8. Спасибо, но я предпочту остаться здесь

      Шрам боится засыпать.       Во снах ему приходиться все время бежать, пытаясь не оглядываться на тени, которые каждый раз преследовали его. Ему приходиться спасаться, прятаться, бежать, что есть мочи, искать выход из этого злосчастного места дабы хоть немного побыть в тишине.       И вот, еще немного, и он выберется отсюда, сможет сделать глоток свежего воздуха, но вместо этого просыпается в холодном поту, тяжело дыша.       Вокруг те же холодные, темные стены, и тот же мягкий, теплый свет от лампы. Он украдкой смотрит на дверь напротив, словно думая, что кто-то за ним подсматривает, что кто-то может видеть, насколько он беспомощный, как его собственные мысли поглощают его, съедая, не оставляя после себя ничего, даже малейшей, седой волосинки.

…ведь даже в сознании он продолжает чувствовать себя сгнившим и сломленным.

      Первый ждал. Долго ждал. Кого ждал? Возвращение того паренька в красных лосинах и забавной шляпой.       Да, он находил забавным не только шляпу, но и самого клона в целом. Добродушный, вечно пытается всем помочь и вечно отхватывает. Точнее отхватывал. От самого Красного. И не раз.       Он сжал свои губы, опуская взгляд с двери на свои ноги.       Он был безэмоциональным, слишком жестоким по отношению к ним, и начал понимать это только сейчас.       Настоящий лидер такого бы не допустил.       И речь идет даже не о том самом "идеале" лидера, что идет нога в ногу с командой, нет, совсем нет. Речь идет о Шраме. О настоящем Шраме.       Мысль о том, что он всего лишь копия другого клона, било по его самолюбию как никогда. Ладно еще быть клоном живого человека, но быть клоном другого клона, который сделал намного больше, чем ты, спас больше, чем ты, мастерил какие-то приблуды, чертил чертежи, а ты в силах разобрать только их малую часть. Ты пытался сделать что-то, что сделал он. Но у тебя ничего не входит.       Ты просто пустышка.       Шрам усмехнулся. В чем-то этот клон в подтяжках был прав. Он по своей сути никто, без прошлого, без воспоминаний, без понимания кто он такой и что ему нравится. У него есть только цель, насильно вшитая ему в голову.       Быть лидером.       Вести клонов за собой.       Не мешать ученому по имени Том Эдисон.       По коже пробежался неприятный холодок, и ухмылка спала с лица Первого. Кто такой, черт его дери, Том Эдисон?

***

      В этой комнате не было ни окон, ни часов, и время, что Шрам провел в этом месте, оставалось для него неразгаданной тайной.       Сначала он пытался отслеживать время по приходу Эля, которого то-ли заставляли приходить к нему, то-ли он приходил сюда исключительно по своему желанию, чтобы принести ему тарелку каши или воды. И если в первое время он еще мог отслеживать сколько здесь находиться, то уже через несколько дней забил на эту затею, понимая, что тот наведывается как ему вздумается. Но и это неудивительно – любимым занятием Первого стал сон, особенно когда он уставал от собственных мыслей, а будить его Эль не хотел.       Нет, не боялся, даже не спешил уходить, совсем наоборот. Он садился у стенки рядом с дверью, ставя возле себя поднос с едой и терпеливо ждал, а когда видел что тот просыпается, поднимался и делал вид, что только пришел.       Зачем оставаться?       Чтобы побыть с лидером немного больше.       Ну и чтобы уклониться разговоров по поводу его убийства, засиживаясь в этой комнате подольше.       Джеймс после того раза так и не навестил его. Ему было больно смотреть на лидера, было больно принять решение, касаемо его жизни, поэтому он оттягивал этот момент настолько, насколько мог.       А зачем делать вид, что только пришел?       Эль видел, в каком состоянии он находится во время и после сна, и узнал он об этом совершенно случайно, заходя именно в момент "припадка".       Он пытался поговорить об этом, но без толку. Шрам просто отказывался рассказывать о своих чувствах, отказывался открываться. Отказывался принимать факт того, что ему нужна помощь.       Поэтому было принято перестать расспрашивать, на время, до, так называемых, «лучших времен».       Эль поднялся, держа в руке металлический, потрепанный кусок металла который служил подносу и, аккуратно приоткрыв дверь, громко захлопнул за собой. Это вышло намного громче, чем он хотел.       Заключенный тихо промычал от головной боли, медленно открывая глаза. Он уже по привычке двинул руками, чувствуя привычную боль в кистях, которая доходила чуть-ли не до его спины.       – Добрый вечер, Шрам.       Поздоровался Эль с привычной, мягкой лыбой.       Он улыбался всегда. Вот всегда. Постоянно, когда в его поле зрении ошивался какой-либо клон, да даже обычный, противный таракан, Эль-Бобо улыбался. Это бесило Шрама, и заставляло чувствовать себя лучше одновременно.       Тореадор кинул взгляд на деревянный стул, стоящий в углу. Он появился здесь не так давно, чтобы ему самому было удобнее. Скажем, выпросил у Джеймса лишний стул из кухни после долгих уговоров и заключения от Эля «Я хозяин этих сковородок, а значит и судьбою стула распоряжаться мне».       – Как у тебя дела?       Первый внимательно смотрел за движениями клона, за тем, как он пододвигает стул с неприятным скрежетом поближе к нему, совсем аккуратно, чтобы не опрокинуть поднос находящийся во второй руке.       – Уже вечер?       – Скорее ночь, одиннадцать часов, – беззаботно ответил тот, присаживаясь и беря тарелку с едой в левую руку, а вилку – в правую.       На тарелке вместо привычной овсянки красовалась пшеничная каша с тунцом в томатном соусе. И судя по зеленоватому цвету рыбы, она была из тех запасов, про существование которых не забыла разве что плесень.       – И почему ты здесь? – Шрам глянул на рыбу, сглатывая. Выглядела она, мягко говоря, плоховато, но при этом приятный аромат еды затуманил голову настолько, что было уже начхать, что именно попадет ему в рот. – Отбой-то в девять.       Эль-Бобо опустил вилку в кашу, набирая на нее немного вязкой, скорее даже пластилиновой крупы и поднося к чужим губам.       Первый с неким недоверием посмотрел в голубые глаза, а затем и на вилку. Пока каша находилась в тарелке она выглядела намного лучше.       – Давай, – поторопил он, – не в первый раз же.       Вздохнув, Шрам все же осмелился открыть рот.       Пшено по консистенции напоминало пюре, немного горячее пюре, словно специально для него подогрели. Да даже рыба, не смотря на свой оттенок, совсем не потеряла вкус, прекрасно сочетаясь с томатным, кисловатым соусом.       Он стал уплетать еду, настолько быстро, что Эль даже не успевал просто опустить вилку обратно в тарелку, чтобы не встретить этого умоляющего добавки взгляда.       – Насчет отбоя, – резко подал голос Эль, когда Шрам, наевшись, стал пережевывать медленнее, – Джеймс сегодня отсутсвует.       – В смысле? – с набитым ртом спросил тот.       – Он то на базе, просто в другой ее части. Там произошла какая-то проблема с трубами, из-за чего Рад стал получать меньше… Чего он там должен получить.       – Рад?       – Рад, – повторил тореадор, – ты ведь помнишь Рада?       Эль опустил тарелку на поднос, с надеждой рассматривая лицо лидера.       Он уже не раз задавал вопросы по поводу некоторых моментов связанных с "прошлой жизнью", о Бобах, о спасенных, иногда даже проскакивал вопрос о "настоящем" Шраме. Он не знал, в какой именно момент времени тот решил, что он не настоящий, поэтому чтобы не продолжать эти мрачные мысли просто переводил тему или расспрашивал о нем самом, намекая, что настоящий Шрам сидит прямо в этой комнате.       – Честно говоря, нет.       Красный понимал, что хуже уже быть не может. Он был готов к смерти, поэтому ему было не важно, что уже отвечать. Вот хоть сейчас иди и отсекай ему голову – вот настолько он был не против.       Тореадор с легкой полуулыбкой опустил взгляд на тарелку, начиная задумчиво перемешивать крупу.       – Вы с Радом были очень близки, – с заминкой начал Эль, не будучи сильно уверенным в своем решении говорить эту информацию, – но после того, как между ним и еще одним спасенным произошла какая-то стычка, из-за чего тот сильно пострадал, ты посадил его в капсулу, которая должна вылечить его от радиации.       – Вылечить от радиации? – со смешком переспросил Шрам.       Он понимал, что эта капсула не создана для лечения от радиации, да и вообще не создана для того, чтобы лечить. Но если это знает он, то насколько велика вероятность, что это знал тот, "Настоящий"?       – Ага, – кивнул Эль, а затем показывая глазами на тарелку, – будешь еще?       – Ты сам в это веришь? – увидев вопросительный взгляд тореадора, он продолжил. – Ты веришь, что эта банка способна на то, что ты сказал?       – Нет. Но я верю, что ты в это верил.       Шрам отвел глаза в сторону, смотря в пустоту, куда угодно, лишь бы не видеть этот мечтательный и ностальгирующий взгляд.       Он был потрясен тем, насколько Эль доверял ему. Да даже остальные члены команды. Они возвышали Шрама как бога, молились ему, верили, что тот сможет спасти всех и покончит с Диктором. Устроит революцию, и они смогут вздохнуть спокойно. Все полагаются на него, словно он единственная надежда.       – Я хотел тебе кое-что предложить, – начал Эль-Бобо, обхватив пальцами края подноса. – Я хочу помочь тебе сбежать.       – Прости? – клон повернулся поднял бровь, изображая полное непонимание.       – Я освобожу тебя и ты сможешь сбежать, – повторил он. – Джеймса еще долго не будет, это должно сработать.       – Ты сейчас серьезно?       Уголок губы приподнялся, и Шрам невольно хмыкнул, сдерживая нервный смешок.       – Ты предлагаешь мне сбежать? С чего бы?       – Да, – кивнул Эль, смотря в глаза лидера, – потому что я уверен, что ты наш Шрам, и что ты, я не знаю, может головой ударился и все забыл, или что похуже. Но я знаю – ты точно "настоящий".       Красный опустил лицо вниз, тихо посмеиваясь и отрицательно качая головой. Он, конечно, знал что Эль самый добродушный клон, которого только можно представить, но чтобы он пошел против Джеймса?       Не-ет. Не ради него.       Но тогда почему смотрит на него как умоляющий щеночек, ожидая ответа?       – Нет, спасибо, но я предпочту остаться здесь.       Тореадор застыл, приоткрыв губы и скользя глазами по морщинкам на чужом лице. Как нет? Он продумывал этот план так долго, а Шрам, вместо того, чтобы просто воспользоваться случаем и последовать его инструкциям, решил остаться? Остаться здесь, в этой крохотной комнатушке, будучи привязанным к стулу и терпеливо ожидая своей смерти?       – Но… – Эль пытался прийти с мыслями, стараясь найти вариант который поможет как можно мягче заставить Шрама прислушаться к нему, – Но почему? Другого шанса может и не быть, если Джеймс придет на еще один допрос, ты можешь его не пережить!       Он пытался сдерживаться, но с каждым новым словом его голос стал походить на крик, сравнимый с безысходным воплем.       – Почему? Почему, Шрам?!       Шрам слушает Эля молча, не шевелясь. В его взгляде мелькает что-то темное – раздраженность, усталость или, может, отголосок той боли, от которой его пытались спасти.       Он чуть сжимает пальцы, но быстро ослабляет хватку. Сейчас не то время, чтобы поддаться эмоциям.       – Хорошо, я выберусь, а что будет дальше? – его голос звучит ровно, но в нём есть едва уловимая грубость. Он медленно переводит взгляд на клона, который, кажется, вот-вот заплачет. – Бродить по полям? Прятаться на складе BOBSOC? Что?       – Но это ведь намного лучше, чем быть запертым здесь!       – Послушай, Эль, – остановил его первый, выпуская из легких оставшийся воздух, – спасибо, что ты пытаешься мне помочь, но пойми: я не ощущаю себя тем, кого вы вспоминаете говоря о моих "подвигах".       – Нет, не смей! – Эль резко поднялся со стула, совсем забывая о подносе на его ногах и сделал шаг. – Ты не умрешь, я не дам им убить тебя!       Металлический пласт с глухим стуком ударился о каменный пол, разносся вместе с голосом тореадора режущий слух лязг. В ту же секунду на полу оказалась и тарелка с остатками еды, разлетаясь на несколько осколков и оставляя красноватые капельки от соуса.       – Я не верю, что тебя подменили! Я не верю во все это! Да, ты изменился, но это не означает что ты не настоящий! Даже если ты клон Шрама, ты остаешься клоном, ты остаешься нашим братом!       Сказав это, Эль внезапно встал перед Первым и схватил его за плечи, сжимая их до побелевших костяшек. В отчаянии он встряхнул его, словно пытаясь вытряхнуть из него сомнения, вбить в голову свои слова. Его голос дрожал, а вера в собственные убеждения таяла с каждым произнесенным словом.       – Эль, прекрати! – Шрам подался вперед, настолько, насколько позволяли ремни. Он широко открытыми глазами смотрел на красное лицо испанца, по щекам которого текли целые ручьи из слез, а брови свелись к переносице. – Хватит, все! Пойми, ты цепляешься за прошлое. Того Шрама больше нет.       – Нет, это неправда!       – Послушай, – он почувствовал, как чужие пальцы пронизывают его плечи сильнее, заставляя сморщиться, – я не тот, кого ты помнишь. Я просто…       – Ты не пустышка! Слышишь?! Ты – не гребанная пустышка! – Эль резко опустился коленями на пол. Его ладони поползли вниз, по груди Шрама, обводя его живот и останавливаясь у бедер, хватаясь за края красной жилетки. – Ты не пустышка…       Он не замечал, как тонкая боль расползлась по коже, как осколок тарелки врезался в его колено. Его ноги его не держали, а голос, совсем недавно сорвавшийся на крик, перешел на тихий шепот. Но это все не имело значения, сейчас важно только одно: достучаться до брата.       – Не слушай то, что говорит Перец, забудь об этом..! – Эль не мог поднять голову, не мог заглянуть в глаза лидера, боясь увидеть в них лишь обреченную на погибель пустоту. Его слезы капали на каменный пол, окропляя осколки. – Я просто не знаю как тебе помочь…       Красный отвел взгляд от темной макушки напротив. То чувство в груди, что он пытался подавить, исчезло, и вместо него медленными, размеренными шагами входит странное, неприятное ощущение.       Тореадор больше ничего не говорит, и это молчание, прерываемое громкими всхлипами и сбивчивыми, сдавленными вздохами давила на Шрама. Впервые за долгое время он ощутил что-то, что было близко к чувству вины. Оно таилось где-то в глубине, как нечто нераспознанное, словно неестественное для него состояние.       Тишина растянулась, холодная и давящая, словно каменные стены сдвинулись ближе, сжимая их в этом узком пространстве.       Но он ни сказал ни слова.