Глава 2

      Вечер был полон птичьими трелями, душистой и влажной свежестью поздней весны. Спускались сумерки, обещая тихую, звездную, безлунную ночь. Прием был в самом разгаре, но Хелен позволила себе выскользнуть в сад. Она не отличалась крепким здоровьем и быстро утомлялась, так что мать разрешала ей подольше отлучаться, даже если в доме были гости.       Послушав птиц и полюбовавшись вечерним садом, Хелен уже собиралась вернуться в дом, когда услышала тяжелые шаги за спиной. Обернулась: рядом с ней стоял Томас Эндрюс.       — Чудесный вечер, не правда ли? — его голос впервые, насколько могла припомнить Хелен, звучал нетвердо. Большие карие глаза невпопад моргали.       — Безусловно. Но становится свежо, я собиралась вернуться в комнаты.       — Да, конечно. Кстати, я захватил вашу шаль, — он в самом деле держал шелковую шаль Хелен, и странно было видеть, как его крупные руки подрагивали, сжимая ткань. Набросив Хелен шаль на плечи, Томас завел руки за спину и наклонил лобастую голову, словно собираясь бодаться.       — Хелен, вы… Я…Словом… — он прокашлялся. — Я прошу прощения, но мне хотелось бы сказать вам кое-что.       Он покосился, явно дожидаясь одобрения с ее стороны. Хелен кивнула, и он продолжил:       — Мы давно знаем друг друга… Мне известны… Все высокие качества вашей… души… — он явно заранее продумал и отрепетировал то, что хотел сказать, но сейчас всё равно сбивался. — Я считаю вас в высшей степени… Словом… Хелен, могу ли я надеяться…       Он сердито и упрямо поджал губы, потер переносицу и выпалил:       — Я прошу вас стать моей женой!       Хелен невольно прижала пальцы к губам, сердце забилось неровно. Томас минуту не поднимал головы, потом выпрямился так осторожно, будто опасался задеть нависающий груз, и посмотрел Хелен в лицо. Она невольно отступила на шаг, подняла руку, отстраняя его. Она никогда и ничего не могла решить скоро, ей требовалось время, но сейчас она так растерялась, что даже не могла попросить его подождать. Но и продолжать молчать было неприлично.       — Благодарю вас за столь лестное для меня предложение… — Хелен перевела дух. — Но сейчас, пожалуйста, проводите меня в дом. Мне немного нездоровится.       — O Боже, — он подал ей руку и очень бережно повел. — Это из-за меня? Я напугал вас? Пожалуйста, простите!       В его лице и голосе отражалась настоящая паника, но Хелен ничего не смогла ему ответить. Дома она, предупредив мать, легла в постель.

***

      Наутро Томас прислал письмо, где просил прощения так, словно допустил Бог весть какую неучтивость. Впрочем, предложение повторил, снова многословно и витиевато, только еще уточнил, чтобы Хелен «не делала ничего, что не одобрили бы ее мать, братья и сестры, иначе он не сможет больше смотреть им в глаза».       Почему-то эта фраза больно царапнула. Безусловно, каждый джентльмен должен был заботиться о мнении семьи девушки, которой делает предложежние… Но отчего на миг тоска наполнила сердце? Неужели Хелен мечтала бы о каком-нибудь безумце, который призывал бы ее уйти к нему вопреки мнению родных? Нет, Томас был прав, прав. И все же Хелен пока не знала, что ответит ему.       А на следующий день к ним заглянул Генри. Он волновался еще заметнее, чем накануне Томас, его веселость стала нервной, а взгляд, когда останавливался на Хелен — ищущим. Она все-таки отважилась мысленно предположить, что Генри собирается ей сказать, и вечер, довольно пасмурный, точно озарился летним солнцем. Она переживала, что Генри не удастся улучить удобную минуту, но все-таки мать и сестры решили прогуляться по саду, и Генри отправился с ними.       Хелен вся затрепетала, когда они отстали от остальных, и он нежно коснулся ее руки.       — Я люблю вас, Нелли. А вы — вы любите меня?       Она прикрыла зардевшееся лицо платком. Генри, не выпуская ее руки, встал на одно колено и тут же рассмеялся:       — Простите, я тороплю события, а сам еще не подготовил кольцо. Выходите за меня, Нелли. Сделайте меня самым счастливым человеком на земле.       Он улыбался с беспечной, мальчишеской надеждой, и Хелен готова была расплакаться — так была растрогана. Так что же — нужно соглашаться? Она тоже любит его? А как же Томас?       «Не делайте ничего, что не одобрили бы ваши мать, братья и сестры…» Наверняка Томас понимал, что брак с ним родственники Хелен не одобрить не могут; эта фраза была излишней предосторожностью с его стороны. Мать не раз намекала, что считает его более выгодной партией, чем Генри, однако чересчур влиять на выбор дочери не хотела. Но что она скажет, если Хелен все же примет предложение Генри?       — Встаньте, пожалуйста. Генри, я польщена, я благодарю вас…       Он поднялся, и Хелен спешно отвернулась: его огорченного вида она бы не вынесла.       — Но я должна подумать. Простите.

***

      — Нельзя быть такой легкомысленной, Нелли! Ты уже не слишком молода! Так можно остаться старой девой. В наших краях, конечно, немногие невесты могут похвастаться таким приданым, но другие могут оказаться умнее и сговорчивее тебя. Скажи на милость, что мешает тебе выбрать наконец?       Хелен горько плакала, закрывая лицо руками. Ей хотелось сжаться, забиться в угол; она чувствовала себя маленькой девочкой, ужасно провинившейся, хотя не понимала, что же сделала дурного. Всего лишь никак не могла решить, кого же выбрать.       Мать между тем продолжала расхаживать по комнате и гневно отчитывать Хелен:       — Не думаешь ли ты, что старой девой быть так уж весело? Наслушалась разных суфражисток, хотя иные из них сами замужем! А других учат не уважать мужчин. Но в нашей семье таким взглядам не место, мисс! И вы не выйдете из этой комнаты, пока не дадите решительный ответ: кого вы выбрали.       Мать стремительно вышла, лязгнул ключ в замке. Хелен, вся в слезах, упала на постель. Ей было ужасно стыдно за то, что ее так бранили, и она приходила в настоящее отчаяние, понимая: чем больше от нее требуют выбрать, тем сложнее ей сделать это. «Может, довериться жребию? Да кто же так решает судьбу?»       Хелен невольно позавидовала решительности Китти. Уж та не стала бы лить слезы и мучиться неопределенностью! Выбрала бы того, кто больше нравится, и сказала бы ему: «Да». А ведь Хелен явно больше нравился… Генри? Следовало уже хотя бы себе сознаться!       Хелен закрыла глаза, вызывая в памяти его задорную улыбку, горящий взгляд, золотые вьющиеся волосы. Она всегда была очень скромной, строго хранила себя от любых непристойностей, даже от легкомысленных слов, но сейчас дала воображению волю. Представила, как как Генри сильнее, чем дозволено, сжимает ее руки, привлекает к себе и — целует… В груди стало так тесно, что захотелось расшнуровать корсет.       А что будет после свадьбы? Он узнает ее — Хелен поймет, что это такое, когда мужчина знает женщину…       Жуткие слова, ждавшие своей очереди с той минуты, когда Хелен подумала о Китти — а может, и с той самой, когда их услышала — всплыли в памяти, как утопленники в реке. «Первый, кто тебя узнает, лютой смертью помрет».       Глупости, стыдно в такое верить образованной женщине ее круга. Спиритизм — это еще куда ни шло, многие известные люди, которых нельзя заподозрить в нерациональности, им увлекаются, но предсказание какой-то грязной бродяжки… «Но если… Если на секунду представить, что это правда?» Хелен гнала эту мысль от себя, но та упорно, раз за разом, лезла в голову. Ей представлялся Генри в гробу: с потускневшими волосами, закрытыми глазами, бледный, руки сложены на груди… Никогда он больше не засмеется, не расскажет какую-нибудь историю, забавную или по-настоящему интересную. Его отец, викарий, увлекался какими-то историческими изысканиями, и Генри тоже многое о них знал. «И вот это исчезнет с ним вместе, а я буду жить с мыслью, что убила его. Лучше уж остаться старой девой!»       Но Хелен понимала: остаться старой девой ей не позволят. И если проклятие все же тяготеет над ней — хотелось бы не верить, но как же страшно! — любой, кого она выберет, подвергается той же опасности, что и Генри. «А разве это честно? Но как же поступить?»       Хелен понимала одно: рисковать жизнью Генри она не сможет. «Тогда что же — рискнуть жизнью Томаса?»       Она и его попыталась представить, хотя его образ терялся в сиянии образа Генри. Пусть Томас не мог очаровать, слишком мало в нем было души и огня, так безрассудно милых женщинам, а расчета и разума слишком много — он тоже был человеком и на жизнь имел право. «Но ведь мне нужно что-то решать. Тем более, разве с Томасом может что-то случиться? Генри иногда настоящий мальчишка, но Томас такой осторожный, предусмотрительный…»       Хелен почувствовала, что приняла решение.