноту разгоняет только молочный лунный свет из окон. Мягкие шаги тонут в ворсе ковров. Я сворачиваю за угол и замираю, заметив фигуру в паре метров. Встреча оказывается неожиданностью для нас обоих. Я точно знаю, что ничего хорошего она не принесет. Эрик вздыхает и, проведя пятерней по волосам, зачесывает их назад, усмехаясь: — Ну конечно, это ты, — голос у него пропитывается хрипотцой и непривычно тянется. Губы вздрагивают в едкой ухмылке, и он уточняет, наклонив подбородок. — Неужели не нашлось занятий поинтересней, чем шататься по коридорам? Мне казалось, Матвей вполне неплохо справляется с организацией твоего досуга. Красноречивый взгляд впивается в мое лицо, пробуждая свернувшуюся змейкой обиду. Мерзко. Эти его намеки, интонации и колкости — я их совершенно не заслужила. Пытаясь затушить ворочающееся в груди раздражение, я сжимаю кулаки и, едва разлепляя губы, сплевываю: — Отвали. Черные брови сводятся, словно Эрик никак не ожидал от меня грубости. Он дергает уголком рта и насмешливо протягивает: — Вот как? Даже разговаривать со мной не хочешь? Да что с ним? То делает вид, что меня не существует, и ограничивается одной язвительной фразой, то решает, что самое время поболтать. Подстраиваться под его нестабильные желания я не планирую и легко пожимаю плечами: — Не хочу. Нужно на этом закончить. Уходить, пока не поздно. Пока мы не наговорили друг другу столько, что пробудившаяся от эмоций магия разнесла бы всю Академию. Но я стою, прибитая к полу насмешливым медовым взглядом, а Эрик хмыкает: — Надо же. Тебя так задела моя попытка о тебе позаботиться? Или Матвей запретил? Попытка позаботиться? Это которая? Когда он выставил меня полной дурой в гостиной или когда сбежал с праздника Рады, чтобы развлечься с Евой? Крылья носа вздрагивают. Я сжимаю челюсти и задираю подбородок, усмехаясь: — Матвей? Запретил? Ты что, пьян? Секундная пауза вырывает из меня нервный смешок и расставляет все по своим местам. Пальцем в небо. Я впервые ляпнула глупость и попала в точку. Да быть этого не может. — Даже если так, — небрежно пожав плечами, бросает Эрик. — Это что-то меняет? Едва ли. Я все еще не хочу с ним говорить. Пожалуй, даже больше, чем без этого крошечного нюанса. — Я ухожу, — зачем-то оповещаю Эрика, шагнув вперед. — Так нам точно не о чем говорить. Глупость. Нужно было развернуться и идти обратно. Вернуться к дальней лестнице и сбежать. Но я двигаюсь вперед, осознав свою ошибку слишком поздно. Ничего не предвещает беды. Опущенный взгляд Эрика, сверлящий ковер под ногами, усыпляет бдительность. Я даже верю, что сейчас просто уйду. Поравнявшись с ним, я делаю еще шаг, но пройти не успеваю. Длинные пальцы клешнями впиваются в мое запястье, стиснув до хруста. По предплечью тут же рассыпается волна мурашек. Эрик все еще смотрит вниз и говорит так тихо, что я готова сослаться на галлюцинации: — Хватит, Тея. Можешь считать, что ты выиграла, если тебе так угодно. В горле пересыхает. Я не могу двинуться, вцепившись взглядом в узор на ковре. Ноги немеют и врастают в пол, и собственный голос звучит словно со стороны. Хочется даже обернуться и проверить, не говорит ли это кто-то за моей спиной: — Я ни во что не играю, — слова царапают глотку. Эрик поднимает голову, медленно поворачиваясь. В его лице больше нет и намека на насмешку. Оно напоминает высеченную каменную маску. — Тогда зачем ты это делаешь? Голова кружится, не позволяя сосредоточиться на смыслах. Губы немеют, и я едва протягиваю: — Не понимаю, о чем ты. Я не могу сказать ничего более внятного. В голове становится совсем пусто. Легкие сжимаются. Хочется окунуться в ледяную прорубь. Голос Эрика звучит подозрительно близко, и он хрипит: — Да? Хочешь, чтобы я тебе объяснил? Ни один вопрос еще не звучал так угрожающе. Я сглатываю и собираюсь покачать головой, но резкий рывок разворачивает меня лицом к Эрику, выталкивая испуганный выдох. Он наступает на меня, проталкивая к стене, и цедит: — Чего ты добиваешься этим, Тея? — голос дрожит от ярости и потрескивает, словно в костер подбросили большое полено. — Ничего, — спешно мотаю головой, вжимаясь лопатками в стену. Сколько бы я ни пыталась отпрянуть от Эрика, преграда за спиной не позволяет отдалиться, а он напирает, сближая наши лица. Губы дергает кривая усмешка, и медовые радужки темнеют, когда он хрипло выдыхает: — Разве? Почему мне кажется, что это не так? Его пальцы все еще сжимают мое запястье, но подушечки аккуратно поглаживают кожу. В легкие проникает аромат сандала и можжевельника, и во рту пересыхает. Я не могу выдавить из себя ни звука, а Эрик окидывает меня откровенным взглядом, рассыпая по телу дрожь. Его губы двигаются так близко к моему лицу, что я едва разбираю слова: — Хотела, чтобы я злился? Чтобы пожалел о том, что не воспользовался твоей эйфорией тогда? — он шепчет, бросая каждый звук прямо в черепную коробку. Облизывает губы, остановившись на мгновение, и добавляет. — У тебя получилось. Что дальше? Дальше безжалостный звон в ушах и абсолютное непонимание, что делать. Быстрые удары сердца и ватные руки. Сбивчивые выдохи, жар, разливающийся по всему телу, до самых кончиков ушей, и дрожащие колени. — Мир не вертится вокруг тебя, — едва выдыхаю, хотя хочется захныкать и закрыть глаза. Губы Эрика невесомо скользят вдоль моей шеи, даже не касаясь, но я задыхаюсь. Сердце спотыкается и колотится так оглушительно, что становится жутко. Я проваливаюсь в темноту, разрываясь между двумя крайностями. Пусть он исчезнет. Пусть уже сделает что-нибудь. Пальцы Эрика стискивают мою талию, комкая ткань платья. Его нос проскальзывает по щеке, и медовый взгляд чиркает по лицу лезвием, когда он выдыхает: — Скажи, что устроила все это не из-за меня. Ужасно. Все, что сейчас происходит, просто чудовищно. Я должна оттолкнуть его, но тело предательски немеет. Отвернуться, но медовый взгляд не отпускает. Голос скачет и ломается: — Не из-за тебя. Эрик усмехается. Я кожей чувствую, как растягиваются его губы. Он поднимает ладонь и отбрасывает с моего лица прядь волос, подушечкой пальца цепляя висок. Хватка на моей талии сжимается плотнее, и Эрик шепчет: — Лгунья. Он наклоняется так быстро, что я не успеваю это осмыслить. Влажный язык проскальзывает между губами, вынуждая приоткрыть рот, и я покорно размыкаю челюсти. Совсем другой поцелуй. Эрик кусает и облизывает мои губы, толкается в рот, оглаживая кончиком языка нижний ряд зубов. Даже не пытается сдерживаться, вжимая меня в стену всем телом, а я задыхаюсь. Так жарко, что мысли плавятся. В глазах темнеет. Ватные руки отказываются двигаться, безвольно повиснув вдоль тела. Ладонь Эрика соскальзывает на бедро, и я сдавленно выдыхаю, ненавидя себя за вспыхнувшее желание. Мысли прорываются в сознание, оглушая. Так нельзя-нельзя-нельзя. Я знаю, что не найду в себе силы на правильное решение. В голове всплывает каждое обидное слово, каждая едкая реплика, каждый болезненный удар. Ева в дверях его комнаты, спешно застегивающая блузку. Словно отрезвляющая пощечина. Магия вспыхивает под кожей, мгновенно отозвавшись на зов. Эрика отбрасывает назад. Я распахиваю глаза, столкнувшись с непониманием в его взгляде. Он порывисто поднимается, но я выставляю вперед ладонь, не позволяя ему подойти: — Сам в себе разберись, прежде чем учить других, — слова прерываются сбивчивыми выдохами, обида в голосе плещется ядовитым морем. Эрик застывает, сводя брови. Словно действительно не понимает. Словно тут можно не понять. — О чем ты? — хрипло переспрашивает он. За грудиной болезненно колет, но я спешно приглаживаю волосы и поправляю платье, дергаясь к лестнице. Никаких объяснений. Он их не заслуживает. Я не стану унижаться и разжевывать, в чем проблема. — Тея, постой, — голос у Эрика вздрагивает и застывает. Я уже сбегаю по ступеням, не позволяя себе поддаться на искреннее непонимание. Нужно вернуться к себе. Закрыться в комнате и принять холодный душ. Смыть с себя это наваждение, а потом обрушиться на кровать и тонуть в убийственном чувстве вины и безумных диалогах с собой.