Глава 20. Извинение

23 октября 1998 года — Ты должна их пожалеть, — сказала Джинни однажды за обедом. — Кого? — Ты знаешь, — Джинни указала вилкой в сторону слизеринского стола. — Их. — Правда? — спросила она, удивленно глядя на подругу. — Мерлин, Гермиона, ты слышали хоть слово из того, что я только что сказала? Гермионе пришлось признать, что это не так. У нее вошло в привычку прислушиваться к тому, что говорят люди, особенно во время обеда, когда слова перемешивались с чавкающими звуками, которые она слышала… отталкивающе. Это было странно, но со времен войны у нее не было ни малейшего ощущения, хотя бы отдаленно напоминающего аппетит. Казалось, что от всей пролитой крови у нее скрутило желудок. Она просто не могла смотреть на еду и испытывать искушение. — Там кто-нибудь есть? — спросила Джинни, помахав рукой перед ее лицом. — Ты в порядке, Гермиона? — Конечно, я в порядке. — Не знаю, ты выглядишь такой бледной, — Джинни покосилась на нее. — Черт возьми, Гермиона, ты уверена, что с тобой все в порядке? — Я уверена. — Ты выглядишь больной. Ты видела себя? И это! — Джинни взяла Гермиону за запястье. — Я вижу твои кости! — Ты преувеличиваешь. — Да, но ненамного. Ты похудела, Гермиона. Тебе нужно поесть. Это было правдой, но, как Гермиона ни старалась, есть ей все равно не хотелось. После того, как она упала в обморок, она стала осторожнее, но по-прежнему ела мало. Угощения, которые обожал Рон, теперь вызывали у нее отвращение. Правда, она поела совсем немного, иначе Джинни предупредила бы ее об этом раньше. — Что ты там говорила о слизеринцах? — спросила она, меняя тему. Джинни бросила на нее взгляд «Ты-меня-не-одурачишь», но неохотно взяла инициативу в свои руки. Джинни была не из тех, кто любит поговорить. У нее самой дела шли не так хорошо, хотя она склонялась к противоположному. Она садилась за стол, с жадностью поглощая каждое блюдо, как будто пустоту, которую они все чувствовали, можно было заполнить едой. Однажды Гермиона застукала ее в туалете сразу после обеда, когда ее выворачивало наизнанку. Она держала ее на руках, пока ее рвало, и убирала волосы с ее лица. После этого Джинни рыдала у нее на груди, как ребенок. — Я просто сказала… Все их семьи в Азкабане. Она чувствовала себя сильной и любящей, когда так относилась к своей подруге. Ей хотелось, чтобы рядом был кто-то достаточно сильный, чтобы помочь ей. Она ничего не могла с собой поделать, не так ли? Она была даже не самой плохой. В другом конце Большого зала был целый стол таких же людей, как она. Люди, о которых говорила Джинни. Слизеринцы набрасывались на еду хуже, чем кто-либо из тех, кого она когда-либо видела. — Я имею в виду, их отцы. Паркинсон, Нотт и Гойл. Все их семьи предстали перед судом, и они чудом избежали этого, хотя и не сделали ничего плохого. Ну, они не были пожирателями смерти, — поправилась она после того, как Гермиона пристально посмотрела на нее. — На отца Малфоя напали, когда он в последний раз покидал Малфой-мэнор, и преступника так и не поймали. Они говорят, что министерство на самом деле не рассматривает это дело как приоритетное, если ты понимаешь, о чем я. А теперь посмотри на них. Как будто у них чума или что-то в этом роде. Даже их соседи не хотят сидеть с ними. Все их ненавидят. — Да. — Да? — Джинни посмотрела на нее так, словно та была ненормальной. — Мерлин, Гермиона, а как насчет твоих моральных устоев? А как насчет Г.А.В.Н.Э.? — Ты сравниваешь Малфоя с домашним эльфом? — спросила она, невольно развеселившись. — Нет, я сравниваю тебя с маньяком. Я с трудом узнаю тебя, Гермиона. Домовые эльфы, подумала Гермиона. Малфой и Домовые эльфы. Слизеринцев трудно было сравнить с Домовыми эльфами. Во-первых, у них все еще была свобода воли. И они держались вместе. Это, по ее мнению, было позитивным результатом войны. Они никогда не видели более сплоченной группы, чем слизеринцы сейчас. Они входили в Большой зал группами как минимум по пять, а чаще по десять человек. Первокурсников часто сопровождали старшие ученики. Семикурсники, в особенности, были очень сплоченными. Они никогда не видели никого без остальных, за исключением самого Малфоя. Это означало, что каждый день примерно в половине восьмого семеро восемнадцатилетних подростков вваливались в зал, выстроившись в линию позади Пэнси, и молча усаживались за их столик. Почти каждый раз в зале на несколько секунд воцарялась мертвая тишина. Однажды она поймала себя на том, что заговорила во время одного из них, и все взгляды обратились к ней. Теперь она замолчала вместе с остальными. Слизеринцы тоже молчали. Однажды она взглянула на них. Она встретила убийственный взгляд Паркинсон и была удивлена ее злобой. Паркинсон всегда презирала ее, но сейчас было нечто большее. В ненависти девушки было что-то гордое и праведное, от чего кровь застыла в жилах. Гермиона впервые почувствовала, что она это заслужила. Как будто слизеринцы этого не заслуживали. Она встала. — Я иду в библиотеку. — Ты ничего не поела! — Мне нужно написать эссе, — бросила она через плечо, выходя из Большого зала. У него вошло в привычку «красть» ее столик. Практически каждый раз, когда она заходила в библиотеку, он был там и читал. Если бы он хотел избежать ее общества, рассуждала она, он выбрал бы другой столик. Поэтому каждый раз, когда она садилась рядом с ним, они, не говоря ни слова, читали, или писали эссе, или искали что-то в учебнике. Иногда она спрашивала его, над каким эссе он работает. Иногда они обменивались ответами. Иногда они вместе делали домашнее задание. Но большую часть времени они просто читали. В эти моменты Гермиона чувствовала странную близость к Малфою, странным образом ощущая его присутствие, какой бы увлекательной ни была ее книга. Кроме того, они стали партнерами по зельеварению. Они не говорили об этом заранее, с того самого первого раза в библиотеке. Но в следующий раз, когда они занялись зельеварением, они работали вместе, по-прежнему почти не разговаривая, но эффективно и странно слаженно, как будто они подходили друг другу. По крайней мере, у них пока ничего не взорвалось, несмотря на периодические замечания Малфоя о ее неумении. Билмерк казалась вполне довольным, и никто больше не высказывался по этому поводу, потому что большинство из них были в паре с кем-то, кого они предпочли бы не трогать десятифутовым шестом. Однако в тот день в библиотеке Малфой нарушил молчание. — Я пытался кое-что сказать, — пробормотал он. — Это объяснило бы долгое молчание, — пошутила она, но он, похоже, не увидел в этом ничего смешного. — Ты ничуть не облегчаешь мне задачу, — огрызнулся он, затем резко втянул в себя воздух. — Я не это имел в виду. — Все в порядке. — Нет, черт возьми, это не нормально! — он опустил взгляд на стол, явно пытаясь сдержать себя. — Это не «хорошо», — напряженно повторил он. — Я не знаю, как сказать. — Просто скажи, — предложила она, и он слегка улыбнулся. — Спасибо, Грейнджер. Это было полезно. — Я серьезно. Он глубоко, прерывисто вздохнул. — Хорошо. Дело в том, Грейнджер, что я… Я твой должник, — сказал он наконец. — Так что спасибо тебе. Тебе, Уизли и, — его губы скривились в усмешке, — Поттеру. Вы спасли мне жизнь в Выручай-комнате, когда Крэбб чуть не убил вас. Тень пробежала по его лицу при упоминании о его покойном… друге, за неимением лучшего слова. Не поэтому ли он так долго молчал? Он казался искренне опечаленным потерей Крэбба, и, несмотря на то, что она и ее друзья были тогда очень близки к смерти, Гермиона почувствовала прилив сочувствия. — Мне жаль, — искренне сказала она, и он вскинул голову. Он что-то искал на ее лице, затем покачал головой. Ей показалось, что она увидела его улыбку, но она не была уверена. — Мерлин, ты действительно так думаешь, не так ли? — Ну, да, — смущенно ответила она. Он пробормотал что-то, очень похожее на «чертовы гриффиндорцы», а затем добавил: — Есть кое-что еще. — Да? — спросила она, ободряюще улыбаясь ему. — Прости. Улыбка застыла на ее лице, затем сползла с него. — Что? — Я… прошу прощения, — произнес он. — Салазар, что здесь такого сложного для понимания? — Но почему? — Мерлин, Грейнджер, — сказал он. — Ты что, полная идиотка? Он протянул руку и схватил ее за левое запястье, притягивая к себе. Он задрал рукав, обнажив ужасающий набор черно-синих пятнистых синяков, которые покрывали всю ее руку, перемежаясь длинными тонкими струпьями. Она попыталась отстраниться, но он держал крепко, его большой палец почти болезненно впивался в ее плоть. — Вот почему, — сказал он напряженным от чего-то голосом. — Моя тетя пытала тебя в моем доме, а я наблюдал. Я ничего не сделал с этим. И мне жаль. Я сожалею о том, через что тебе пришлось пройти, я сожалею, что эти отметины никогда не исчезнут, и я сожалею, потому что, — тут он горько усмехнулся, прежде чем продолжить, — я действительно был ублюдком по отношению к тебе в течение шести школьных лет, не так ли? — Да, ты был прав, — сказала она, не подумав, и он снова рассмеялся резким, жестоким, самоуничижительным смехом. — Я не это имела в виду! — Все в порядке, Грейнджер. Я понимаю. Он отпустил ее запястье, и она снова опустила рукав. Она ненавидела эти отметины, ненавидела тот факт, что, в то время как неестественные синяки исчезали со временем и с помощью чудодейственного крема Фреда и Джорджа, шрамы, нанесенные Темной магией, никогда не исчезали. Но это не было делом рук Малфоя. Он отказался даже опознать ее, не говоря уже о том, чтобы пытать. Она вспомнила его тогда, каким бледным он выглядел — скорее белым, чем серым, хотя, может быть, более здоровым, чем сейчас — более испуганным, но более здоровым. Она вспомнила, как ненавидела его тогда. — Малфой, — прошептала она и больше ничего не смогла выдавить из себя. — Малфой, — повторила она, и, должно быть, какие-то ее мысли прозвучали в ее голосе, потому что он вздрогнул и привстал со стула. — Подожди, — быстро сказала она, и он замер. — Это не так… Ты ни в чем не виноват, Малфой. Ни в чем. — Какое это имеет значение? — устало произнес он. — Это все равно случилось, и я никогда этого не забуду. И я знаю, что ты тоже этого не забудешь. Даже не пытайся это отрицать. — Невозможно что-то забыть, — мягко сказала она. — Но иногда мы можем простить. Он недоверчиво посмотрел на нее. — Грейнджер, ты сошла с ума. Так и есть, подумала она. Что заставило ее сказать это? Волшебный мир был не в том состоянии, чтобы кого-то прощать. Джинни была права. Она знала, что причина, по которой Малфой проводил так много времени в библиотеке, заключалась в том, что нигде больше он не мог найти покоя. Куда бы он ни пошел, он был объектом пристальных взглядов, перешептываний и презрения в целом. Когда она замолчала, Малфой фыркнул, выпрямился и ушел.