Глава 22

      Драко тихонько пробирался по тёмному коридору, искренне надеясь не встретить миссис Норрис. После той стычки усатая бестия, кажется, охотится на него. Но бестия, которая учится на Гриффиндоре — та, с ласковыми руками и кудрявой копной волос — игнорирует его уже много часов. Малфой нервничал весь день, пожирая её глазами и потея под тканью рубашки — но так и не получил ответ на утреннее письмо. Может, он просрал свой единственный шанс раз и навсегда? И всё пропало.       Но его ноздри — может ли это быть? — уловили сладковатый запах ванильного капуччино, а внимательные уши различили еле слышные шаги... Женская рука протянулась из темноты и схватила длинное тельце хорька, засовывая под ткань мантии-невидимки.       — Ага, вот ты где! — прошептал довольный голос Гермионы. — Опять ищешь себе маленькую, уютную нарколабораторию? Ну уж нет, Драко — ты пойдешь со мной...       "Да... Пожалуйста, да!!! Возьми меня на руки и неси с собой куда угодно, и не забудь погладить..."       Но Грейнджер просто молча и сосредоточенно несла его в руках — ни поглаживаний, ни чесаний... Такое положение дел его не устраивало, и Драко принялся легонько грызть её палец, не прокусывая кожу — просто чтобы обратить на себя внимание.       — Не вздумай кусаться — или превращаться, пока я не опущу тебя на землю, ясно? - сердито отозвалась Гермиона. — Я не шучу!       Драко возмущённо засопел — да что эта женщина о себе возомнила? Но грязн... Грейнджер такая приятная, что он готов простить ей что угодно... Покорившись, он тихонько ждал, пока Гермиона занесёт его в пустой класс прорицаний и запрёт дверь, потом наложит заглушающие чары. Наконец её руки, в которых было так удобно сидеть, опустили Малфоя на одну из мягких подушек, разложенных по полу — и он превратился.       — Ну что? Теперь мы можем поговорить?       — Да, — Гермиона опустилась на такую же подушку напротив. — Ты писал, что хочешь извиниться за все гадкие слова... Но когда ты обзывал меня раньше, я тоже не оставалась в долгу, так ведь? Если честно, я уже не помню, что мы друг другу наговорили, да это и не важно.       — Что ж, хорошо. Я... рад.       — Но когда ты поцеловал меня, а потом потребовал больше не подходить — это было... очень больно. Ужасно обидно. Ты знаешь, каково это — чувствовать себя нежеланным? Ненужным?       К несчастью, Драко знал это куда лучше, чем мир, где радостно и открыто делились чувствами. Родители никогда не принимали его таким, какой есть, ограничиваясь наставлениями о должном, правильном и приличном поведении. Должно быть, они по-своему любили его — как могли. Но никогда не дарили искреннего тепла, и он рос, как чахлый и съежившийся цветок, не знающий солнечных лучей.       — Поверь, я знаю всё об этом. Я просто идиот. Прости... Ты... сможешь меня простить, как думаешь? — прошептал он, переполняясь сожалением.       — Я не знаю, Драко, ты... — Грейнджер вздохнула, потирая лоб. — Как тебя вообще можно понять? Ты всё время врёшь, огрызаешься, когда пытаешься скрыть настоящие чувства. Меня это раздражает!       — Мне кажется, сейчас врёшь ты, Гермиона, — Малфой усмехнулся, и она изобразила на лице деланное удивление, комично приподняв брови. — Тебя это не только раздражает, но и вызывает интерес. Иначе ты сейчас не разговаривала бы со мной.       — Ну надо же, какой ты умник! — продолжила она в том же духе, корча гримасы и дразня его. — А может, тебе просто слабо отвечать честно? Не ёрничая, не придумывая свои гениальные подколки. Просто говорить правду — или ты можешь это делать только в письменном виде?       Малфой тихонько рассмеялся.       — Пытаешься взять меня на слабо? Тебе что, пять лет?       — Вот опять! — она возмущённо ткнула в него пальцем. — Вот, вот!.. В этом весь ты.       — Честность не относится к добродетелям, которыми славятся слизеринцы, правильно, всезнайка? Но... Я могу попробовать.       — Отлично. Тогда первый вопрос. Почему ты варишь в школе запрещённые зелья?       Драко заёрзал на подушках, думая, как бы теперь ненавязчиво сменить тему. Грейнджер загнала его в ловушку, а ещё зачем-то лезет куда не просят. Он не планировал говорить с ней об этом...       — Этот вопрос мне не нравится, — она резко сверкнула глазами, и Драко тут же передумал. — Ладно, ладно, я... варил их для себя и Кэрроу. В этом году Хогвартс для нас выдался особенно приятным и дружелюбным.       — И это всё? Ты что, обалдел — опаивать девочек какой-то бурдой?       — Нет, я... Думал ещё заготовить несколько партий на продажу. И, предвосхищая твой следующий вопрос — да, мне нужен источник дохода. Моя семья была состоятельной, но... теперь нет.       Грейнджер помолчала, собираясь с мыслями — но, кажется, не собиралась обзывать его неудачником и нарколыгой, а ещё хуже — уходить... Это разорвало бы то, что осталось от его сердца, в безвольно висящие, окровавленные ошмётки.       — Это незаконно — и очень опасно, Драко, — сказала она. — Ты должен прекратить. Если тебя поймают, ты...       — Да, да, да. С большой долей вероятности я уеду в Азкабан. Плевать... Разве кому-то до меня есть дело?       — Что ты сейчас сказал? — в голосе девушки послышался металл, и ему опять поплохело.       "Только не уходи, Грейнджер... Мерлин, я просто жалок. Как же сказать об этом, что именно сказать? Останься со мной..."       — Извини... Я не подумал, просто вырвалось... По привычке.       Гермиона назидательно покачала головой. Она что, пытается таким оригинальным способом сказать, что ей не всё равно?       — Ты сказал ужасную глупость. И если хочешь знать — в Азкабан ты не поедешь, но заплатишь приличный штраф, и твой источник дохода мгновенно превратится в источник убытков. А ещё эти твои зелья — очень плохой способ почувствовать себя счастливым.       Драко опять не совсем понял, что она имеет в виду, но на всякий случай решил съязвить.       — О, неужели? А ты знаешь что-то получше?       — Да, я тебе покажу. Вот так... — на лице Грейнджер появилось заговорщическое выражение, и она подсела ближе — а затем пристально вгляделась в его лицо.       Драко смотрел на голубоватые лунные отсветы на ее лице и блеск извитых, пушистых волос; на изгиб шеи и плеч, лёгкую улыбку — и чувствовал непривычное, молчаливое умиротворение... Но тут она вдруг сказала:       — Ты мне нравишься.       В кабинете прорицаний наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком сердца в его грудной клетке.       — Ты... что? — прохрипел Малфой. — Ты это серьёзно?       — Ты нравишься мне. Мне нравится смотреть в твои глаза, слушать твой голос. А ещё у тебя приятный смех — и красивые волосы. Мягкие, шелковистые, и такой редкий цвет. Мне нравится трогать их...       Грейнджер придвинулась ещё ближе и уселась боком, положив ноги прямиком ему на колени, точно это было легко и естественно — а не сладкой пыткой, заставляющей каждую клетку его тела трепетать от восторга. Её пальцы прошлись по белым волосам Драко, осторожно перебирая и поглаживая, и слизеринец блаженно прикрыл глаза. Кажется, он понял, о чём она говорила. Зачем вообще нужна наркота, когда есть кое-что получше. Эти простые касания и ласковые слова, в которых Гермиона не видит ничего особенного — лучше химического кайфа от зелий, лучше скоростного полёта на метле; они так желанны, правильны... идеальны.       У него в носу почему-то защипало, и Малфой поглядел на неё грустно и нежно — растроганный, мягкий и совсем не колючий. Для других он просто средоточие ледяного презрения, ползучий слизеринский гад, высокомерный сноб и предатель. Но только не для неё. Не для неё...       — А мне... очень нравится целовать тебя, — отозвался он, притягивая ведьму к себе — и голова Малфоя поплыла и закружилась в вихре ночной тьмы, лунного света и звёздной пыли...       Он коснулся её губ, сперва легко и деликатно — но вскоре не выдержал и сорвался в голодный, требовательный поцелуй. Гермиона приоткрыла рот, позволяя скользнуть внутрь языком, а её руки медленно гладили волосы и шею парня, вызывая отчаянные мурашки.       Драко крепко сжал её в объятиях и опрокинул на мягкие подушки, вжимаясь всем телом. Наверняка она чувствует его возбуждение на своём бедре, но ему уже всё равно. Он уже не может остановиться, потому что сошёл с ума. Просто сошёл с ума... Иначе почему он снова впивается в её губы, врываясь в восхитительно горячий рот языком — и издаёт низкий, чересчур откровенный стон, полный давно сдерживаемого желания. Почему целует её шею — эту прекрасную, тонкую, изящную шею — и в беспамятстве шепчет рядом с её ухом какие-то глупые слова:       — Мне так это нравится. С тобой... Только с тобой.