Глава 4. Может быть, когда-нибудь

2 июня 1998 года Гарри был в саду, он сидел в тени дерева, прислонившись к стволу. На траве перед ним лежала скатерть в красно-черную клетку, а по другую сторону от нее растянулся Рон. Шахматы были единственной вещью, которая отвлекала Рона от мрачных мыслей, поэтому Гарри охотно позволял себе играть партию за партией, хотя всегда проигрывал. Он даже познакомил Рона с маггловскими шахматами, в которые они теперь играли. Сначала Рону это показалось скучным, но он вынужден был признать, что просто развернуть скатерть было практичнее, чем тащить свой драгоценный (и тяжелый) шахматный набор вниз по лестнице. Рон что-то сказал, и Гарри рассмеялся. Сердце у нее болезненно сжалось в груди, и она отставила тарелку, которую собиралась вымыть. Она забралась на кухонный стол, закинула ноги за спину и придвинулась поближе к окну, наблюдая за ним. Смех осветлил его черты. Он был красив, таким же красивым, каким был всегда. После года, проведенного в бегах, он вернулся к ней похудевшим, высоким и повзрослевшим. Она не возражала, так же как и он не возражал против тех же изменений в ней. Важно было то, что он вернулся. Он был жив. И он любил ее. По крайней мере, так он сказал. Но… В их отношениях больше не было смысла. Проблема, по ее мнению, заключалась в том, что Гарри выбрал неподходящий момент. Она провела шесть лет, ожидая, что он обратит на нее внимание. Когда он, наконец, обратил, ему пришлось уйти. А когда он вернулся, все было по-другому. Они попробовали, потому что оба все еще что-то чувствовали. Они пытались уже месяц, и результаты были катастрофическими. Она не могла сказать, действительно ли Гарри этого не замечал или пытался игнорировать. Она не знала, какая ситуация была бы более тревожной. В любом случае, не было никакого способа обойти тот факт, что они ни разу не поцеловались после Финальной битвы, как они это называли, или что они никогда по-настоящему не разговаривали. Гарри шептал ей что-то нежное, бессмысленное в их ситуации, и гладил ее по волосам так, что она чувствовала себя любимой, как домашняя собачка. Она могла часами смотреть ему в глаза. Кроме нескольких мимолетных прикосновений и бессмысленных слов… ничего. И они оба знали почему. Она не могла перестать думать о Фреде. Быть счастливой прямо сейчас было немыслимо. И Гарри… Гарри не мог перестать думать ни о чем. Он начинал что-то говорить, затем останавливался и смотрел в никуда, внезапно становясь отстраненным, погруженным в свои мысли. И это никогда не было хорошей мыслью. Спустя столько лет после знакомства с Гарри Поттером она, наконец, нашла в нем то, что ненавидела. Она всегда восхищалась его способностью брать на себя ответственность за все, но это было потому, что он принимал все близко к сердцу. Это зашло слишком далеко. Он винил себя во всем. Было чудом, что он вообще смог рассмеяться — если только он не притворялся ради Рона. — Джинни? — раздался тихий голос Гермионы у нее за спиной. Это заставило ее подпрыгнуть, и она ударилась головой о шкаф над ней. — Мне очень жаль! — закричала Гермиона, бросаясь вперед. — Прости, я не думала… — Со мной все в порядке, — сказала Джинни, заставив себя рассмеяться сквозь навернувшиеся на глаза слезы. Она подняла руку, чтобы почесать затылок. — Я жива. В любом случае, не похоже, что в этом есть что-то стоящее. — О, Джинни, — сказала Гермиона необычно сочувственным тоном для такого пустяка. Джинни поймала ее быстрый взгляд в окно и почувствовала, как у нее упало сердце. Она никогда не недооценивала проницательность своей подруги: Гермиона знала. Она закрыла глаза и отвела взгляд, чувствуя необъяснимый стыд. — Джинни, — снова сказала Гермиона, обнимая подругу, как будто хотела обнять ее. — Все в порядке. — Это не так. — Ну, может, и нет, — признала Гермиона, и Джинни невольно улыбнулась. — Но это не конец света. Она вопросительно посмотрела на подругу, как будто проблема Джинни действительно могла иметь апокалиптическое значение, и Джинни покачала головой. — Знаешь, с Роном в последнее время тоже было нелегко. Это нормально, Джинни. Мы все немного потрясены. Джинни снова покачала головой, на этот раз более решительно. — Все не так, — сказала она. — Он не… «потрясен». Я имею в виду, я знаю, что Рон и я — вся моя семья — «потрясены». Но Гарри — нет. Он изменился. Иногда мне кажется, что из него высосали всю жизнь. Просто быть с ним рядом напоминает мне о вещах, о которых я не хочу думать, — она внезапно подняла глаза. — Я знаю, это звучит ужасно эгоистично, но… — Это не так, — мягко возразила Гермиона. — Думаю, я понимаю, что ты имеешь в виду. Послушай, Джинни, ты не обязана проходить через это. Тебе не должно быть так больно. — Ты хочешь сказать, что я должна порвать с ним, — решительно заявила Джинни. — Если это то, что, по-твоему, для этого потребуется. — Но я не хочу, — в отчаянии сказала Джинни. — Я люблю его, ты же знаешь, что люблю. Я так долго хотела заполучить его, и теперь, когда он, наконец, мой, он… — она почувствовала, как у нее сжалось горло, но она не заплакала, она почти никогда не плакала. — Он уже не тот человек. Но я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу, чтобы он стал таким, каким был, — слезы грозили вот-вот хлынуть из глаз. — Я просто хочу, чтобы он вернулся, — сказала она очень тихо. — Все в порядке, — Гермиона взяла ее за руку. — Это нормально. Мы вернем его, я обещаю. Джинни кивнула, но ничего не сказала. У нее перехватило горло, и она не могла вымолвить ни слова, но Гермиона знала. — Все в порядке, — прошептала она. — Все будет хорошо, Джинни, я обещаю. Они все еще говорили о Гарри? — Ты опять заблудился, да, Гарри? — поддразнила его Гермиона, когда двое парней вернулись после игры в шахматы. — Я вижу это по выражению твоего лица. По ее словам, это была безумная ухмылка, которая расползалась от уха до уха и даже освещала его глаза. Джинни не понимала, как это могло отражать поражение, но она завидовала Рону, который внушал это Гарри. — Или из-за того, что я ни разу не выиграл у Рона, — сказал Гарри, смеясь. — Когда-нибудь тебе стоит попробовать. Я уверен, что ты была бы лучше меня, хотя Рон скажет тебе, что это еще ни о чем не говорит. — Возможно, но я думаю, что смогу избежать последствий, — сказала Гермиона, разглядывая их испачканную травой одежду. — Как вам удалось это сделать? Парни выглядели смущенными. — Ладно, забудьте об этом. Я не хочу ничего знать. У тебя на носу грязь, Рональд. Рон потянулся, чтобы вытереть ее, глупо улыбаясь — и так искренне, что Джинни снова почувствовала боль в сердце. Неужели теперь она всегда будет причинять боль, когда кто-то другой счастлив? Как она могла быть такой отвратительной? Почему именно она никогда не вызывала такой улыбки? — Джинни, — сказал Рон, как будто только что заметил ее. — Привет, я тут подумал. У тебя не найдется пары удлиняемых ушей? Мы с Гарри только что придумали кое-что… что-то вроде розыгрыша с Живоглотом… — Только тронь кота, и я с тебя шкуру спущу, Рональд Уизли, — предостерегающе сказала Гермиона. Парни снова расхохотались, хотя Гарри выглядел слегка обеспокоенным. Это было оно. Легкое, невинное подшучивание, которым обменивались друзья, которые через все прошли вместе, лучшие друзья. То, чего не смогла сделать Джинни. Гермиона была слишком близка с парнями, Рон был парнем, а Гарри лишал ее дара речи на протяжении большей части учебы в Хогвартсе. Это было то, чего у нее никогда не могло быть с Гарри. Это было за пределами ее воображения. Она не могла понять, как эти трое, которые так много видели и так много страдали, все еще могли смеяться и поддразнивать друг друга, как будто ничего не произошло — но только между собой, потому что мысли Гарри были темны, как ночь, когда он был с ней. Гермиона, казалось, заметила ее огорчение — возможно, это было женское, а может, просто Гермионино — и ей удалось довольно быстро выпроводить Рона из кухни, закрыв за ними дверь. Оставив Джинни наедине с Гарри, который сел за стол напротив нее и сказал: — Нам нужно поговорить. Джинни молча кивнула. Гарри потянулся через стол и переплел свои пальцы с ее, и Джинни постаралась не вздрогнуть от этого прикосновения. Это было не то, чего она ожидала от сцены расставания, но Гарри всегда был нежен с ней. — Джинни, — мягко сказал он. — С тобой все в порядке? В последнее время ты выглядишь… обеспокоенной. Она улыбнулась ему, потому что ничего не могла с собой поделать — она никогда ничего не могла с собой поделать. — Я в порядке. — О чем ты только что думала? Она вздрогнула, и он тут же дал задний ход. — Ты не обязана говорить мне, если не хочешь, — быстро сказал он. — Я просто… — Просто спросил, — закончила она. — На самом деле ты не хотел слышать ответ. Ты был вежлив, как будто общался с двоюродной бабушкой или что-то в этом роде. — Что? — Гарри выглядел искренне озадаченным, и она почти пожалела о своих словах. — Именно об этом я и думала, Гарри. Мы ведем себя не как пара. Мы даже не ведем себя как друзья. Как будто мы совершенно незнакомые люди, вынужденные быть любезными друг с другом. Последовала долгая многозначительная пауза. — Это нечестно, Джинни. — Разве это не правда? Он беспомощно покачал головой. — Мне трудно, Джинни. Прости, что все не так, как раньше… как было в том году… но я ничего не могу с собой поделать. Я пытаюсь. Ты ведь знаешь, что я пытаюсь, не так ли? Она встретила его пронзительный зеленый взгляд, пытаясь найти в нем силу. — Я знаю. — Мы можем это решить, — сказал он. — Я знаю, что мы можем. Это может занять некоторое время, но… — Я не могу, Гарри. У меня ничего не получается. Я продолжаю пытаться, но ты мне не позволяешь. — Джинни… — Не пытайся удержать меня, Гарри. Я думала об этом несколько дней. Все кончено. Между нами все кончено. Ты не можешь… — ее голос дрогнул, — ты не можешь справиться со стрессом, который может вызвать отношения. Может быть, позже у тебя и получится, но сейчас ты не можешь. И я не виню тебя за это. Возможно, я тоже не готова. Все, что я знаю, это то, что у нас ничего не получается. Он отвел взгляд, и она поняла, что печаль в его голосе не была притворной. — Нам было так хорошо вместе. — Может быть, когда-нибудь у нас снова все получится, — сказала она.