6. Тени

Такие ночи всегда требуют тщательного планирования, пусть даже каждый меченый поклялся хранить тайну. Сейчас, в Басгиате, нас больше сорока, почти вдвое больше, чем в прошлом году, а собираться группами больше трёх, чтобы это не расценили как попытку измены Наварре, мы всё ещё не можем. На объяснение всем дальнейшего плана действий уходит больше времени, чем следовало бы, и приходится полагаться на то, что горстка наших старших всё же смогли найти достаточно удачных моментов, чтобы нашептать эти инструкции всем первогодкам, и желательно так, чтобы не вызвать подозрений. Живот сводит, пока я иду в тишине вдоль извивающейся реки вместе с Имоджен, к дереву, которое в этом году мы выбрали местом встречи для нашего ночного рандеву. Сложно сконцентрироваться, пока мои тени расползаются по Квадранту, отчаянно пытаясь убедиться, что все смогли выбраться, ни у кого не вызвав подозрений своим отсутствием. Яркий проблеск розовых волос привлекает моё внимание, когда Имоджен опускает свой капюшон, и только тогда я понимаю, что мы уже дошли до нужного дуба. — Все смогли выбраться? — её взгляд напуган. — Да. — Говорю я, и её тело слегка расслабляется, выпуская длинный выдох. — Нас так много, что меня это нервирует. А что если... — она замолкает, и я уже знаю, о чём она думает. Прошлый год. Мёртвый взгляд парня, которому ей пришлось свернуть шею, когда тот оказался просто не в то время, не в том месте. — Твоя печать теперь облегчает задачу, — напоминаю я ей. Среди всех нас, мы с ней — крайне грозный дуэт для такого рода операций. Мои тени могут их вывести, а она — может стереть воспоминания любому, кто увидит нас. Она кивает, сжимая губы, и смотрит в сторону реки. Я перевожу взгляд туда же, и наблюдаю, как приближаются другие, двигаясь тем же путём, что и мы. Где-то надо мной раздаётся микро треск ветки, совсем тихий, но мои тени инстинктивно выныривают, обвиваясь вокруг дерева. Шумы в лесу — обычное дело, не о чем беспокоиться, особенно ночью, когда вокруг суетится бесчестное количество животных. Я вздрагиваю, когда мои тени находят источник шума, они находят крепко прижавшуюся к стволу Сорренгейл, всего в нескольких футах над нами. Желудок исполняет кульбит. Боги, всё это время я был прав насчёт неё? Мне стоит убить её здесь и сейчас, скинуть с дерева на землю прямо перед всеми, когда они подойдут, и убить. Блядь, нет. Шпион она или нет, я больше никогда не смогу смотреть в глаза Бреннану, если публично казню его сестру. Если я и должен убить её, то сделаю это один на один, ну, просто, чтобы после этого было возможно жить с самим собой. Тени сгущаются вокруг неё. Неважно, что она услышит сегодня, она не доживет до момента, когда сможет рассказать об этом. Тени замирают, шепча мне в ответ, обретая собственный разум. Посмотри на сумку вокруг её талии, они напрягаются. Она наполнена ягодами, настаивают. Без моего на то приказа, они скользят по дереву словно змеи, добираясь до самых верхних веток, где на плюще, вьющемся вдоль ствола, полно этих самых фиолетовых ягод, густо свисающих на нём. Не имею ни малейшего понятия, что с этим делать. Какая вообще может быть адекватная причина тому, что она висит на дереве посреди ночи, собирая ягоды? И это никак не стыкуется с теорией шпионажа для её матери... стоп, я, блядь, на полном серьёзе сейчас думаю о том, что она каким-то образом узнала место нашей тайной встречи и проголодалась, пока ждала всех нас? Осознание проходится по мне разрядом тока. Есть очень простой способ выяснить на какой она действительно стороне. Если я позволю ей услышать достаточно, то смогу посмотреть, что она с этим сделает. Я всегда хорошо разбирался в людях; потребуется не слишком много времени, чтобы она разболтала все свои секреты, когда я приставлю клинок к её глотке. — А если они узнают, что мы устраиваем встречи? — Тихий напуганный голосок одной из первокурсниц выдергивает меня из мыслей, дети мятежников рассредоточились вокруг меня в форме полукруга. — Мы уже два года их устраиваем, и они так и не узнали, — успокаиваю её я, прислоняясь к самой нижней ветке дерева, — И не узнают, если только один из вас не проболтается. А если проболтается — я узнаю. — Узнаю, потому что все мы будем мертвы. Но, как говорится, никогда не поздно проверить свои шансы, — Как сказал Гаррик, мы уже потеряли двух первогодок из-за их собственной неосторожности. Теперь нас всего сорок один на весь Квадрант Всадников, и, хоть мы и не хотим потерять никого из вас, но это неизбежно произойдёт, если вы не позаботитесь сами о себе. Обстоятельства всегда против нас, и поверьте мне, каждый наваррианец в квадранте будет искать причину назвать вас предателем и подтолкнуть в пропасть. Тихий шепот согласия не вселил в меня особой уверенности. — Скольким из вас предстоит отнести свои задницы на маты и биться там за свою жизнь?— спрашиваю я, уже зная ответ. У некоторых, как у Лиама, в приёмных семьях было больше свободы, чтобы успеть натренировать выносливость и парочку нужных мышц, но по взглядам других я давно понял, что не всем подвернулась такая удача. В воздух взлетело четыре руки. — Дерьмово. — Это больше, чем я ожидал. Гаррик вздохнул: — Я научу их. Нет, я не могу этого допустить. Гаррик и так едва успевает поспать, каждую ночь шныряя по ближайшим аванпостам и по другим квадрантам Басгиата, чтобы залутать так много оружия, как только может. — Ты наш лучший боец, — возражаю я, покачав головой. — Это ты наш лучший боец, — говорит Боди. — Может, самый грязный боец? — съязвила Имоджен. Всадники второго и третьего курса рассмеялись, и Лиам ухмыльнулся, кивая, в знак согласия с этой невероятной оценкой. Я заулыбался, чувствуя себя с ними более непринужденно, чем за последние недели. — Ахуеть какой безжалостный, тогда уж, — добавил Гаррик. — Гаррик наш лучший боец, но Имоджен вполне может сравниться с ним, и она гораздо более терпелива, — говорю я, и губы Имоджен слегка дёргаются от комплимента, — Так что все четверо распределитесь между ними для тренировок. Группы по трое не привлекут нежелательного внимания. Что ещё вас беспокоит? — Я не могу в этом участвовать. Я осматриваю толпу в поисках тихого напуганного голоса. Бран. Один из первокурсников, до печального худой, с тёмными кругами под глазами. Честно говоря, я вообще удивлён, что он пережил парапет. — Что ты имеешь в виду? — Но я уже знаю, что он собирается сказать; каждый год есть как минимум один такой кадет, и они никогда не доходят дальше Молотьбы. — Я не могу в этом участвовать, — Его глаза бледнеют от страха. — Смерть. Бой. Всё это. Парню сломали шею в день просмотров прямо передо мной! Я хочу домой! Ты можешь помочь мне с этим? — Я не свожу с него глаз, хоть и знаю, что все остальные взгляды устремлены на меня. — Нет, — я пожимаю плечами. — Ты не выживешь. Лучше прими это сейчас и не отнимай моё время. Я игнорирую вздохи вокруг меня, и, когда отвожу от него взгляд, уже мысленно вычеркиваю имя мальчишки из своего списка. Два года в Басгиате научили меня разделять эмоции; я просто не могу позволить себе расщеплять внимание ещё больше, чем уже делаю это сейчас. — Это было немного грубо, брат, — упрекнул меня Боди. — А что ты хотел услышать, Боди? Я не могу спасти всех, и особенно тех, кто не хочет даже бороться, чтобы спасти себя. — Чёрт, Ксейден. — Гаррик потирает переносицу, — Просто охренительный способ приободрить. — Если им нужны ебаные мотивационные речи, то мы оба знаем, что до дня выпуска они не доживут. Давай смотреть правде в глаза. Я могу держать их всех за руки и затирать кучу блядских пустых обещаний о том, что каждый обязательно справится, если это поможет им засыпать по ночам, но, по моему опыту, правда куда более эффективна. Я снова смотрю на первокурсника, пытаясь добиться от него того, чтобы он услышал меня, принял это как вызов, несмотря на всю трудность. Но эта вспышка жестокости была не только для него, она для всех первокурсников, у которых есть шанс, и которым кровь из носу нужно понять, что дальше будет только хуже. — На войне гибнут люди. И не славной смертью, о которой воспевают барды. Они умирают от сломанных шей и падений с двухсотфутовой высоты. Нет ничего романтичного в выжженной земле и запахе серы. Это, — я обвожу пальцем каждого вокруг и указываю в сторону цитадели, — не какая-то сказочка со счастливым концом, где все будут жить долго и счастливо. Это суровая, холодная, безразличная реальность. Не все из вас вернутся домой... — Блядь, совсем забыл про нашего Маугли на дереве. Это не тот секрет, которым я сейчас готов рискнуть перед ней. — ...в то, что осталось от наших домов, — вяло добавляю я, — И не заблуждайтесь, мы вступаем в войну каждый раз, когда ступаем в Квадрант. Поэтому, если не возьмёшь себя в руки и не будешь бороться за жизнь, то нет. Ты не выживешь. Я ожидаю, что он заплачет или начнёт рассказывать мне хрень собачью о том, что он пытается, но в ответ лишь оглушительная тишина. — А теперь кто-нибудь дайте мне проблему, которую я действительно могу решить, — подытоживаю я. — Инструктаж, — выдает Челси, и мой пульс учащается, тени напрягаются на случай, если она скажет лишнего, — дело не в том, что я не догоняю, просто информация... — она замолкает, пожимая плечами. — Это сложно, — отвечает Имоджен, многозначительно глядя на меня. Помоги им, будто говорит она. Докажи им, что ты не хладнокровный ублюдок, которому плевать выживут ли они. Я знаю, что Сорренгейл прислушивается к каждому нашему слову, пока висит на своей ветке. — Ты учишься тому, чему тебя учат, — отвечаю я, аккуратно обходя ту грань, что может раскрыть всю правду, — Держи в голове то, что знаешь, но повторяй за ними всё, что они скажут тебе. — Я вновь оглядываю всех вокруг, каждый таращится на меня с максимально мрачным видом, — Кто-нибудь ещё? Лучше спрашивайте сейчас. У нас нет времени торчать здесь всю ночь. — Когда мы сможем убить Вайолет Сорренгейл? — спрашивает Коби, громила первокурсник, стоящий позади всех. Мои тени окутывают пространство ближе к ней, как только звучит её имя. Я знаю, что она слышала. И, если она всё-таки невиновна во всём этом, я бы не хотел давать ей ещё больше поводов не доверять нам. — Да, Ксейден, — ледяным тоном говорит Имоджен, прищуривая глаза, — когда мы наконец получим наше возмездие? Я зеркалю её взгляд, прекрасно зная, что она специально проверяет меня перед всеми и хочет заставить дать то же обещание, что я дал ей, ещё раз, в этот раз на глазах у всех. И я даже немного подыгрываю: — Я уже сказал тебе, что младшая Сорренгейл моя, и я разберусь с ней, когда придёт время. — Ты ещё не усвоила урок, Имоджен? — подключается Боди, — Как я слышал, Аэтос заставил тебя драить посуду весь следующий месяц за то, что ты использовала силы на мате. Имоджен бросается на него взглядом. — Её мать несёт ответственность за казнь моей сестры и мамы. Я должна была сделать гораздо больше, чем просто сломать ей плечо. — Её мать несёт ответственность за то, что схватили почти всех наших родителей. Не её дочь. — Возражает Гаррик, скрещивая руки на груди. По его плотно сжатой челюсти я точно знаю, что его бесит снова вести тот же разговор, что и той ночью. — Карать детей за грехи родителей — метод наваррианцев, а мы из Тира. Я чувствую, как эта мысль оседает и среди других. Но Имоджен всё ещё не может успокоиться. — То есть, нас прислали сюда из-за того, что сделали наши родители годы назад, запихали в эту камеру смертников, под видом академии, а она... — Если ты вдруг не заметила, она находится в этой же камере, — огрызнулся Гаррик, — Похоже, её уже постигла та же участь. Я смотрю на всех, кто собрался вокруг, и вижу, как их взгляды смягчаются, как месть в их глазах угасает и сменяется чем-то похожим на сочувствие. Всего несколько верно подобранных слов, и Гаррик заставил их увидеть в ней не просто лёгкую добычу для свершения мести, но и такую же жертву обстоятельств, попавшую под перекрестный огонь на войне, в которой никто из нас не хотел участвовать. В этом он всегда был намного лучше меня. Боги, я надеюсь она стоит нашей веры. Лицо Имоджен всё ещё кривится от несогласия, и я вмешиваюсь: — Не забывайте, что её братом был Бреннан Сорренгейл. И у неё ровно столько же причин ненавидеть нас. — Я смотрю прямо на Имоджен и Коби, надеясь, что теперь посыл ясен. Она может быть настолько же невинна во всём этом, как и Бреннан, и пока мы не узнаем, никто не тронет её. — И я не собираюсь повторять тебе снова. Она моя. Есть желающие поспорить? Тишина. — Хорошо. Тогда возвращайтесь к себе, идите по трое. Я наблюдаю, как они уходят, приближаясь к цитадели, скрывая их тенями, насколько это возможно. Слышу, как Вайолет делает глубокий выдох облегчения прямо надо мной. Она не выйдет, пока я не уйду, она не дура. И поэтому я сваливаю тем же путем, что и остальные, позволяя теням окутать меня темнотой, а затем возвращаюсь той же дорогой и останавливаюсь в нескольких шагах от дерева. Стоит отдать ей должное, сидела она там охренеть как долго. Но, когда она наконец спрыгивает с последних четырех футов над землей, я тут же бросаю тень, хватая её за талию ещё до того, как она успевает до конца выпрямиться. Моя рука вокруг её шеи, я зажимаю её между своей грудью, а она даже не успела моргнуть. — Закричи — и умрёшь. — Шепчу я ей на ухо, сменяя руку кинжалом, приставляя его к её глотке, — Гребанная Сорренгейл. Она зажата со всех сторон, но у неё всё равно хватает наглости ответить: — Как ты узнал? Дай угадаю, ты почувствовал запах моих духов. Разве не это всегда выдает героиню в книгах? И это настолько невинный и неожиданный вопрос, что, несмотря на все мои подозрения, из груди вырывается смешок. — Я заклинаю тени, но, конечно, тебя выдал твой парфюм. — Я отпускаю её, опускаю нож и делаю несколько шагов назад, чтобы посмотреть на неё. Её челюсть достигла земли. — Твоя печать — заклинатель теней? Чистый шок и потрясение на её лице заставляют мою бровь взмыть вверх. Захватывающе. Если она здесь как шпион, ей ни хрена не рассказали о её враге. И сейчас, несмотря на все её лазания по деревьям и подслушивание личных разговоров посреди ночи, как никогда кажется, что она здесь не поэтому. Разве Аэтос не сказал бы ей? Что это, мать вашу, тогда было за представление на прошлой неделе в ротонде, если он не предупредил её держаться подальше? — Что, Аэтос не говорил тебе не оставаться со мной наедине в темноте? — Говорю я бархатным голосом. Она выхватывает из ножен на бедре кинжал и выставляет прямо на меня, хватка совершенно паршивая, а стойка так вообще кошмар. Она не зарежет меня, даже если попытается. — Так вот как ты собирался разобраться со мной? — бросает она вызов. — Подслушивала что ли? — Будто я и так не знаю, что она слышала каждое слово, — Ну, теперь мне, возможно, действительно придётся тебя убить, — говорю я, изучая её реакцию, но уже убираю свой клинок в ножны на груди. — Тогда давай покончим с этим. — Она достаёт ещё один кинжал и отходит назад. Руки расставлены на несколько дюймов шире, чем нужно, она оставляет своё тело открытым. Я перевожу взгляд с одного кинжала на другой, а затем выдаю: — И это — лучшая стойка в твоём арсенале? Неудивительно, что Имоджен чуть не оторвала тебе руку. — Я опаснее, чем ты думаешь, — выплёвывает она мне в ответ, занося одну руку ещё дальше. — Да уж, я вижу. — Ухмыляюсь я, наслаждаясь тем, как горят её глаза, когда она злится. — У меня аж колени от страха дрожат, — подкидываю масла в огонь. Мне очень интересно, что будет, когда её пламя достигнет предела. Она разворачивает кинжалы и швыряет их мне за голову. Безошибочный звук треска дерева от вошедшего в него металла раздаётся ровно позади меня. Она и не планировала навредить мне, и это было понятно хотя бы по тому, как она двигалась, но мой пульс всё равно участился. Внешне же я не шелохнулся, неотрывно смотря в её глаза, пылающие яростью. — Ты промахнулась. — Разве? — Она чуть наклоняет голову, доставая ещё два кинжала, — Почему бы тебе не сделать пару шагов назад и не проверить свою теорию? О, это действительно возбуждает мой интерес, но на лице я изображаю полное безразличие. Отступаю назад, пока спина не ударяется о дерево, и моих ушей касаются прохладные металлические рукоятки. — Скажи ещё раз, что я промахнулась. — Её голос смертоносен, она проворачивает один из своих кинжалов, явно собираясь повторить тот же приём. Надо же, вы только посмотрите на это. Она не невинная жертва, и не лёгкая добыча. Она настолько же убийственна, как и каждый из нас, и прячет всё это прямо на виду. — Очаровательно. Ты вся такая хрупкая и ломкая, но на самом деле — ты маленькое и очень жестокое создание, не так ли? — Мои губы растягиваются в улыбке, когда я создаю из теней пальцы и вытаскиваю кинжалы из дерева, роняя их в свои руки. Как и всегда, наблюдая за тем, какой эффект это оказывает на людей, показывая, насколько смертоносным меня делает моя печать. Эти тени — не просто темнота, они не просто выжидают и слушают; они полностью подчиняются моей воле и могут принять любую форму, выжать жизнь из кого-угодно по моей команде. Многие люди инстинктивно отшатываются назад, их глаза расширяются от страха. Но не Вайолет. Я ничего не могу прочитать в её взгляде. Отталкиваюсь от дерева и подхожу ближе, она снова вертит кинжалы в руках, готовясь к ближнему бою, хоть и знает, что я могу убить её ещё до того, как она успеет моргнуть. Я протягиваю ей её клинки и говорю: — Тебе стоит показать этот маленький трюк Джеку Барлоу. — Что, прости? — Она поднимает руки выше, даже не собираясь ослаблять оборону. Хорошо. Она умнее большинства других. Я придвигаюсь ещё ближе, пока кончик её клинка не упирается мне в живот. — Тому ломателю шей, первогодке, который вполне публично поклялся убить тебя, — поясняю я, параллельно пробираясь рукой под её плащ, чтобы вставить один из её клинков в ножны на внешней стороне бедра. Она смотрит на меня, её глаза горят от ярости, но она не делает никаких попыток ударить или оттолкнуть меня, я оттягиваю край плаща ещё дальше, чтобы вставить в ножны на рёбрах второй. И останавливаюсь. Её волосы так сильно контрастируют с чёрным кожаным жилетом. Серебристые пряди, переплетенные между собой, кажется, блестят в лунном свете. Я знал, что она сохранит свои длинные волосы, но они всегда были заколоты на голове. Теперь всё ощущается по-другому, будто это крохотная часть неё, посреди всего, что это место у тебя отнимает. Она выглядит как Вайолет, которую я представлял, когда Бреннан рассказывал о ней. И теперь она настоящая. Но она — она, и она — не она. Та Вайолет в его историях была исключительно мягкой и милой. У этой Вайолет есть стержень, в её глазах плещет сила, доказывающая то, что ты не узнаешь, на что она способна на самом деле, пока сам не подтолкнешь её. Я пялюсь на её волосы, не делая ни единого вдоха, кажется, слишком долго, а затем засовываю кинжал в её ребра. — Он, вероятно, подумает дважды, прежде, чем замышлять твоё убийство, если ты метнёшь в его голову парочку кинжалов. — Потому что честь прикончить меня принадлежит тебе? — Снова бросает она вызов, — Ты хотел моей смерти задолго до того, как твой маленький клуб решил собраться у моего дерева, так что, думаю, ты уже практически похоронил меня в своём воображении. Её клинок всё ещё упирался мне в живот. — Ты собираешься кому-нибудь рассказать о моём маленьком клубе? — Я смотрю на неё, желая увидеть правду в любом ответе, что она выдаст. Если собирается — ей конец. Всем нам. — Нет. — Легко отвечает она. В ней нет страха, она говорит «нет» не потому, что знает, что это именно то, что я хотел бы услышать. Она действительно имеет это в виду, я, блядь, уверен в этом. — Почему нет? — Я наклоняю голову набок, пытаясь понять, кому она предана, и задаюсь вопросом, знает ли она вообще правила, — Детям офицеров-предателей запрещено собираться в... — Группы больше трёх. Я в курсе. Я живу в Басгиате дольше, чем ты, — огрызается она. — И ты не собираешься бежать к мамочке или к своему драгоценному маленькому Даину, чтобы рассказать им, что мы собираемся? — Аэтос использовал бы это против нас не моргнув и глазом, цепляясь за свой дорогой всемирно-блядь-важный Кодекс. — Ты помогал им. Я не понимаю, почему за это нужно наказывать. И в этот самый момент, всем своим нутром я чувствую — она из хороших. Она, точно как и её брат, видит разницу между правилом и приказом, между правильным и неправильным. Она совершенно не похожа на эту хнычущую змею в лице её лучшего друга. И она здесь определённо не по заданию своей матери. — Я не собираюсь никому ничего рассказывать, — настаивает она. Я верю ей. Я смотрю на неё, будто могу видеть её мысли. Что-то глубоко внутри подсказывает мне, что она мне понадобится. Может, не сегодня, не сейчас. Но скоро. И то, что я решил доверять ей, совершенно не значит, что она станет доверять мне. Вокруг неё слишком много предрассудков и людей, льющих в уши яд. Мне придётся хорошо потрудиться, чтобы сохранить хотя бы её нейтралитет в этой войне, не говоря уже о том, чтобы она была на нашей стороне, когда мир начнёт разваливаться на части. — Интересно, — наконец говорю я, — Посмотрим, сдержишь ли ты своё слово, а если сдержишь, то я, к сожалению, похоже буду должен тебе услугу. — Я разворачиваюсь и направляюсь в сторону цитадели, прежде, чем она успевает возразить. — Ты не собираешься разбираться со мной? — Кричит она мне в след. — Не сегодня! — Говорю я в ответ, уже представляя ахуй на её лице. Она усмехается: — И чего же ты ждёшь? Понятия не имею. — Будет не так весело, если ты будешь знать заранее, — придумываю я на лету, — А теперь быстро в кроватку, пока твой командир не понял, что ты нарушаешь комендантский час. — Что? — Я буквально могу слышать, как падает её челюсть, — Ты мой командир! Я закручиваю вокруг себя тени, втихаря улыбаясь самому себе, а затем исчезаю в них.