Глава 18. Неизбежное прощай

      Темнота казалась прозрачной и негустой — в ней улавливались очертания прямоугольной комнаты и предметов мебели, пахло высохшей соломой и лекарственным чаем, из чего Тоширо сделал вывод, что он не в Аду.       «Где тогда? В Раю? В Рукогае? В какой-то богом забытой деревне в Генсее? Я умер?»       Мозг генерировал вопросы о настоящей жизни и по существу, и Тоширо определил дальше, что всё ещё болтался в своём прежнем, поражённом теле. Он приоткрыл рот. Рёбра привычно заболели на вдохе, лёгкие прожгло огнём на выдохе и в горле заскребло. Тоширо кашлянул чуть ни из недр желудка и тут же ощутил привкус цинка на языке. Чёрт… Диплом лекаря не нужен был, чтобы понять — алой лентой замаячила финишная прямая.       — Ты держишься молодцом, хоть уже всё понял, — прозвучал глубокий мужской голос в темноте. — Меня всегда восхищало твоё врождённое хладнокровие.       — Ишшин?       — Я открою окно, погоди. Думаю, тебе лучше зажмуриться, сынок.       Тоширо выполнил просьбу и услышал глухой стук деревянных ставней, которыми закрывали проём окна, когда становилось холодно. Неужели он провалился в беспамятство на месяцы, и зима успела нагрянуть в Общество душ? Умереть ледяному капитану в снегопад выглядело бы поэтично.       — Какой сегодня день? Дата? Сколько я…       — Пятнадцатое октября. Вчера были состязания.       — Вот как. Я думал, отключился на дольше.       — Дезориентация мысленная, как и физическая, — один из признаков болезни Паркинсона, впрочем… полагаю, твой случай не похож ни на одно известное мне заболевание. У тебя — их всех понемногу.       — Я рад, что расшевелил твой медицинский интерес.       Тоширо посмотрел в спину своего старого капитана, так и оставшегося стоять лицом к окну, и не заметил в его профиле и тени улыбки, что выглядело неестественно. Тоширо криво ухмыльнулся: язвил сегодня только он. Умирающим прощалась любая вольность.       — Ты знал с самого начала? — мелькнула вдруг мысль.       — Я стал присматриваться, когда скончалась Рангику, а смерти капитанов Мугурумы и Оторибаши лишь укрепили мои подозрения. Между вами, воскресшими из зомби в криокамере капитана Куроцучи, определённо существовала связь, но ты — сильнее их всех, потому протянул так долго.       У Тоширо скрипнули зубы, и подкатившая к горлу волна возмущения заставила вновь закашляться и сглотнуть обратно сгустки крови.       — Чёрт бы тебя побрал, старик! Ты знал, что я всё равно умру, и тем не менее постоянно сватал мне своих дочерей? Ты что, садист? Или от Урахары больным юмором заразился? Ичиго. Карин. Юзу. У них ранимые души. Я всегда считал тебя любящим отцом…       — Так и есть, — Ишшин взглянул на него поверх плеча и вроде улыбнулся — в густой щетине той улыбку было не разобрать. — Куукаку говорит, что я люблю всех детей, независимо от того, мои они или чужие. И так случилось, что я привязался к одному мальчугану, пришедшему в мой отряд больше ста лет назад…       — …тц, только не говори мне, что я «сын, которого у тебя никогда не было».       — Я всегда считал проницательность твоей сильной стороной.       — Похвала за похвалой и сплошь банальные. Постыдился бы, дочь — писатель.       Ишшин тяжело вздохнул и поменял скрещенность рук на груди. Он гипнотизировал что-то или кого-то через окно, и у Тоширо сердце подпрыгнуло:       — Позови её. Юзу должна знать, что я пришёл в себя.       — Не сейчас. Я отправил её отвлечься садом — Юзу провела целую ночь в мольбах всем известным богам, чтобы ты очнулся. Бедная девочка… — У старика напряглись жилы на шее и скулы. — Порой я ненавидел тебя, Тоширо, так сильно, что готов был раздавить твой череп вот этими, собственными, руками… — уставился Ишшин на свои мощные пятерни, а затем до хруста сжал их в кулаки и всплакнул. Не позёрски, по-настоящему, тихо пустив скупую слезу по щеке, сглатывая несколько раз застрявший под кадыком ком. — Но я видел счастливые глазки моей Юзу, её мечтательную улыбку, появившиеся в ней энергию и настоящую радость. Не ту, которой она всегда всех одаривала сама. А ту, которую подарили ей и которая пронизывала её насквозь как лучики помещённого внутрь солнца. И я понимал, что ты преподнёс его ей. Ты — тот, кто дал ей любовь и подарил здесь смысл жизни, кто смог позаботиться о ней, не как о младшей дочери или младшей сестре, а как о прекрасной молодой женщине, равной тебе и другим, в которую сложно не влюбиться. Я знал когда-то такую же…       Тоширо рассчитывал на последующий блок из воспоминаний про мать девочек, но Ишшин умолк, проворачивая далёкие счастливые моменты в своей голове, а не вслух, и Тоширо остро почувствовал себя лишним. Он поёжился, упёрся спиной в матрас, чтобы хотя бы отвернуться, но тут же озадаченно моргнул — он почти не чувствовал тела ниже шеи: его не парализовало, но руки, ноги, туловище были набиты грузом и усталостью до такой степени, что невозможно было шевельнуться даже на сантиметр.       Огромный ком встал теперь поперёк горла Тоширо, и он часто задышал, легко впадая в панику. Произошло то, чего он боялся. Его время ушло. Осталось никаких надежд или шансов. И Тоширо закашлялся вновь, чуя, как кровь вырвалась сквозь стиснутые зубы.             Ишшин подошёл к нему и вытер губы личным носовым платком с вышитыми Юзу инициалами. У Тоширо имелся точно такой же. И у Карин. И у Ичиго. Видеть на белоснежном хлопке огромные багровые пятна было гаже, чем ощущать подступавшую агонию. Тоширо зажмурился, и через миг услышал, как Ишшин сжёг доказательство его приближавшейся гибели Соккацуем.       — Это конец?       — Возможно.       — И куда я денусь? Твои теории?       — К сожалению, это за пределами моих знаний. Я не верю в Ад для капитанов вроде тебя — ты начал позже, значит, не убивал мятежников и прочих плюсов, но и в Рай веры у меня нет. Кто знает, вдруг тебя ждёт в награждение покой в измерении Дворца Короля душ, или полноценный круг жизни в отстроенной Каракуре? А может, ничего такого и в помине нет — никто не контролирует перерождение шинигами. Мы хороним их как людей, в гробах и в глубоких могилах на общественных кладбищах или в фамильных садах, но куда со временем отправляются медленно рассыпающиеся духовные частички столь мощных созданий… — Ишшин покачал головой, когда Тоширо открыл глаза.       — Понятно, — вздохнул он. — Позови Юзу, старик. Мне нужно проститься с женой, а не точить философские лясы с бывшим капитаном. Я бы поблагодарил тебя за опыт и всё, чему ты однажды меня научил, но… это мелочи в сравнении с тем, что ты дал жизнь Юзу, Карин и Ичиго. Я был действительно счастлив стать частью их жизней и вашей семьи. — Тоширо кисло усмехнулся вдобавок: — Извинись там за меня перед кланом, что не оправдал их надежд как производитель потомства. На самом деле, мне начхать на них. Я сожалею только, что не выполнил всех своих обещаний перед Юзу…       — Ты сделал для неё всё, что мог. И даже больше. — Тоширо выгнул бровь, и Ишшин на миг вернул себе дурашливый образ: — Со стороны виднее, как я уже говорил.       Затем старик твёрдо кивнул, сжал плечо в знак поддержки и повернул на выход. К счастью, он не прибавил на прощание то бессердечное «Крепись» или ненужное «Ты был славным парнем», иначе из груди Тоширо наружу вырвался бы не кашель, а рык. Его всё больше разрывало от страданий, и лёд Хьёринмару больше не замораживал этот огонь, уничтожавший всё изнутри. Не слыша больше свой занпакто, Тоширо цеплялся только за возможность услышать хоть Юзу напоследок. Это было единственное его желание и последнее обезболивающее, чтобы найти силы проститься…       — Тоширо-кун! — Юзу, запыхавшись, выросла на пороге спустя несколько минут.       — Тоширо!! — с обеих сторон её подпёрли сёстры, отразив его имя двойным эхом.       Капитан усмехнулся этому маленькому отряду из трёх принцесс Куросаки, хоть они и успели сменить свои статус, дома, судьбу. Словно самопровозглашённый сенпай, он смотрел на каждую из них и гордился тем, как девушки выросли и окрепли за то время, что они провели вместе, деля территорию Десятого отряда. Прекрасные, женственные и неординарные — если бы Король Душ разделил их и бросил погибать в Руконгае, Тоширо вызволил бы Айзена, чтобы добраться в Дворец и отомстить. Общество душ нуждалось в этих девушках, Сейрейтей и Готей тоже, но был ещё один крохотный мир, который жаждал присутствия всех троих. Это было его хрупкое истощившееся сердце, которое билось столько лет только благодаря им и ради них — его любимых сестёр Куросаки.       — Если вы намерены рыдать в три ручья, то я вряд ли протяну до вечера…       Юзу первая самоотверженно помотала головой, смахнула собравшиеся в уголках глаз слёзы и решительно переступила порог. Полы её чёрного кимоно с узором из мелких голубых бабочек приятно зашелестели по сухих татами, и Тоширо с грустью следил за мелькавшими в разрезе голыми лодыжками жены и её маленькими стопами — он никогда больше не сможет коснуться их. Его взгляд скользнул выше, и Тоширо вообразил, как мазнул ладонью Юзу по нежному бедру и остановился на талии, чтобы придвинуть любимую для поцелуя… Она замерла у изголовья и сама прильнула к его губам, оставляя лёгкий, но долгий поцелуй, а когда отодвинулась и села на край кровати, позволила Тоширо засмотреться ей на живот. Он не смел больше спрашивать её, чтобы не теребить эту раскрытую рану, и порадовался, что и Юзу не ответила на этот взгляд ничего — там, куда он уходил, иметь надежду не было смысла.       И всё же он так любил её и не хотел, чтобы их сезон момидзи когда-нибудь кончался.       — Я помню клёны, — сглотнул Тоширо очередной ком в горле, — и как ветер развивал твои волосы, а в них путались красные листья точно кандзаши. Тогда я мог помочь убрать их, а сейчас не могу даже дотянуться до твоей щеки.       Юзу подняла его ладонь и прижала её сама к своему лицу. Тоширо чувствовал её тепло лишь подушечками пальцев, ими же ощущал дугу от подаренной ему улыбки: жена держала слово, не плакала, и в который раз восхищала его своей стойкостью, за которой прятала боль глубоко внутри, ставя горе других выше.       — Мне жаль, что я пробыл с тобой так мало. Я хотел бы прожить с тобой вечность...       — Ты уже есть в ней, — напомнили ему, — в каждом новом дне. Ты никуда не уходишь, Тоширо-кун. Ты остаёшься здесь, в моём сердце.       Он чуть мотнул головой:       — Хотел бы я, чтобы моё сердце осталось рядом с тобой. Тогда бы я мог вернуться к тебе как какой-то пустой, привязанный цепями к этому дому, к своей семье.       Она покивала, касаясь теперь его щеки и успокаивающе гладя пальцем по скуле.       — И я бы заварила для тебя твой любимый матча, а ты бы лежал вновь у меня на коленях и слушал сказки из старых генсейских книжек.       — Про налетевший внезапно северный ветер и три цветка из одной луковицы. Один стойко держал его натиск, второй увлечённо слушал рассказы про диковинные дали, а третий дарил ему свой аромат вместе с пыльцой, чтобы странствующему ветру не было так одиноко в его следующем путешествии…       Тоширо бросил мельком взгляд на так и продолжавших стоять в дверях Карин и Ичиго: та сказка о цветах — напоминала ему сестёр Куросаки, но он радовался, что именно частичку Юзу он навсегда уносил с собой.       — Ты можешь поднять меня? — попросил он её. — Не хочу прощаться, не обняв тебя.       Юзу кивнула и просунула руки ему под мышки и потянула на себя, усаживая Тоширо в постели как человека и не давая скончаться ему как высохшая колода. Юзу разместила его неслушавшиеся руки вокруг своей талии, сама обвила его за шею и спрятала лицо ему в ключицу. Тоширо прижался щекой к её голове. Закрыв и открыв глаза, он сказал таким образом «прощай» её сёстрам. Тревожить нежную тишину не хотелось.       Карин поджала дрогнувшие губы, но, приложив кулак к груди, отдала честь своему капитану в последний раз, хотя его капитанский хаори уже привык сидеть на её острых плечах. Тоширо с чувством гордости оставлял Десятый отряд на неё — судьба заставила сделать его выбор таким, но Карин не дала ни единого повода в нём усомниться.       Он бросил взгляд на Ичиго, сейчас больше похожую на свою давнюю подругу Иноуэ Орихиме и с трудом сдерживавшую слёзы, однако Тоширо радовался, что видел давнего боевого товарища с другой стороны. Эта уязвимая и чувственная Ичиго стала ему ещё дороже, ведь истинные друзья познавались в беде. Он с теплотой вспоминал, как она величала его своим «лучшим другом», как делилась с ним сокровенным и спрашивала совета, как поддерживала его неоднократно сама. Тоширо смотрел на неё сейчас и уходил со спокойной душой — ему не нужно было что-либо говорить Ичиго, чтобы знать — она позаботится о Юзу вместо него. Став ректором огромной Академии, она никогда не забывала ни про свою маленькую семью, ни про Великий Дом Шиба.       Ичиго подошла к нему на цыпочках, чтобы не потревожить его объятий с Юзу, но она не могла не обнять его напоследок тоже. Обойдясь также без слов, она скользнула печальным взглядом по макушке сестры, даже не шевельнувшейся в ответ на её прикосновения, и торопливо исчезла, прикрывая рот рукавом. Карин закрыла за ними фусума, и в коридоре тоже скоро не осталось ни души.       Тоширо облегчённо прикрыл глаза, хоть его вновь начал душить кашель. Он держался — не хотел пугать жену кровью и свистом уже сдавшихся лёгких, — однако вызвал тем новый приступ дрожи. Его затрясло так, словно живого карпа кинули на горячую сковороду, и Юзу пришлось уложить его обратно на спину, прижимая к подушке за плечи. Тоширо хотел извиниться, но изо рта вырвались лишь шипение и пена, и он осознал — это был не приступ, а конвульсии. Сердце простреливало, словно отрываясь по очереди от основных артерий и вен, но пытаясь запустить свой мотор самостоятельно, хотя в голове уже всё пошло кругом, глаза норовили закатиться, и только последним усилием капитанской воли Хицугая Тоширо заставлял себя смотреть до конца на жену.       «Юзу».       Она не слышала его, а он пытался выгравировать это имя себе в подкорке, чтобы не забыть её даже в Аду. А вместе с ним и её светлый образ, мягкую улыбку, запах выпечки и розы, привкус горелых рисинок и ярко-алый цвет кленовых листьев, что падали причудливым осенним снегопадом в их личном раю.       — Тшш, — прошептала она, — «О красные клёны на высотах горы Огура, когда у вас есть сердце, дождитесь ещё одного, высочайшего посещенья…» — Тоширо увидел, как по щекам Юзу полились-таки слёзы. — Я буду так же ждать тебя, даже если это невозможно…       Он не сомневался в верности Куросаки, которые любили раз и навсегда.       Сознание Тоширо медленно отключалось, свет в глазах меркнул точно надвигавшиеся сумерки, лицо жены таяло как мираж, покуда совсем не уступило чёрному сукну за опустившимися веками.       Тоширо испустил последний вздох, и боль наконец-то оставила его многострадальное тело. Сердечный мотор затухал, отдавая редеющими гулкими ударами в ушах. Кровь в жилах остановилась, замерзнув без банкая. Конец наступил не внезапно, неизбежно, но несправедливо. Впрочем, последняя мысль Тоширо заключила его жизнь спокойным «Сайонара». Он действительно сделал всё, что смог.