Глава 26. Розовый и серебряный

28 ноября 1998 года Было уже холодно. Лето выдалось теплым, хотя ни у кого не было настроения им наслаждаться. Сентябрь и октябрь также были свежими, теплыми и приветливыми месяцами, солнце освещало территорию Хогвартса, словно пытаясь заставить всех забыть о царящей там тьме. Однако в течение первой недели ноября температура упала на несколько градусов, и теперь было по-настоящему холодно. Студенты перестали кутаться в воротники своих мантий, чтобы спастись от жары, и теперь были склонны плотнее закутываться в плащи. Некоторые даже уже начали надевать перчатки и шарфы. — Знаешь, — сказала Джинни, — слизеринцы в этом году держались в тени. — Я заметила, — рассеянно сказала она, оглядывая поле в ожидании, когда выйдут команды. — Не то чтобы, — возразила Джинни. — Я имею в виду, я даже не знаю, кто в команде. Я никогда не видела, как они тренируются. — В этом году у них приличная команда, — сказала она, и слова сами вырвались у нее. Она не отрывала взгляда от поля, но, несмотря на это, чувствовала, как Джинни сверлит ее взглядом. — Кто тебе это сказал? — Никто, — солгала она. — Просто кое-что слышала, — затем, поскольку она ничего не могла с собой поделать, добавила: — И, говорят, капитан тоже очень хорош. В голосе Джинни звучало сомнение. — У Слизерина всегда была достойная команда, но «по-настоящему хорошим капитаном» я бы не назвала никого из их игроков прошлых лет. — Да, что ж. Думаю, поживем — увидим. — Гермиона, — неожиданно сказала Луна, — это прекрасно. Она напряглась, и ее рука тут же потянулась к заколке в волосах. Она завязала их сзади в конский хвост, чтобы ветер не хлестал их по лицу, и, подумав, добавила единственную заколку, чтобы более короткие пряди волос, те, которые не собирались завязываться в хвост, не падали ей на лицо. Это была тонкая серебряная булавка, которую можно купить в любом магазине маггловских аксессуаров. Гермиона носила ее много лет, но по какой-то причине не могла вспомнить, чтобы хоть раз надевала ее в школе. Сегодня она надела ее по нелепой, детской причине… На одном конце булавки был маленький зеленый пластмассовый самоцвет. — Серебристо-зеленая, — сказала Луна, повторяя ее мысли. Она действительно была когтевранкой. — Тебе нравится зеленый? — Это? — спросила Гермиона, вытаскивая заколку из волос и глядя на нее, по-прежнему избегая взглядов подруг. — Ой. Моя тетя подарила мне дюжину таких лет назад на Рождество. Наверняка ты видела, как я ее надевала раньше. — Я так не думаю, — сказала Луна. — А вот и они. — А вот и они… — Гермиона оглянулась на поле и увидела четырнадцать фигур разного роста, которые стройной шеренгой вышли на поле вслед за мадам Трюк. Она снова воткнула шпильку в волосы. — О, — сказала она, гадая, сколько времени потребуется Джинни, чтобы понять, кто этот высокий светловолосый парень, возглавляющий одетых в зеленое фигур. Она сосредоточилась на остальных членах команды и поняла, что знает только двоих из них, ни один из которых не был в команде в предыдущие годы. Теодор Нотт, как она догадалась, был охотником, поскольку у него не было биты, и он, вероятно, был слишком высок, чтобы быть ловцом, и слишком худощав, чтобы быть вратарем. Насколько она помнила, она никогда не видела, чтобы он играл в квиддич, и он не выглядел счастливым, выходя на поле. И Паркинсон. Она недоумевала, зачем она здесь. Из преданности Драко? Остальные четверо членов команды были намного моложе, второгодки, которые выглядели достаточно нервными, чтобы быть первогодками. Там была только одна девочка. Они выглядели взволнованными. Достойная команда? Гермиона задумалась, чувствуя, как у нее замирает сердце. Именно тогда она поняла, как сильно хочет, чтобы Слизерин выиграл этот матч. Она попыталась поймать взгляд Драко, но он стоял перед членами своей команды, повернувшись к ним лицом, и что-то строго говорил. — Вот черт, — произнесла Джинни с каким-то благоговением в голосе. — Малфой — капитан? — затем: — Правда хороший капитан? Гермиона, тебе нужно проверить свои источники. Однако она настороженно наблюдала, как капитан Когтеврана пожимал Драко руку. Он был вратарем своей команды, выше и тяжелее Драко, и было очевидно, что он пытался раздавить руку противника. Вспышка раздражения, заметная даже на таком расстоянии, промелькнула на лице Драко, и Бассет — капитан Когтеврана, по словам Луны — опустил руку, как будто обжегся. Позади Драко Пэнси наклонилась, чтобы что-то сказать Тео. Драко выглядел так, словно отчитывал их или, возможно, давал своей команде последний совет, а затем раздался свисток. После этого все было похоже на любой другой матч по квиддичу, который Гермиона когда-либо посещала. Все было как в тумане, слишком быстро, чтобы уследить за каждой деталью, если бы комментатор не был очень увлечен своим делом, а Джинни, стоявшая рядом с ней — и того больше, она ревела всякий раз, когда набиралось очко. — Черт возьми, — сказала она в какой-то момент. — Когтевран проигрывает! — Они плохо играют? — спросила Гермиона. — Нет, — ответила Джинни, — но Слизерин играет лучше. Мерлин. Малфой, капитан — вот это идея. Интересно, он им всем «Молнии» купил или что-то в этом роде? — Не думаю, что он может себе это позволить, — сказала Гермиона. — И все же они кажутся необычайно быстрыми, — задумчиво произнесла Джинни. — Может быть, дело в их весе. Все эти второгодки такие маленькие. Было одно существенное отличие от остальных матчей, которые она посещала. На этот раз ее внимание было сосредоточено не на Гарри — дементорах, проклятой метле, дожде в его глазах — а на Драко. Она поймала себя на том, что задерживает дыхание всякий раз, когда бладжер приближается или когда он внезапно бросается вниз, как будто увидел снитч. Остальное время она наблюдала за охотниками, Ноттом, Паркинсон и единственной второкурсницей. Они редко промахивались, и после первых двух бросков Гермиона заметила, что слизеринцы на трибунах аплодировали так же громко, как и когтевранцы, забыв о своих первоначальных сомнениях в отношении своей команды. Вратарь, еще один второгодник, был на удивление хорош на посту благодаря своим габаритам, скорости и ловкости, компенсировавшим его нервозность. У двух отбивающих не очень хорошо получалось отбивать мячи другой команды — они были недостаточно сильны, но они были достаточно быстры, чтобы отражать бладжеры, нацеленные на их товарищей по команде. После сорока пяти минут игры и двух ложных предупреждений Драко заметил снитч. Это была захватывающая поимка, погоня лицом к лицу с ловцом Когтеврана, и когда он взмыл к небесам со снитчем в вытянутой руке, Слизерин пришел в дикий восторг. — Черт, — сказала Джинни, когда они гуськом покидали трибуну. — Нам предстоит встретиться с двумя хорошими командами. Я просто надеюсь, что в этом году у Пуффендуя дела пойдут совсем плохо. — Драко, — произнес голос, который он слишком хорошо знал. — Это был хороший матч. Он повернулся и посмотрел на нее. Все в ней было тепло и знакомо. Мягкие волосы, казавшиеся почти черными в темноте подземелья. Яркие глаза, которые, казалось, ловили и отражали мерцающий свет свечей, когда они бесстрастно смотрели прямо на него. — Да, — осторожно согласился он. — Ты хорошо играла. — Ты тоже. Последовала пауза. Неловкая пауза. Ее взгляд был полон упрека, лицо ничего не выражало. — Давай выйдем на улицу, — импульсивно предложил он. — Прогуляемся, как мы привыкли. Она вздрогнула, и на секунду Драко подумал, что она откажется. Он тоже не стал бы ее винить. Только не после того, что он с ней сделал. Как он мог заставить ее понять, что всего лишь хотел защитить ее? Но: — Ладно, — сказала она. Она пошла с ним в ногу. Она была почти одного роста с ним и легко подстраивалась под его шаг. Даже когда они были детьми, она всегда следовала за ним по пятам. Через несколько секунд он почувствовал, как ее теплые пальцы скользнули между его пальцами, и вспомнил, как впервые в его ладони оказалась круглая пухлая ладошка, когда им было по шесть лет. — Меня зовут Драко Малфой. — Я знаю, — говорит маленькая девочка с широко раскрытыми глазами. — Меня зовут Пэнси. — Как в старые добрые времена, — сказала она. Он сжал ее руку. Они, как обычно, направились к озеру. Драко ценил озеро, а Пэнси любила его. В прошлом году они часто приходили сюда. Пэнси любила бросать камешки по воде и наблюдать за рябью, которую она создавала. Она могла заставить свои камешки подпрыгнуть до шести или семи раз. Она пыталась научить Драко, который храбро согласился попробовать и не так храбро потерпел неудачу. Когда они достигли берега озера, Пэнси шагнула вперед, пока кончики ее туфель не погрузились в воду, а подол мантии не коснулся воды, и наклонилась, чтобы поднять три круглых плоских камня. Драко, по привычке, сел на траву позади нее и стал наблюдать. Первый блинчик, который она бросила, отскочил четыре раза, второй — пять. Что касается третьего, Драко по тому, как она его бросила, понял, что камень не отскочил: ее запястье дернулось слишком резко, а рука была отведена слишком далеко назад. Камень затонул, как только коснулся воды, и Пэнси попятилась и села рядом с ним. — Метафора, — сказала она. Драко вопросительно посмотрел на нее, прежде чем его осенило. Прошлый год… Пэнси, целующая и гладящая его по волосам на этом самом берегу, под тем же деревом. Время от времени он ловит ее руку своей и легонько целует, а Пэнси улыбается. — Смотри, — говорит Пэнси в какой-то момент, кивая на птицу, сидящую на камне посреди озера. Она опускает голову в воду. — Как ты думаешь, рыбачит? — Наверное, — говорит Драко. — Что это, журавль? — Не думаю, что здесь есть журавли. Но красивый. Драко склонен согласиться. Птица длинноногая и элегантная, с мягкими, как у лебедя, белыми перьями. Пока они наблюдают, она поднимает голову и слегка встряхивает ею, как будто хочет вытереться, расправляет крылья и взлетает. Он кружит высоко над ними, прекрасный и свободный. — Метафора, — говорит Пэнси. Он смотрит на нее. — Что? — Это мы, — поясняет Пэнси. — Взлетаем. Их метафора превратилась из полета в падение. Он уловил скрытый упрек. — Мне жаль. — Я знаю. Она сидела рядом с ним, скрестив ноги, и ему захотелось прижаться головой к ее плечу. В тот же миг ее руки оказались у него в волосах, слегка перебирая их, как в старые добрые времена, и через несколько секунд он уже лежал, положив голову ей на колени, как они обычно делали. Она провела руками по его волосам. Ей нравились его волосы, и он это знал. За эти годы она придумала миллион сравнений для их цвета («не светлые, а золотистые») и текстуры («шелковые»). Ему нравилось, когда она нежно прикасалась к его волосам, потому что это означало, что кому-то не все равно. Он не раз засыпал под это. Она ни разу не прикасалась к нему со времени Финальной битвы. — Панси, — тихо сказал он. Она ничего не ответила, но наклонила голову, чтобы лучше слышать. — Я скучал по тебе. Ее темные волосы упали на лицо. — Прости. Я волновался за тебя, ты знаешь. Я только хотел защитить тебя. Она напряглась. — Но ты была права.… ты всегда права. Ты не слабая, ты намного сильнее, чем я. Ты была единственной, кто защищал меня все это время. — Да, — сказала она. — Мне не следовало все время держать тебя на расстоянии вытянутой руки. И в прошлом году мне не следовало… Не следовало позволять тебе думать, что я люблю тебя взаимно. — Я использовал тебя. Я играл с тобой. Это было эгоистично, и мне так жаль. Я… — слова застряли у него в горле. — Я забочусь о тебе. Ты нужна мне рядом. Ты ведь это знаешь, верно? — Я всегда знала. Тебе давно пора это понять. — Да, — сказал он. — Ты можешь поблагодарить за это Гермиону. Ее руки замерли в его волосах. — Вы говорили обо мне? — Только о лучшем, клянусь. Она тебя очень боится. Он услышал улыбку в ее голосе, когда она заговорила. — Правда? — Да, определенно напугана. Я, кстати, тоже. Ее руки ласково пригладили его волосы на затылке. — Так и должно быть. — Ты чертовски пугающая, — пробормотал он. — Я должен быть благодарен, что нравлюсь тебе. — Нет, — сказала она. — Я люблю тебя. Эти слова больше не удивляли его. Они никогда не удивляли. Когда она в первый раз выразила этими словами всю глубину своей привязанности, он ничего не сказал. Она, казалось, не обиделась. Это было на четвертом курсе, сразу после Святочного бала. Он пошел с ней, а кого еще он мог взять с собой? Конечно, не Дафну, которую он ненавидел. Никого, кто не был чистокровным, и никого из старших курсов. Он даже не рассматривал никого, кроме Пэнси. Когда она спросила его почти дрожащим голосом, кого он берет с собой на бал, он посмотрел на нее и сказал: «Тебя, конечно. Кого еще?» Теперь он задавался вопросом, считала ли она это романтичным, была ли она в восторге. Она не показывала этого. Но в тот вечер они танцевали. Не каждый танец. Он больше сидел, чем танцевал, но несколько раз позволил Пэнси уговорить его потанцевать. На ней было платье, цвет которого был чем-то средним между розовым и сиреневым. Он вспомнил, что они кружились с ней, когда танцевали, и что она много улыбалась. Он вспомнил, как подумал, что она никогда еще не выглядела такой счастливой. Он предположил, что она дорожит этим воспоминанием. Он тоже так думал, но по-другому. Но не по тем же причинам. Она не ждала ответа, а он не мог ей его дать. — Я знаю, — сказал он, чтобы заполнить тишину, понимая, что это звучит бессердечно, и жалея, что не может сказать что-нибудь еще. Но он не мог солгать ей, только не снова. — Если бы ты действительно был моим лучшим другом, — сказала она очень тихим голосом, почти касаясь губами его уха, — если бы ты действительно любил меня, то не стал бы лгать. Она поцеловала его в щеку и оставила лежать. Пэнси знала, что всегда будет принадлежать Драко. Она знала это практически с самого рождения. Она родилась на день позже Драко, и их матери, которые уже были знакомы, но только мельком, сблизились в родильном отделении. В результате, как только Пэнси выписалась из больницы, она стала проводить по крайней мере один день в неделю в поместье Малфоев. Их матери стали близкими подругами, как и она сама и Драко. Они вместе играли, вместе посещали приемы и балы, вместе выросли. Неизбежно, они стали называть то, что между ними было, дружбой, но Пэнси всегда говорила, что это было нечто большее. Они знали друг о друге все. Зная друг друга практически с рождения, они безоговорочно доверяли друг другу. И им нравилось все, что они знали друг о друге. Драко был тем, кто умолял Нарциссу взять Пэнси к себе на несколько недель, когда ее тетя умерла от болезни, с которой она боролась в течение многих лет, а ее мать впала в депрессию из-за смерти сестры. Пэнси была почти разочарована, когда через три недели за ней пришел отец, чтобы забрать ее обратно. Ей нравилось жить с Драко. Когда Пэнси было семь лет, она серьезно заболела. Она подхватила тяжелый случай драконьей оспы, очень заразной болезни, которая легко поддавалась лечению в незначительных формах, но с большим трудом поддавалась лечению, когда она поражала маленьких детей так сильно, как это произошло тогда с Пэнси. Она похудела и иногда бредила. Драко проводил весь день, каждый день рядом с ней, не заботясь о том, что он сам может заразиться, не заботясь о том, что иногда Пэнси была настолько больна, что даже не узнавала его. Обеспокоенная мать пыталась удержать его подальше, но безуспешно. Сама Пэнси, когда пришла в себя, умоляла его уйти. Она хотела, чтобы он ушел. Она так боялась, что он тоже заболеет. Драко был хрупким ребенком и болел гораздо чаще и гораздо тяжелее, чем она. Но Драко держал ее за руку, улыбался и успокаивающе вел к выздоровлению. В те дни, когда у нее была высокая температура, она открывала затуманенные глаза, видела платиновые волосы и серые глаза и понимала, что все в порядке, пока с ней рядом ее ангел-хранитель. Много лет спустя она утверждала, что он спас ей жизнь. Это был первый раз, когда она поняла, что не может жить без него. Большинство детей впервые влюбляются, когда достигают половой зрелости, и тогда это часто просто романтичная влюбленность. Пэнси влюбилась, когда ей было семь лет, и влюбилась сильно. Когда им было по девять лет — это была ее идея — они дали друг другу обещание. Они потратили целый день на изготовление розовых и серебряных браслетов дружбы (Драко изначально представлял себе серебряные и зеленые, но Пэнси любила розовый, и он уступил), а когда закончили, повязали их друг другу на запястья. — А теперь пообещай мне кое-что, — потребовала Пэнси, когда он закончил связывать себя узами брака. — Что-нибудь приятное. — Я обещаю, что всегда буду твоим лучшим другом, — сказал Драко, немного подумав. — Я обещаю, что никогда не подведу тебя, что бы ни случилось. Я всегда буду защищать тебя ценой собственной жизни. — Я обещаю, что всегда буду твоей, — сказала Пэнси. — Я обещаю всегда придавать тебе сил, когда твои силы тебя будут подводить. Я обещаю никогда не терять веру в тебя и никогда не давать тебе повода не доверять мне. Уже тогда она надеялась, что однажды выйдет за него замуж. Для него она была сестрой, но считала его своей второй половинкой. Она отдала все ради него, ей это ничего не стоило, потому что он был для нее всем. На первом курсе она умоляла Распределяющую шляпу отправить ее на Слизерин к Драко. Однажды ночью в гостиной она сразилась на дуэли с Блейзом (полукровкой, который вел себя слишком высокомерно в присутствии Драко) и разбила ему губу проклятием, вычитанным из одной книги отца Драко. С тех пор все слизеринцы знали, что она принадлежит Драко и является более опасным телохранителем, чем Крэбб и Гойл, потому что у нее было на несколько больше мозговых клеток. — Проклятое животное, — сказал Блейз, прижимая руку к окровавленному рту, и в его глазах промелькнуло невольное восхищение. — Где ты ее взял, Малфой? Она как дикая кошка на поводке. Это ее обрадовало, а не обидело. Ей понравилась идея стать опекуном Драко. В их классе за ней закрепилось прозвище Дикая кошка, даже Драко иногда его использовал. Ее язычок и близко не был таким острым, как у Трейси, но она лучше умела мстить. Ее выходки, такие как публичная дуэль с Блейзом, как ни странно, снискали ей уважение, несмотря на то, что они никогда не были особенно слизеринскими (она знала, что была скорее агрессивной, чем хитрой). Она оставалась преданно привязанной к Драко на протяжении всего Хогвартса, следуя за ним по пятам. На третьем курсе на него напал тот проклятый гиппогриф. Все, даже Тео, которого она считала почти таким же преданным Драко, как и она, говорили, что он сам напросился. Она не отходила от него ни на секунду за все время, что он провел в больничном крыле. В глубине души она понимала, за что пытается ему отплатить. Когда ей было семь лет и она слегла с драконьей оспой, он не отходил от нее ни на шаг, несмотря на риск для собственного здоровья. — Оставь меня в покое, Пэнси, — сказал Драко. — Иди в класс. Она покачала головой. — Я никогда не покину тебя. Ей казалось, что она всегда знала, что любит его, и хотела провести с ним остаток своей жизни, но половое созревание наступило только на четвертом курсе, когда они начали готовиться к Святочному балу. Никто не приглашал Пэнси. Она была уверена, что все они думали, что она пойдет с Драко. Она тоже была в этом уверена. Но когда за неделю до мероприятия приглашения не пришло, она уже не была так уверена. Неужели он пригласил кого-то еще? При этой мысли у нее упало сердце. Пэнси никогда не считала себя ревнивой особой, главным образом потому, что ей не к чему было ревновать. Драко принадлежал ей. Никто и никогда не мог быть ему ближе, чем человек, который знал его с самого рождения. Теперь, когда они были уже не детьми, а подростками, она почувствовала ужасную боль ревности. — Кого ты позвал на Святочный бал? — спросила она его, потому что Пэнси, какой бы она ни была, не была трусихой. Он выглядел удивленным. — Тебя, конечно. Кого еще? Ее сердце замерло, если такое вообще было возможно. В ту ночь, когда умер Диггори, они всю ночь провели вместе в гостиной, обнявшись на диване. Она видела, что он был напуган. Она ничего не сказала, только погладила его по волосам и поцеловала в лоб, снова и снова мечтая о том, чтобы воспользоваться моментом и переживать его снова и снова, целую вечность. На шестом курсе все пошло наперекосяк. Пэнси беспомощно наблюдала, как Драко уходит в себя и чахнет. Что-то было ужасно не так, но она не могла заставить его открыться и сказать ей, что именно. — Ничего страшного, Пэнси. — Не ври мне. Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда… — Тогда не спрашивай! — огрызнулся он. — Хоть раз в жизни, Пэнси, оставь меня в покое. Тогда она дала ему свободу действий. Она заплакала от шока, когда он в первый раз набросился на нее, но потом собралась с духом и сделала то, о чем он просил. Она оставалась рядом с ним, просто чтобы дать ему понять, что она все еще здесь и всегда будет рядом, но перестала задавать ему вопросы. Она наблюдала издалека, как он становится все более и более напряженным. Она поняла, что ожерелье принадлежит ему, как только история облетела Хогвартс со скоростью лесного пожара. Она тоже знала об отравленной медовухе. Она была в ужасе, но ничего не сказала, потому что Драко просил ее не говорить. До того дня, когда он вернул ей браслет дружбы. Она в шоке уставилась на него. Браслеты были заколдованы, чтобы они никогда случайно не порвались. Кто-то — Драко — разрезал их с помощью магии. Розово-серебряная нить расплеталась в ее сложенных чашечкой ладонях. Она почувствовала острую, нелепую боль в сердце, когда посмотрела на Драко. — Я больше не могу это носить, — сказал он. Нет… — Я не могу защитить тебя и не могу просить тебя защищать меня. — Тебе не нужно ни о чем спрашивать, — яростно сказала она. — Я всегда буду… — Пэнси. Она замолчала. - Я больше не могу быть твоим лучшим другом , — тихо сказал он, разбивая ее сердце — весь ее мир — на миллион осколков. В ту ночь умер Дамблдор, и она узнала все: что делал Драко, почему он это делал, для кого он это делал, почему он не позволял ей дотрагиваться до его руки в тот год. Она также поняла, что он снова, по-своему, попытался защитить ее. Она постоянно носила браслет в кармане. Летом она часто доставала его и смотрела на него, пытаясь придать Драко сил. Она знала, что он делает. Ей было все равно. Она только хотела, чтобы он пережил это. Она ни разу не написала ему, потому что знала, с кем он был. В Хогвартс-экспрессе перед их седьмым курсом она позволила себе надеяться, неистовую, ужасную надежду. Ее глаза в отчаянии оглядели платформу, затем поезд, затем купе. Она нашла купе, в котором всегда ехал Драко, но там были только Тео и Блейз. — Привет, Дикая кошка. Она повернулась на каблуках и нашла пустое купе, где могла спокойно смотреть в окно, думая о Драко. А потом дверь купе открылась, и он оказался там. Она бросилась к нему и поцеловала его. В тот год все остальные испытывали боль, ужас, жалость и скорбь. Но только не Пэнси Паркинсон. Пэнси была на седьмом небе от счастья, потому что Драко решил быть к ней ближе, чем когда-либо прежде. В тот год они впервые поцеловались, и еще сотни раз. Это было все, о чем Пэнси когда-либо мечтала, и даже больше. Он шептал ей на ухо нежные слова, держал ее в своих объятиях и говорил, что любит ее. Она никогда не забудет, как прозвучали эти слова, хотя теперь знала, что все это было ложью.