11. Между строк

      Шрам разгуливал по запыленным коридорам, где на потолке и в углах растянулась старая паутина. Плитка под ногами то и дело потрескивает, будто протестуя против его шагов. Воздух здесь застоялся, пахнет сыростью и ржавчиной, словно само здание постепенно разлагается вместе с его мыслями. Иногда он останавливается, опираясь о холодные, шершавые стены, чтобы передохнуть. Нога постепенно заживала, возможно, к концу недели и оправится.       Спокойно сидеть в лаборатории он не мог. Все это – металлолом в виде сломанных запчастей роботов, неработающих пушек и камер не давали ему вдохнуть полной грудью, чтобы не почувствовать запах чего-то до боли знакомого. Запах крови, обиды, первого созданного оружия и первого "трупа", который все еще продолжал бороться за право своего существования. Запах первой революции, смешанный с ледяным воздухом, пробирающий его до самых костей. Запах отчаяния.       Он все время чувствовал себя на грани, на этой тонкой грани между реальностью и иллюзией. Он оглядывался на братьев – все они были копиями друг друга. Одеты по-разному, разговаривают по-разному, но было в них что-то общее. В их присутствии всегда было нечто странное, нечто холодное, будто они знали его больше, чем он сам себя. Но даже так он осознавал, что никто не верил ему. Он понимал, что никто не слышал, как его мысли расползаются, как их паранойя проникает в каждую клеточку его сознания.       Эхо странных голосов ползет по стенам, заполняя комнату липким шепотом. Они звучат то насмешливо, то приглушенно, будто пробиваются сквозь толщу воды. Голоса клонов, Тома, его собственного, но с чужими интонациями, с нотками чего-то незнакомого. Они шепчут, твердят одно и то же: все это ложь.       Шрам бы сбежал, он жаждет убежать, скрыться, вдохнуть воздух, в котором нет этих голосов. Но он не может. За ним следят. Всегда. Он слышит шаги – легкие, почти неслышные. Чувствует взгляды, тянущиеся к нему из-под закрытых дверей, из-за углов. Но стоит обернуться – пусто. Тишина. Только комната, в которой даже воздух кажется застывшим.       Зелено-серый, потрепанный диван стоит посреди этого безмолвного хаоса. Его ткань выцвела, в швах скопилась пыль, а на правой ручке белеет заплатка. Кусок ткани пришлось наспех пришить, чтобы закрыть разрез от кухонного ножа. Последствия очередного приступа Шизо.       Передвигаться становится все труднее. Холодный ветер бьет в лицо, пронизывая кожу, а костыли скользят по рыхлой, неровной земле, проваливаясь вглубь почвы. Но Первый этого почти не замечает. Он все еще затерян в своих мыслях, блуждает в лабиринте воспоминаний, пытаясь понять: почему перед глазами снова и снова вспыхивают образы мертвых клонов? Откуда появился этот второй очкарик? Почему его лицо кажется таким знакомым, но память упрямо отказывается впускать детали?       Все это – его прошлое. Или то, что пытается притвориться его прошлым. Прожитая, фальшивая реальность, собранная по кускам. Но этот фрагмент новый. Ранее он его не видел.       Кто-то касается его плеча. Нет, даже не просто дотрагивается кончиками пальцев, кто-то с уверенным хлопком опускает свою ладонь на его плечо. Знакомый жест.       – И что мы тут делаем?       Шрам поднимает голову. Ну конечно.       Перед ним стоит Флэш, улыбаясь так, будто только что поймал его с поличным. Он крепко вцепился в него, будто боясь, что тот вот-вот шлепнется на землю.       Клон в маске был единственным, кто вел себя по-человечески. В отличии от остальных он никогда не смотрел на него с настороженностью, не старался обходить его. Он был ему другом. Близким другом. Другом, который всегда был рядом, готовый выслушать его переживания, ответить на все вопросы и помочь избежать лишнего внимания.       – Джеймс же запретил тебе выходить, а ты вон, забрался черт куда, – Флэш взмахнул рукой, указывая на окружение.       Они стояли недалеко от базы. Шрам бросил взгляд на засохший кустарник, тонкие ветки которого зацепились за липучки на его ноге. За плечом друга возвышалось знакомое, серое здание в несколько этажей, словно напоминание о том, что он еще не скоро сможет оказаться за его порогом.       – Снова не сидится на месте, да? – Флэш ухмыльнулся, голос его стал тише, словно он боялся отпугнуть лидера своим вопросом.       Первый медленно перевел взгляд на него. Красные глаза изучающе пробежались по знакомым чертам, вглядываясь в эмоции, скрытые за серой маской.       – Что ты здесь делаешь?       – Тебя ищу, а что же еще? – Шустрик улыбнулся шире, будто это было очевидно.       – Только вот вышел ты явно не из базы, – он нахмурился, наклоняя голову в сторону и бросая короткий взгляд за спину. – Подошел спереди.       Флэш на секунду замер, но затем беззаботно пожал плечами.       – Хотел тебя напугать, вот и пошел в обход, – он усмехнулся, но в его улыбке скользнуло что-то неловкое, словно он и сам не до конца верил в собственное оправдание.       Шрам скосил взгляд на Флэша, но ничего не ответил. Ветер холодил кожу, проходился по его голым рукам, будто невидимые пальцы осторожно скользили по нему, пробираясь под одежду и оставляя за собой след тревоги. Он видел это лицо сотни раз, и был уверен, что увидит еще столько же.       Первый сделал шаг в сторону базы, но затем замер. Он не хотел возвращаться. В стенах базы было слишком тесно, слишком громко, пусть даже никто не произносил и слова в его присутствии.       – Ты ведь следил за мной?       Клон ухмыльнулся. Он не отрицал – врать ему было бессмысленно. Красный все знал. Успел догадаться.       – Было интересно как далеко ты зайдешь.       – Интересно, значит, – задумчиво произнес Первый. – Занятно. Не избегаешь меня, не допрашиваешь. Почему?       Флэш пожал плечами, засовывая замерзшие руки в карманы голубой жилетки.       – Может, потому что я знаю тебя дольше? Или просто потому, что не хочу терять еще одного брата.       В груди, скрытой за мятной, легкой футболкой, что-то дрогнуло. Тихо, почти незаметно, но ощутимо, как треснувшее стекло под тяжелым камнем.       Шрам отвел взгляд, словно не хотел, чтобы клон увидел мелькнувшее в его взгляде что-то… лишнее. Как будто слова друга вскрыли приятную глазу коробочку, в которой находилось что-то гнилое, что-то, что он пытался игнорировать.       Еще одного брата.       В голове вспыхнули отчаянные крики, багровые вспышки, как чужие руки, покрытые в черную, неприятную кожу сжимают чью-то шею.       Кто? Почему?       Перед глазами открылось то, что не могло быть правдой. Под ним лежит Флэш, бледный, недвижимый, ногти впились в плоть его предплечий, оставляя алые дорожки, которые будто горели. Его маска сползла набок, и под ней–       Шрам моргнул, стискивая зубы, стараясь оттолкнуть видения.       – Не хочешь терять… – хрипло выдавил он, прикрывая глаза, – думаешь, я хочу?       Он попытался улыбнуться, надеясь, что сумеет изобразить что-то легкое и доброе, но улыбка вышла кривой и натянутой. Нереалистичной.       – Пойдем, а? – мягко сказал клон, легонько подталкивая брата в сторону базы.

***

      Тореадор сидел на краю кровати, сосредоточенно проводя точильным камнем по клинку. В свете настольной лампы, сталь блестела холодно, ровно, отражая каждое движение его рук.       В комнате почти ничего не изменилось, за исключением второй кровати. Когда-то Эль просил поселить к нему Шизо, чтобы тот не чах в своей крохотной, темной спальне, свет в которой не включал, наверное, с момента когда его туда перевели. И отказать таким умоляющим глазам было не под силам даже лидеру, и он почти согласился. Почти. Но в тот же день, когда он собирался сказать об этом, Шизо напал на Эля. Свыкнуться к вечно теряющимся вещам еще можно было, но вот идея каждый день просыпаться от угрозы быть убитым самым нелепым из возможных предметов быстро потеряла свою привлекательность.       Первый скользнул взглядом по аккуратно застеленной кровати, а затем и на прикроватную тумбу. На ней лежало много книг. Больше, чем у Джеймса когда-либо было. Интересно, новенький действительно так сильно любит читать, или просто пытается спрятаться за буквами и картинками?       – Присаживайся, – негромко предложил Эль, не отрывая взгляда от шпаги.       Шрам, задержавшись у входа, едва заметно поежился, но все же прошел дальше. Теперь он мог сильнее опираться на правую ногу – неприятно, но терпимо. Ходить без опоры хотелось намного больше, чем просто сидеть и ныть.       Он сел рядом, поставив костыли между своих ног и оперевшись на них локтями, а затем наклонил голову, слушая ритмичный, завораживающий ритм заточки.       – Как ты себя чувствуешь? – наконец спросил клон. Мягко, но что-то выдавало в нем сдержанность, словно он пытался не дать беспокойству просочиться наружу.       Первый чуть дольше, чем следовало, молчал, словно проходился по списку своих симптомов, чтобы точно определить как именно он себя чувствует.       – Неплохо, – наконец отозвался он, а после, отрываясь от костылей, добавил: – Я хотел спросить о нем.       Эль замер на долю секунды. Точильный камень на мгновение повис в воздухе, после чего его аккуратно положили на деревянную тумбу.       – Ты про другого Шрама?       – Да. Расскажи о нем.       В голосе Красного не было явной настойчивости, но напряжение в линии плеч выдавало его заинтересованность. Он не знал, кого именно хочет увидеть в описании – копию себя, чужое отражение или кого-то совсем другого, того, кого никогда не видел прежде. Будь-то идеально спроектированный робот или натянутую на клона маску. Он хотел с ним познакомиться.       Шпага плавно легла на колени Эля. Он пытался подобрать слова, задумчиво проводя подушечками пальцев по лезвию.       – Он похож на раненного зверя, – осторожно начал он. – Все время ищет помощи, понимания… Но даже так он не доверяет никому, даже себе.       – Почему? – Шрам склонил голову, изучая чужие пальцы.       Тореадор усмехнулся, но в этот раз в его усмешке не было привычной легкости, скорее лишь скрытая горечь. Что-то, что тяжелым грузом ложилось ему на душу, но так и не находя выхода наружу.       – А сам как думаешь?       Лезвие в руках дрогнуло, невесомо проходясь по коже.       – Такое ощущение, словно ему кто-то сказал о твоем существовании, пока меня не было, – Эль вставил шпагу обратно в ножны, после чего аккуратно положил ее на кровать, – и теперь он… еще больше сомневается.       В комнате на миг стало слишком тихо. Первый чуть глубже втянул воздух, ощущая, как на его шее медленно завязывают петлю.       – Ты вряд-ли рассказал об этом Джеймсу.       – Я никому об этом не говорил, – признался он, – просто надеялся, что ты поймешь.       И он понимал, к чему тот клонит.       – Ты ведь чувствуешь то же самое, что и он?       В голосе Эля не было обвинения, только внимательная отстраненность. Будто он просто собирал детали пазла, но не знал, хочет ли видеть итоговую картину. И вселенная, словно услышав его молитвы, растягивала ее завершение, спрятав последний, четвертый уголок.       – Ты сам знаешь ответ, – глухо отозвался Красный.       – Но хочу услышать его от тебя.       В полумраке комнаты взгляд небесно-синих глаз казался темнее, чем обычно, а черты заостренней. Свет будто специально выхватывал из его лучезарного облика все самое доброе.       – Я… не знаю.       Шрам ненавидел, как это прозвучало. Его голос дрогнул, еще немного, и пальцы задрожат от ускоренного сердцебиения. Он ненавидел казаться слабым. Колебаться. Он не хотел знать того, кем сейчас является, но его заставляют каждый раз знакомиться со своим новым страхом и новыми увлечениями, которые всплывают в воспоминаниях.       – Но ты ведь чувствуешь, правда?       Конечно, чувствовал. Но он не переживал о своем происхождении, он знал, кем является. Он знал, что когда-то он выглядел нормально, и под этим "нормально" он подразумевает парнишку со светлыми, голубыми глазами, детскими и наивными чертами, которым еще не удосужилось просыпаться от боли, которому не нужно было марать руки в крови, лишь бы спасти брата. Он хотел вернутся в то время, когда ему не нужно было ни о чем переживать, слепо доверяя человеку по ту сторону экрана и, наконец, вдохнуть газ поглубже, чтобы он полностью заполнил его легкие. Он просто не хотел жить.       Регулярные вопросы, взгляды, жесты, тембр голоса – он снова стал ощущать все это. Шрам словно вернулся обратно в ту серую комнату, раздирая пальцы в кровь, чтобы вылезти наружу, шагая по твердому грунту босыми ногами, держась за бок, лишь бы из раны не текла кровь. Он ненавидит это возвращение.       Они умирали. Много. Часто. Иногда умирал он, но, скорее, в переносном смысле. Умирал и снова находил себя в маленькой, темной комнатке. Под капельницей, с перевязанными ранами, со странным, металлическим привкусом во рту. И он вновь видит их, разговаривает с ними, в ожидании наконец проснуться и обнаружить себя в мягкой постели, пройтись по белым коридорам, отражающим холодный свет ламп, а затем завернуть за угол – туда, на кухню. Чтобы увидеть его, держащего чашку с черным, сладким чаем.       Красный не рассказывал им о том, что происходило в здании BOBSOC. Они сами решили, что он ничего не помнит и его нужно оставить в покое до лучших времен. Он знал что будет, если расскажет о своей совместной работе с их врагом. Даже если с добрыми намерениями. Даже если тот его предал.       Он знал, что эксперименты проводятся в благих целях, чтобы проявить способности клонов, разыскать схему Икса, а затем и спасти Роберта и мир от гибели. Но даже не смотря на эти знания, он чувствовал себя преданным, снова доверившись этому лживому ублюдку. Он продолжал ненавидеть Тома. И чем больше он ненавидел его, тем сильнее начинал ненавидеть самого себя. Он хотел убить себя за то, что этот ученый заставляет чувствовать себя лучше рядом с ним. Он больше не мог жить без него. Без его голоса, регулярных издевок и лживых «прости», таким приторно-обеспокоенным голосом, словно ему и впрямь было дело до самочувствия изнуренного клона. Хотелось вновь ощутить тепло.       Шрам сжался. По всему телу резко пробежал холодок. Взгляд пал на окно, но оно оказалось закрытым.       – Это неважно.       – Это важно, – спокойно возразил Эль. – Я просто хочу помочь тебе, Шрам.       Первый почувствовал, как его губы на мгновение дрогнули. Было что-то больное в том, чтобы слышать свое имя из его уст.       – Ты ведь хочешь что-то взамен, да? – с грустной усмешкой спросил он, медленно поднимая голову.       Эль раскрыл веки, смотря на клона максимально нескрываемым удивлением на лице.       – Я не прошу ничего взамен за свою помощь.       – Но ты что-то хочешь.       – Обещания.       Шрам хмуро сузил глаза.       – Какого?       – Что ты не навредишь ему.       Он не понимал, почему Эль-Бобо так печется об этом «Шраме». Нет, разумеется, он печется о всех, но с такой надеждой в голосе говорил только о нем. С такой заботой, нежностью. Неужели ему настолько плохо?       – Не могу обещать того, в чем не уверен, – Первый медленно выдохнул, несколько секунд глядя в пустоту перед собой, прежде чем опустить голову вниз, на костыли.       – Тогда просто… подумай об этом.       Эль и не ожидал другого ответа, но этим глазам хотелось доверять. В них мелькнуло что-то… понимающее.

***

      Завтрак.       Вокруг него сидят восемь клонов. Они сидят молча, их лица застыли, заметно лишь слабое шевеление губ, когда они пережевывают еду. Еще двое – в заточении. Он никак не мог привыкнуть к тому, что их становится все больше.       Его взгляд скользит по капсуле в углу комнаты. Она переливалась мягким, зеленым светом, но этот свет не кажется ему успокаивающим. Скорее, гниющим. Внутри нее все еще находится клон, и его грудная клетка все также размеренно приподнимается, когда он делает вдох.       Сегодня он встретится со своим отражением, осталось только дождаться вечера. Но это не то, что его беспокоит. Он напряжен из-за тишины. Из-за давящих стен, слабо бьющихся вилок о дно тарелок, голосов, хотя единственное, что можно было здесь услышать, это тихое чавканье и приглушенные глотки дешевого, в третий раз заваренного чая.       Он не чувствует ни вкуса, ни текстуры. Будто жует старый, размокший картон, хотя макароны на вид довольно упругие, политы чем-то, что принято у них называть соусом.       Вдруг, вилка звякнула о тарелку. Звонко, слишком резко. Это заставляет его наконец сфокусировать взгляд и посмотреть вниз.       Тарелка. Внутри нее – бурлящая, рдяная жидкость. К вилке мягко прикасается кусок… чего-то. Темного, пульсирующего и мягкого, словно это был чей-то орган.       Осторожно поднимает вилку, и красная смесь вязко стекает вниз, между металлических зубцов, капая обратно в тарелку. Медленно, словно в замедленной съемке. Затем надавливает на сгусток. Что-то внутри него упруго сопротивляется, но стоит надавить сильнее, как он разъезжается под вилкой, и кровь брызгами разлетается по столу, руке, оставляя несколько пятен на одежде.       Шрам замер. А затем медленно поднял голову на клонов.       Они смотрели на него.       Смотрели, как он с ожесточением давит вилкой в свою тарелку, растирает макароны, хлещет по соусу так, что он летит во все стороны.       А он видел, как они улыбаются. Ехидно. Неестественно. Их рты растянуты слишком широко, будто кто-то разрезал уголки их губ до самых ушей. Они говорят, но он не может разобрать и слова.       И все же…       Их взгляды были полны страха.       Они боятся его улыбки.