Глава 10. Это то, чему мы принадлежим

17 августа 1998 года — Я уезжаю в Австралию. Если она ожидала, что Гарри удивится или, может быть, вскочит и скажет: «Гермиона, ты не можешь сейчас уехать, ты нужна здесь», то она была бы разочарована. Вместо этого он оторвался от газеты, которую читал, поправил очки на носу и сказал: — За родителями? Она кивнула. — Похоже, ты не слишком этому рада, — сказал он, откладывая газету и приглядываясь к ней повнимательнее. — Все в порядке? Она коротко рассмеялась и тут же пожалела об этом. От Гарри не ускользнул горький оттенок ее смеха, и тень пробежала по его лицу. — Глупый вопрос, верно? — Нет, нет, — быстро ответила она. — Я ценю это. Я в порядке, — солгала она. — Ну, в любом случае, что-то случилось. — Я… — она заколебалась. — На самом деле, ничего особенного. Просто, ты не мог бы поехать со мной? — Гарри не ответил, и она поспешила продолжить. — Это займет всего минуту — просто аппарировать туда, знаешь ли — я не имею в виду, что ты должен оставаться во время самого переезда, потому что, знаешь ли, самолеты летают медленно… — Ладно. Она уставилась на него. — В самом деле? — Хорошо, — повторил Гарри, ухмыляясь и отодвигая стул. — Подышать свежим воздухом, увидеть кенгуру и больших белых акул и пофлиртовать с горячими австралийками — как я могу отказать? Улыбка, которой он одарил ее, осветила его лицо и разгладила, казалось бы, вечную складку на лбу. Хотя ничто, кроме спокойного сна, не могло стереть темные круги у него под глазами, то, как свет плясал в его радужках, когда он улыбался, придавало ему более здоровый и счастливый вид, чем минуту назад. — Идиот, — сказала она, хлопнув его по руке. — Мы аппарируем прямо к дому моих родителей, так что ничего подобного. — Хорошо, хорошо, — сказал Гарри, уворачиваясь и смеясь. — Я имел в виду, как я мог отказать своей лучшей подруге с первого курса? Конечно, я поеду, Гермиона, ты едешь прямо сейчас? — Ну, это то, что я планировала — если только тебе не нужно время на подготовку или что-то в этом роде? — Я думаю, фотоаппарат мог бы пригодиться… Я шучу, Гермиона! Я готов. Хм… Ты ведь не говорила Рону, верно? Теперь уже знакомая боль пронзила ее изнутри, и она чуть не поморщилась. Рон. Нет, она его не приглашала. Она, конечно, думала об этом — она хотела, чтобы он поехал. И он тоже этого хотел бы. В палатке, во время их охоты, он проснулся, услышав, как она плачет, и сказал… Он сказал… — Они в безопасности, Гермиона. Ты сделала правильный выбор. Они живы, в безопасности и счастливы благодаря тебе, и ты скоро увидишь их снова, — затем он тихо добавил. — Я поеду с тобой. Но, конечно, теперь, когда Фред был мертв, мысль о том, чтобы забрать еще одного Уизли из семьи, даже на несколько дней или даже на пару часов, была невозможна. После битвы она почти не видела Рона, не говоря уже о том, чтобы поговорить о своей собственной семье. — Нет, — сказала она, и жесткость в ее тоне удивила ее саму. — Я имею в виду, нет, я этого не делала, — сказала она, смягчая голос. — Я не думаю, что это будет справедливо. Гарри кивнул, как будто понял. Что было хорошо, потому что она не была уверена, что поняла. Молчание затянулось, пока Гермиона не протянула руку и не сказала: — Давай. Гарри поморщился. — Я ненавижу аппарировать. А разве аппарировать на другой континент не опасно? — Вообще-то, это незаконно, но поверь мне, Гарри, — сказала она с легким раздражением в голосе. — Я знаю, что делаю. Он улыбнулся ей. Это была широкая, искренняя улыбка, которую она не видела так давно, что ей захотелось заплакать. Это была улыбка, которой он одарил ее, когда они только подружились, после победы в битве с троллем на первом курсе. Это была улыбка, которую она видела на его лице, когда он выиграл матч по квиддичу у Слизерина, когда Сириус хотел, чтобы он переехал к нему, и когда он впервые поцеловал Джинни. — Ты всегда так делаешь, — сказал он. Он схватил ее за руку, сжал ее, и Гермиона трансгрессировала вместе с ним. — Я знаю, что делаю, — сказала она, но на самом деле это было не так. Она читала об этом в книгах, и единственное существенное различие, которое она смогла найти между путешествиями внутри страны и между континентами, заключалось в необходимом уровне концентрации. Случались ужасные расколы, но она была достаточно уверена в своих силах. Так было до тех пор, пока она не почувствовала знакомый приступ аппарации, который внезапно стал в десять раз сильнее обычного. Благодаря опыту Гермиона научилась дышать во время аппарирования и обычно находила дискомфорт минимальным. Но это было что-то другое. Это было еще более неудобно, еще более тошнотворно и еще более дико, как будто тебя затянуло в самый маленький футбольный мяч на свете, и все вокруг принялись швырять и пинать тебя. И это длилось дольше, обычно аппарирование происходило почти мгновенно, но это продолжалось не меньше минуты. Когда они наконец оторвались от футбольного мяча, Гарри, шатаясь, сделал три шага вперед, согнулся пополам, и его вырвало на свежевыстриженную живую изгородь. — Гермиона, это последний раз, когда я тебе доверяю, — сумел вымолвить он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Тьфу. Гермиона была немного в лучшей форме, но ненамного. Горло у нее горело, как будто она всю последнюю минуту кричала — что, как она поняла, вероятно, и произошло. Чувство тошноты, возникшее внизу живота, казалось более настойчивым, чем обычно, и она собиралась сдаться, если оно быстро не пройдет. — Угу, — согласилась она, присаживаясь, чтобы унять головокружение и тошноту, и машинально поднесла руку к горлу. — Кажется, меня сейчас вырвет. — Присоединяйся к клубу, — сказал Гарри. — Ты никогда раньше этого не делала, не так ли? — Теперь да. Каких-нибудь частей тела не хватает? — Я ничего не вижу, но думаю, что, возможно, я потерял десять лет своей жизни. И я полечу обратно с твоими родителями. На самолете. Определенно, — Гарри огляделся. — Хороший дом. Это дом твоих родителей? — Да. Это был красивый дом, подумала она, но, с другой стороны, это был хороший район. Как и все остальные дома, он был одноэтажным, маленьким и белым, с более темной черепичной крышей. Дверь и ставни были выкрашены в солнечно-желтый цвет. Сад был опрятным, с живой изгородью и забором по периметру, и Гермиона вспомнила, что за домом был небольшой бассейн. — Так что, будем стучать? — спросил Гарри, и она поняла, что молчала довольно долго. — Вообще-то, мы позвоним, — сказала она, делая шаг к двери. Она замерла с пальцем в сантиметре от дверного звонка и не могла заставить себя нажать на него. За этой дверью были родители, которых она не видела несколько месяцев — теперь уже целый год. Прежде чем отправиться с Гарри на поиски крестражей, она заставила их закрыть кабинет дантиста, перевезла в страну, которую они никогда даже не думали посетить, и, что хуже всего, стерла все их воспоминания о ней и о себе. Но даже это можно было бы простить, если бы она не знала, что намеренно идет против их воли. — Нет, Гермиона, — сказал ее отец, когда она попросила — нет, умоляла — их спрятаться. — Если ты чувствуешь, что должна уйти, то мы поймем. Но мы с твоей мамой никуда не собираемся уходить. — Гермиона, — добавила Марисса Грейнджер, — у нас здесь своя жизнь. У нас есть дом, работа и замечательная дочь. Здесь наше место. После двух недель непрерывных просьб с ее стороны и непреклонного упрямства родителей Гермиона наконец достала волшебную палочку и изменила воспоминания своих родителей. Она никогда не забудет выражение лица своей матери, когда та поняла, что делает ее дочь, за несколько секунд до того, как та даже не смогла вспомнить, кто она такая. Это не было удивлением или шоком. Это была чистая ярость. И Гермиона не хотела видеть это выражение снова. Внезапно Гарри оказался у нее за спиной, одной рукой обняв ее за талию, а другую положив на ее протянутую руку. — Вот зачем мы пришли, — тихо сказал он. — Давай сделаем это. И он осторожно двинулся вперед, дважды позвонил. Из-за двери послышались слабые трели, и Гарри попятился и отпустил ее руку. — Нет, — быстро сказала она, переплетая свои пальцы с его. — Останься со мной. И тут дверь открылась. Это был ее отец, поняла она со смесью облегчения и разочарования. Она невольно вытянула шею, пытаясь разглядеть мать, но ее там не было. Холодный страх сковал ей живот. Она никогда не слышала, чтобы ее мать не подходила к двери, чтобы ответить на звонок. Ее отцу следовало бы прямо сейчас смотреть телевизор, закинув ноги на стол, и окликнуть свою жену, которая стоит в дверях. — Привет, — вместо этого сказал ее отец, его голос был чем-то средним между смущением и весельем. Он выглядел хорошо, счастливым и здоровым, кожа смуглая и загорелая, улыбка искренняя. Она могла бы закричать от радости из-за этого маленького факта, но сдержалась. Вместо этого она почувствовала, как на ее лице расплывается ответная улыбка. — Здравствуйте, — ответила она. — Мистер Уилкинс? — Могу я для вас кое-что сделать? — Мы хотели бы поговорить с вами минутку, если не возражаете, — сказала она. — Мы работаем в отделении Британской службы здравоохранения, расположенном здесь, в Австралии. Речь идет о вашей матери, Венди Грант-Уилкинс. Ее отец нахмурился, выглядя обеспокоенным. Бабушка Гермионы была милейшей женщиной на свете, но ей было около восьмидесяти лет, и у нее были проблемы с сердцем. Кроме того, по крайней мере до отъезда Гермионы, у нее была ремиссия после тяжелого рака. — Моя мать? С ней все в порядке? Что-то случилось? — Это немного щекотливо, — гладко солгала она. — Может быть, мы могли бы зайти внутрь? — Да, конечно, — сказал он, затем, казалось, передумал. — Если вы не возражаете, я скажу, что вы выглядите слишком молодо для такой работы. — Я не врач, — сказала она, невинно улыбаясь. — Всего лишь секретарша, — она вручила ему фальшивую карточку, подтверждающую ее слова. — У меня не было возможности позвонить вам, поэтому я решила прийти прямо сюда. Он кивнул, его подозрения рассеялись. — Да, линии не работают со вчерашнего дня. Не то чтобы нам когда-нибудь требовался телефон, но это немного раздражает. Заходите. Он провел их через узкий коридор в небольшую, но уютную гостиную с окнами от пола до потолка, современной мебелью, диваном, креслом и широким телевизионным экраном. В кресле сидела женщина с золотисто-каштановыми волосами, склонившая голову над книгой. Ее мать. — Моника, — сказал ее отец, и странное, чуждое имя вернуло Гермиону к реальности. — Эти люди из британской службы здравоохранения. «Моника» подняла глаза и тепло улыбнулась, а Гермиона резко вздохнула и смутно почувствовала, как пальцы Гарри крепче сжали ее пальцы. Ее мать была… другой. Ее волосы были немного длиннее, или, может быть, так только казалось, потому что она распустила их, а не заколола, как обычно делала перед уходом на работу. Она поджала под себя ноги, сидя в кресле, чего никогда не позволяла своей дочери. На ней было свободное летнее платье, которого Гермиона никогда раньше не видела, и темно-красная шаль, накинутая на плечи. Август в Австралии был зимним месяцем, хотя на улице было не так уж холодно. Под цветочным узором платья был более чем заметен округлый живот ее матери. Гарри снова сжал руку Гермионы, наклонился и прошептал: — Я думаю, сейчас самый подходящий момент. Гермиона кивнула и дрожащими пальцами достала волшебную палочку, направив ее так, чтобы она была скрыта за растением в горшке, рядом с которым она стояла. — Видите ли, — начал Гарри, — вчера ваша мать… Гермиона перестала слушать откровенную ложь Гарри и сосредоточилась на заклинании. Ей пришлось прошептать контрзаклятие, чтобы родители не услышали, а также потому, что невербальная версия была недостаточно действенной. Слова застряли у нее в горле, прежде чем она смогла их выдавить, а затем с привычной легкостью сорвались с языка. Гарри замолчал на полуслове, увидев, как на лицах родителей Гермионы отразилось благоговение, а затем полное непонимание. Она закончила заклинание, вздохнула и ослабила хватку на палочке. Ее родители дважды моргнули. Они в замешательстве посмотрели друг на друга. И затем: — Гермиона! — вскрикнув, миссис Грейнджер бросилась к дочери. Гарри отступил, позволив матери Гермионы заключить себя в крепкие объятия. Гермиона поколебалась, затем обняла ее в ответ. — Мама, — прошептала она. — Гермиона, Гермиона, Гермиона, — продолжала повторять ее мать. — О, как ты могла? Она вздрогнула. Вот оно, обвинение. То, что она сделала… разве это можно простить? — Мы так по тебе скучали, — сказала ее мать, и когда она отстранилась, Гермиона была потрясена, увидев, что по ее щекам текут слезы. — О, Гермиона! — Мне жаль, — сказала она в ужасе. Ее мать никогда не плакала. — Мне очень, очень жаль, и я знаю, что вы не хотели, но… — Но ты должна была поступить так, как считала правильным, — закончил за нее отец. Она повернулась к нему и с удивлением увидела, что он улыбается ей. — Мы любим тебя, Гермиона, — сказал он, протягивая руку, чтобы заправить прядь волос ей за ухо. — И тебе нужно многое объяснить. Но прямо сейчас, прямо сейчас я просто хочу наслаждаться этим моментом как можно дольше, — он склонил голову набок. — Раз ты вернулась, я полагаю, все прошло хорошо? — Не совсем, — призналась она. Путешествие оказалось еще более трудным, чем она ожидала. — Но мы нашли то, что искали, и Волан-де-морт мертв. Это было… — она сглотнула. — Они называют это Второй войной волшебников. — О, Гермиона, — снова сказала ее мать, как будто никогда не устанет произносить ее имя. — Не могу поверить, что ты хотела пройти через это в одиночку! — Я была не одна, — сказала она. — Ну да, конечно, нет, — сказал ее отец, кивая на Гарри. — Но твоя мама не это имела в виду. — Прости, — повторила Гермиона. — Мне действительно жаль, — она огляделась по сторонам. — А у вас… Вы, по крайней мере, были счастливы здесь? — Да, — признался он. — Очень. Безопасность и счастье — это было то, чего ты хотела, не так ли? О, и мы ждем ребенка. — Я увидела, — спокойно сказала она, потому что теперь, когда к ней вернулись родители, новость стала менее шокирующей. — Когда родится ребенок? — Это еще одна девочка, — неожиданно холодным тоном произнесла ее мать. — Знаешь, мы думали назвать ее Гермионой. — Ой. — Она должна родиться в середине октября, — продолжила она, и ее голос и выражение лица смягчились. — В качестве покаяния я ожидаю, что вы начнете думать об имени, — она рассмеялась. Внезапно на ее лице появилось странное выражение, она взяла руку Гермионы и положила себе на живот. — Ты чувствуешь? — прошептала она. Да, Гермиона чувствовала это. Она чувствовала, как ребенок толкается. Она чувствовала, как жизнь растет в животе ее матери. И она хотела только одного для этой маленькой девочки, своей сестры. Она хотела, чтобы девочка росла в лучшем, безопасном мире. И она очень, очень надеялась, что она будет магглом.