Глава 4

— Главный герой вашего романа осознаёт, что существует в художественной реальности и действует не по собственной воле, а по воле автора произведения. Заезженный прием, но вы дали ему второе дыхание, — любительница женьшеневого чая изменила себе, пригубив облепихового — того самого, который мы с ним пили во время моего собеседования. — Открытие истины не вызывает у героя какого-то отторжения, ужаса, непринятия; не ведет к катарсису. Герой продолжает жить, как жил, всё ещё осознавая, что делает это, потому что так хочет автор. И в девушку он влюбляется только потому, что автору нужна любовная линия. Но это опять же героя совсем не смущает. И конец, когда автор, недовольный написанным, рвет, чиркает и сжигает роман, принимает спокойно. Один только вопрос. Насколько я понимаю, роман повествует про наше время. Сейчас все авторы печатают свои произведения на компьютере, ноутбуке, планшете — в общем, на том гаджете, на котором им удобнее. Ваш автор в этом смысле невыгодно выделяется. Он же не Гоголь в конце концов. Не лучше ли сделать так, что автор удаляет файл с рукописью? Зачем сжигать? Это избито. — Вы правы, но в том-то и суть. Видите ли, я и сам пишу тексты от руки, а моя помощница, — он посмотрел на меня, но не так, как обычно — не долго, не пронзительно, а очень быстро, буквально одним глазком, — переводит их в электронный формат. В этом плане роман немного автобиографичен. Начитавшись про Гоголя, Булгакова, Кафку, Стивенсона и им подобных, я сжёг свой первый роман. Мне было девятнадцать. Подростковый максимализм, скажете вы. А я отвечу, что недавно, буквально неделю назад, сжег финал повести, который мне не понравился. На мой взгляд, в огне, пожирающем неудавшуюся рукопись, есть что-то очистительное. Но дело не только в этом. Меня пугает, что информация, попадающая в цифровое пространство, остаётся там навсегда. Не хочу, чтобы потомки — если меня, конечно, будут читать после моей смерти — нашли тот роман или ту ужасную концовку… Предпочитаю свести вероятность позора к нулю. Потом не отмоешься. Хорошо, что, в отличие от того же Гоголя, я не додумался направить рукопись в какой-нибудь журнал. — Вышел бы второй «Ганц Кюхельгартен», — рассмеялась любительница женьшеневого чая. — Только в прозе. К счастью, не в стихах. — Про очистительную силу мне понравилось. Но всё-таки кое-что надо подправить. Не против, если мы перейдем на «ты»? — Нет, конечно. Так какие правки?.. Они говорили про вещи, непосредственно касающиеся моей работы, но я не слушала. Все мои мысли сводились роману, который он сжёг в девятнадцать лет. Вроде обычная история. Кому не бывает стыдно за написанное в девятнадцать? Но он не рассказывал мне про этот роман, а ей, женщине, которую видел впервые, рассказал. Это ради того, чтобы его точно издали, или из-за красной помады, оставшейся на краю чашки? — … этот эпизод надо убрать. И в целом рукопись нужно сократить на авторский лист. Нынешний объём мы не потянем. А вот если сократите, то в августе или начале сентября ваш роман появится в книжных магазинах. Это я могу обещать. Редакция крайне заинтересована. — Что думаешь? — спросил он у меня. Я будто в полусне наблюдала, как официантка в фирменном платье ставит на стол вареники с вишней, овощной салат и мою золотисто-прозрачную уху с лоснящимися от масла гренками, к которым у меня пропал всякий аппетит. Потянуло чесноком. Я успела расстроиться, что от меня будет пахнуть. Взгляды я не замечала. Меня занимало только одно: проклятый чеснок. — Ты в порядке?.. Прикосновение к руке заставило поднять глаза, и только тогда я поняла, что мои сотрапезники чего-то от меня ждут. Любительница женьшеневого чая настороженно сощурилась, но в этом жесте не было ни враждебности, ни тайного соперничества. На его же лице не осталось былой весёлости. Он выглядел очень обеспокоенно, как в те минуты, когда зачитывал вслух новый рассказ. Мне стало стыдно за то, что я ушла в себя, потеряла нить разговора и не знала, что должна ответить. Мои щёки горели. Я долго не могла понять почему. Только секунд через десять, когда непрерывный зрительный контакт стал совсем странен, я осознала, что крепко держу его руку. Не просто держу, а вцепилась своей потной ладонью так, словно без неё упаду. Любительница женьшеневого чая продолжала сидеть, прищурив глаза, но теперь она будто лукаво посмеивалась. Я нервно выдернула руку, из-за чего мои сотрапезники вконец взволновались. — Может, на воздух? Здесь довольно душно, — предложил он. Я замотала головой. Какой мне воздух? Я ем горячую уху в тридцатиградусную жару. Какая глупость! Я вспотела вовсе не из-за этого. — Вам плохо? — поинтересовалась любительница женьшеневого чая. — Тогда правда лучше на воздух. — Я хорошо себя чувствую, просто задумалась. О чём вы меня спрашивали? — Про правки. — Про правки… — повторила я, по-прежнему не понимая. — Речь шла про то, что нужно сократить роман на авторский лист и убрать главу. Что думаешь по этому поводу? — На целый авторский лист? Это очень много. У вас каждое слово на месте! Текст много потеряет, если его сокращать! — Не спорю, но текст слишком объёмный. У меня есть рамки, за которые я не могу переступать. Исключений мы не делаем, — добавила любительница женьшеневого чая. — Мы готовы опубликовать ваш роман только в сокращённом виде. Думайте, интересно вам это или нет. Недели хватит? — Один авторский лист? Может, хоть половину? Но мне ясно дали понять, что этот вопрос принципиален и не обсуждается. — Так что ты думаешь? — опять спросил он, когда мы попрощались с любительницей женьшеневого чая и застыли на переходе, ожидая, когда загорится зелёный. — Если сокращать, придётся убрать какую-то сюжетную линию… — А надо ли сокращать? Я внимательно посмотрела на него, внимательно смотревшего на меня. Сердце забилось так громко, что я услышала его стук, стоя на оживлённой московской улице. — Не надо. Только если ради публикации. Но я бы, честно, не стала. Не представляю, что оттуда можно выкинуть. — Что-нибудь да можно. — Тогда это будет другой роман. Он согласился без слов, еле-еле улыбнувшись самыми уголками губ. — Я тут заметил, кстати. Не сейчас, уже давно, — продолжил он, когда мы шагнули на дорожную зебру и нас со всех сторон объял поток людей. — Скоро год, как мы знакомы, а ты всё ещё говоришь мне «вы». Я что, настолько старый? Старый? Я бы не сказала. Он старше меня на двенадцать лет, но я редко это замечаю. — Я не из-за возраста, а потому, что уважаю вас… — Я тебя тоже уважаю. — Я уважаю вас как писателя, которым восторгаюсь… — А я уважаю тебя как редактора, которым тоже восторгаюсь. — Хорошо, я постараюсь на «ты». Но могу некоторое время с непривычки по-старому… — Ничего, обещаю сразу же тебя поправлять. В его голосе было столько уверенности, что не возникало сомнений: вскоре я забуду, как говорить ему «вы». — А почему вы… то есть ты… почему ты не отвечал мне все выходные? Я прочла новую концовку. Хотела сказать, что думаю. — Потому что я нашёл старую рукопись. Я резко остановилась прямо посреди лестницы в метро. — Почему я узнаю об этом только сейчас? И где же она была — эта рукопись? Он деликатно взял меня под локоть и повел вниз, попутно говоря: — Кто-то принёс мой портфель в бюро забытых вещей. В портфеле были права — благодаря ним рукопись и вернулась. Я сам удивился, что позвонили спустя два месяца. Найти человека не так сложно, меня тем более. Самое интересное: в бюро сказали, что портфель принесли на тот момент вчера. — Как вчера?.. Вы забрали портфель? — Ты. Я густо покраснела. — Ты забрал портфель? — Да, забрал. Рукопись в полном порядке, всё остальное тоже на месте. — Странная история. — Согласен: очень странная. По пути домой я не переставала думать, кому понадобилось проворачивать трюк с портфелем: хранить его у себя месяцы, а потом ни с того ни с сего возвращать настоящему владельцу. Я настолько увязла в мыслях, что чуть не пропустила свою остановку. Меня увлекла мысль, что кто-то мог сделать это намеренно.