Глава 22. Ответы на вопросы

17 ноября 1998 года Как обычно, она застала его за «их» столом, за чтением. Услышав, что она приближается, он поднял глаза и закрыл книгу. — Я тебе не мешаю? — спросила она, садясь. — Нет, — сказал Малфой, но она не была уверена, что он не лжет. — Правда. — Я искала тебя, — сказала она. — Нам нужно поговорить. — Да. — Да. — Хорошо, — сказал он. — Может, и так, — он закрыл книгу, которую читал («Твой внутренний взор: гадание на уровне тритонов»), вытянул ноги перед собой и сказал. — Продолжай. — Я не испытываю к тебе ненависти, — сказала она. Он посмотрел ей в глаза. — Я имею в виду… Я просто… хотела, чтобы ты это знал. Я имею в виду, раньше да, — сказала она. — Но, думаю, больше нет. — Я тоже не испытываю к тебе ненависти, — сказал он, глядя в окно на поле для квиддича. — И… Я знаю, ты мне не веришь, но я не виню тебя ни за что, что ты сделал, — она посмотрела на свою руку. — И я, конечно, не виню тебя за это. Это не твоих рук дело. — Я был там. Я мог бы это остановить. — Нет, ты не мог, — твердо сказала она. — Малфой, ты меня в чем-то обвиняешь? Он выглядел озадаченным. — Ты не сказал мне ни слова с тех пор, как… — она замолчала, прежде чем упомянуть об их последнем разговоре. — Ну, ты знаешь. Тогда мы расстались не в самых лучших отношениях. Я чувствовала, что ты на что-то злишься, но я не могла понять на что. — Ты ничего не сделала, — сказал он. — Просто ты такая, какая есть. — Я такая, какая есть? — повторила она. Он имел в виду…? — Гриффиндорка, — сказал он. — Без обид. Она на мгновение замолчала. — Ты сказала, что нам нужно кое о чем поговорить, — отважился он. — Ну, вот и все, — сказала она. — Ты, кажется, не хочешь говорить об этом, так что… — внезапно ее осенила мысль. — Когда у тебя день рождения? Он выглядел удивленным, затем развеселившимся. — 5 июня, а что? — Я не знаю. Мне только что пришло в голову, что я… не знала. И я хочу знать. Так поступали друзья. Друзья знали все мельчайшие, незначительные факты друг о друге. Она гадала, поймет ли это Малфой, но он только пожал плечами, как будто это была просто какая-то ее странная фантазия. — Ну, а когда же твое? — спросил он таким тоном, что можно было предположить, что он подыгрывает ей, чтобы ублажить. — 19 сентября. — О, — он на мгновение замолчал. — Тогда с днем рождения. Кажется, я пропустил это мимо ушей. У тебя есть братья или сестры? Настала ее очередь удивляться. Казалось, он быстро все понял. Казалось таким… странным, что кто-то, кто знал ее много лет, не знал о ней этого простого факта. — Нет, я единственная, — и тут она замолчала. — Что-то не так? — Я… — Грейнджер? — Извини, — сказала она. — Я кое-что забыла, — она слегка рассмеялась. Даже для нее это прозвучало натянуто. — Моя мама беременна. — Как можно забыть о таком? — Это долгая история, — сказала она. Он посмотрел на свое запястье, затем снова на нее. — У нас осталось по крайней мере полчаса. Она проследила за его взглядом, но его запястье было обнажено. На нем не было часов. — Малфой… — Передал их министерству несколько месяцев назад, — беззаботно сказал он. — Это был подарок моего отца, и я не мог просто поверить ему на слово, что в них не было ничего темного. Она кивнула, как будто поняла, но на самом деле это было не так. Как она могла? — В любом случае, это не так уж и долго, — сказала она. — Просто… странно. В прошлом году, ты знаешь, нас — Рона, Гарри и меня — не было в школе. Мы были в бегах, искали способ убить Волан-де-морта. Малфой вздрогнул, услышав это имя. — Перед отъездом я знала, что должна защитить свою семью. Я сказала им, что они должны уехать, спрятаться, иначе их убьют или еще хуже. Но они не захотели. Ты знаешь, что они магглы — может быть, они не понимали, кем был Волан-де-морт, чему они подвергали себя, чему я подвергала их. Поэтому я, — следующую фразу она произнесла очень быстро, — стерла им воспоминания обо мне и отправила их в Австралию. Она внимательно следила за выражением его лица, но оно не изменилось. Он не осуждал ее, но и не выглядел так, как будто понимал. — После окончания войны я поехала в Австралию, чтобы вернуть их, — она сделала паузу. — Вот почему я сказала, что у меня нет братьев и сестер. Потому что у меня их нет. У меня их никогда не было. Но когда я нашла своих родителей, они совсем забыли обо мне. Поэтому они решили, что хотели бы завести ребенка.… — она сглотнула. — Моя мама ждет еще одну дочь. Взгляд Малфоя был пронзительным. — И ты этому не рада. Она отвернулась от него и посмотрела в окно, разглядывая озеро. — Это не так. Я всегда хотела иметь младшую сестренку. Но мои родители никогда этого не делали. Они всегда говорили, что меня им более чем достаточно. Я умоляла их подарить мне младшую сестренку, но они всегда говорили «нет». Они не хотели еще одного ребенка. Я знаю, что не хотели. Им было достаточно одного ребенка… Меня было достаточно. Повисло неловкое молчание. — У меня есть кое-что, о чем я хотел тебя спросить, — наконец сказал Малфой. — Раз уж мы заговорили о неудобных вопросах, — он, казалось, колебался, но затем перешел к делу. — Ты жалеешь меня? Она посмотрела на него и рассмеялась. Ей не следовало этого делать, но она ничего не могла с собой поделать.

— Жалею ли я тебя? Жалея тебя, я почувствовала бы свое превосходство над тобой. Наверное, мне следовало бы спросить у тебя. — Я не жалею тебя, — тихо сказал он. — Но я не… — Жалею тебя, — повторила она, внезапно посерьезнев. — Я… я не думаю, что понимаю. Знаешь, прощение — это не то же самое, что жалость. Положа руку на сердце… Я думаю, ты получил по заслугам. Он невозмутимо кивнул. — Обещай мне, что никогда не будешь жалеть меня. — Обещаю, — сказала она, и слова легко слетели с ее языка. В конце концов, сдержать обещание было нетрудно, не так ли? Он казался удовлетворенным. — И что же ты тогда обо мне думаешь? — затем он поморщился. — Или, может быть, я не хочу знать ответ на этот вопрос. — Никаких отступлений, Малфой, — она сделала паузу. — Знаешь, на этот вопрос действительно сложно ответить. — В плохом смысле? — В непонятном, — уточнила она. — Ты просишь меня подытожить, что я о тебе думаю. А я думала о тебе очень, очень давно. Я ненавидела тебя, знаешь ли. И теперь… Я не так уж хорошо тебя знаю. Я не знаю, нравится ли мне то, что я знаю. Это как будто новый ты или что-то в этом роде. Я думаю, ты стараешься. Я больше не испытываю к тебе ненависти, но ты мне не нравишься. Последовало долгое молчание. Затем Малфой запрокинул голову и негромко рассмеялся. — Что ж, я это заслужил. — У меня тоже есть вопрос, — сказала она. — Спрашивай. — Сколько слизеринцев чистокровных? — Немного, — легко ответил он. Помолчал, затем уточнил. — Начнем с того, что нас не так уж много, и мы теряем некоторых из-за других факультетов при распределении. В нашем классе Пэнси, Дафна, Тео и я — чистокровные. Это меньше половины из нас. Четверо из десяти — это на самом деле необычно. В младшем классе вообще нет чистокровных. Блейз практически чистокровный, но в нем есть немного маггловской крови по отцовской линии, может быть, три поколения назад или около того. Все остальные в большей степени полукровки. Один из дедушек Гойла — магглорожденный. Я думаю, что у Миллисент отец — маггл. Если только это не был тролль. Гермиона улыбнулась. — А что представляет собой Пэнси? — Ты серьезно? — Она тебе нравится? — спросила она. — Она важна для тебя. Значит, у нее должны быть какие-то качества. Он остановился. — Она знает, — сказал он после минутного раздумья. — Она умна, даже если ты не отдаешь ей в этом должное. Она знает, чего хочет, и знает, как этого добиться. И она самый преданный человек из всех, кого я знаю. Я не думаю, что она попала бы на слизерин, если бы не я. Я имею в виду, что у нее есть хитрость, но это не самое сильное ее качество. Мы знали друг друга еще до Хогвартса. Моя семья знакома с ее — так часто бывает в чистокровных семьях. Я уже был знаком с Дафной и Тео. Кстати, Дафна меня терпеть не может. Думаю, мои родители планировали, что мы — Пэнси и я — в конце концов поженимся. На самом деле, я в этом уверен. Я рос, ожидая этого, и, вероятно, так бы и поступил, если бы не война. Как ты обходишь это стороной? Наша дружба все равно состоялась бы, она не была полностью навязана. Но мы думали, что проведем остаток нашей жизни вместе, поэтому постарались извлечь из этого максимум пользы. Пэнси была мне как сестра, и бывают судьбы и похуже, чем выйти замуж за того, кто тебя любит, но сейчас этого точно не случится. У моих родителей есть другие заботы, и она бы все равно меня не вытерпела. — Что случилось? — Я использовал ее, — ответил он. — Я был бессердечен и лгал ей. Я притворялся, что защищаю ее, но на самом деле я причинил ей больше боли, чем могло бы причинить бездействие. До сих пор я всегда мог на нее положиться, даже когда ничего не давал ей взамен. И она бы продолжала в том же духе, потому что она преданная и… и самоотверженная. Но она не склонна к самоубийству, и когда я причинил ей боль, она, должно быть, поняла, что без меня ей будет лучше. И она права. Я не знаю, как объяснить тебе, что значит для меня Пэнси, — он опустил взгляд на свои ладони. — Я вырос, наслаждаясь ее вниманием. Она была чистокровной, богатой, но, самое главное, она умела стать незаменимой. Она с легкостью могла рассмешить меня. Она всегда старалась угодить мне, но не потому, что я был таким же богатым и чистокровным, как она. Это было потому, что я ей искренне понравился, сразу. — Я понимаю. — Нет, ты не понимаешь. Как ты могла? Ты же… — Грязнокровка, — закончила она за него. Он вздрогнул и посмотрел так, словно она только что дала ему пощечину. — Не. Я хотел сказать, гриффиндорка. Ты благородная, преданная, храбрая и все такое. Я слизеринец, Грейнджер. Просто это не в наших правилах… быть таким самоотверженным, какой Пэнси всегда была со мной. Я никогда не понимал, насколько это было ценно, пока ее не стало рядом. — Тогда ты должен сказать ей, — сказала она. — Ты должен сказать ей, что скучаешь по ней. Скажи ей, что она важна для тебя. Он помолчал. — Ты действительно веришь в превосходство чистокровных? Снова удивленный взгляд. — Я… — Это вопрос, Малфой, а не обвинение. Он закрыл глаза. Когда он замолчал, она добавила: — Ты не обязан отвечать, если не хочешь. — Да, — ответ прозвучал сквозь стиснутые зубы, почти неохотно. Она начала отвечать, но он продолжил, почти неслышно, не открывая глаз. — Я так и делал. Я верил, что я более достойный волшебник, потому что вся моя семья была волшебниками. Я верил, что ты неполноценная, потому что твои родители — магглы, и я верил, что магглы низки и невежественны. Я ненавидел тебя шесть лет, потому что ты опережала меня на каждом уроке. Ты… — он открыл глаза и посмотрел ей прямо в ее глаза. — Я больше не могу произносить это слово. С тех пор как… — он кивнул на ее руку, которая, как они оба знали, была покрыта синяками и шрамами. — Грязнокровка, — сказала она и с удовлетворением увидела, как он снова вздрогнул. — Грязнокровка, — повторила она. — Так называла меня твоя тетя, когда пытала в твоем доме. Почему это что-то меняет? Ты называл меня так шесть лет. Малфой наклонился вперед и пристально посмотрел на нее. — Потому что, Гермиона … Магглорожденные кричат так же громко, как и все остальные. Она была единственной, кто вздрогнул и слегка отстранился при воспоминании. В ту ночь Гермионе приснился особняк Малфоев. В своем кошмаре она видела все собственными глазами всего несколько месяцев назад. Она увидела ворота, черные мантии, злобные лица похитителей. Она вернулась по своим следам вверх по коридору, поднялась на несколько ступенек, вошла в дверь и прошла по множеству комнат. Она увидела Рона и Гарри, их лица были странно размыты, когда их заталкивали в подземелье, и увидела, как Беллатриса шагнула вперед, безумно улыбаясь, ее голос эхом разносился вокруг Гермионы, повторяя одно и то же слово снова и снова. — Грязнокровка, Грязнокровка, Грязнокровка! И она кричала, испытывая такую сильную боль, какую даже представить себе не могла. И в какой-то момент она подняла глаза и — она никогда бы не сделала этого ни в какой другой ситуации — умоляюще посмотрела на Малфоя. Он удерживал ее взгляд, но не из жестокости или удовольствия от ее положения. Скорее, он не мог отвести взгляд. Он был бледен, даже побелел, и его глаза не отрывались от ее лица. И вот тогда сон начал отличаться от реальности. Глаза Малфоя внезапно похолодели, а рот исказился в ужасной, безумной ухмылке. Он вытащил палочку и... Она проснулась, тяжело дыша и обливаясь потом. Кошмар? У нее никогда не было кошмаров. Она знала, что после войны Джинни стала спать в общей гостиной, чтобы не будить соседей по общежитию своими криками. Но даже после того, что произошло в поместье Малфоев, Гермионе со времен войны не снилось ни одного кошмара. Возможно, это было потому, что она почти не спала, а если и засыпала, то всего на несколько часов, измученная, без сновидений, без души. Это был первый кошмар, который приснился ей за долгое-долгое время. И не последний.

***

От автора: Мне нравится писать о Гермионе и Драко в этой истории, потому что им обоим больно. И хотя Гермиону пытали — и, кстати, я правда не думаю, что с этим можно справиться за пару недель. Я понимаю, что из-за охоты за крестражами у нее не было времени задуматься об этом, но я думаю, что это то, что все равно осталось бы с ней — несмотря на то, что ее пытали, я бы сказала, что Драко пострадал больше всех. Тем не менее, им обоим больно, но у них обоих все еще есть гордость, и это забавно — пытаться преодолеть ее. Они боятся затрагивать такие щекотливые темы, как война, но рано или поздно им придется это сделать — как вы увидите позже. И им придется простить друг друга. Я не уверена, что Драко сможет простить себя. Могу я вам кое-что сказать? Это послевоенная история, изначально задуманная как скорее тревожная, чем обнадеживающая. Это первый год после войны. Да, Гарри Поттер победил, но какой ценой? В битве за Хогвартс погибло пятьдесят человек. Бесчисленное множество людей было убито пожирателями смерти в период между возвращением Волан-де-морта к власти и Финальной битвой. Я хотела изобразить мир, потрясенный своими потерями, где каждый скорбит по-своему, и, возможно, есть хоть малейший луч надежды — в основном, чтобы научиться открываться другим. И в этой истории взаимодействие Драко и Гермионы должно было быть минимальным, если вообще есть. Как я уже говорила в предыдущей главе, первый сюжет, который я придумала, был о Ли. Затем появился Джордж после смерти своего близнеца. Как он исцелился? Должно быть, это происходило медленно, постепенно — как вы вообще можете пережить смерть брата, не говоря уже о вашем близнеце, с которым вы никогда не жили отдельно? И как он сблизился с Анджелиной? История Джорджа распланирована на годы вперед, потому что, сколько бы времени это у меня ни заняло, я намерена писать все годы между концом «ДС» и эпилогом. Затем меня нашла Алисия. Когда я писала первую главу (которая, надеюсь, была немного грустной, потому что именно к этому я и стремилась), Алисия с ее парализованной ногой и жизнерадостностью справилась с ней. И постепенно жизнерадостность исчезла, а Алисия выросла, у нее своя мрачная история. Я вспомнила, что Гермиона возвращается в Хогвартс, только когда начала работать над персонажем Джинни. А после того, как я написала сцену, где Гарри возвращает Драко свою палочку, я начала задумываться и о Драко тоже. Я знала, что он изменился бы, как и все остальные. Его пребывание в Азкабане — ладно, я это полностью выдумала, но вы же видите, как это происходит, не так ли? — безусловно, что-то с ним сделало бы, но помимо этого, он бы изменился. Не слишком радикально, в том смысле, что он не стал бы на коленях умолять Гермиону о прощении. У него все еще слишком много гордости для этого. Но я вижу, что он сожалеет о некоторых вещах. В любом случае, я думала, что, если Драко вернется в Хогвартс, Гермиона заметит перемену, но я не хотела, чтобы они когда-нибудь по-настоящему поговорили или стали близки. Это просто случилось. И вскоре их сцены стали моими любимыми сценами для написания, гораздо больше, чем у Ли или Алисии. Как вы можете видеть, после долгих внутренних споров (потому что я не хотела, чтобы ее классифицировали как «драматическую» историю… потому что в этой истории есть нечто большее, чем они сами), я даже выбрала их в качестве двух главных героев этого фика. И, полагаю, они и есть главные герои. Я только надеюсь, что я сносно передаю их характеры.